Читать книгу ПО УМОЛЧАНИЮ ( Varpunen) онлайн бесплатно на Bookz
ПО УМОЛЧАНИЮ
ПО УМОЛЧАНИЮ
Оценить:

3

Полная версия:

ПО УМОЛЧАНИЮ

Varpunen

ПО УМОЛЧАНИЮ

ЧАСТЬ I. КАК ПОЛОЖЕНО

1. Ещё пять лет

Я проснулся в шесть двадцать. Будильник должен был сработать через три минуты, и мне было досадно, что организм, которому я столько лет объяснял необходимость вставать рано, наконец со мной согласился.

На потолке лежала полоска света от рекламного экрана на соседнем доме. Ночью там показывали море. Теперь по потолку ползла тень автомобиля, которого я не мог себе позволить.

Я выключил будильник, пока он ещё не прозвенел, и взял телефон. Сообщение от банка пришло в четыре утра: очередной платёж по ипотеке прошёл успешно. Почему-то банк всегда поздравлял меня с этим событием. Потом были две новости о напряжённости на границе, предупреждение о возможном падении национальной валюты, три рабочих письма и напоминание о том, что для поддержания здоровья взрослому человеку необходимо спать не менее семи часов.

Я поспал пять с половиной.

Лена, ещё не открывая глаз, попросила поставить чайник. Ей предстояло работать до семи, и она рассчитывала, что сегодня я заберу Машу.

Я открыл календарь. В половине шестого стоял созвон с партнёрами. В половине седьмого — резервное окно на случай, если созвон затянется.

— Постараюсь.

Лена подняла голову.

— Мне надо знать, а не надеяться.

Я передвинул встречу на понедельник. Через несколько секунд пришло уведомление: у трёх участников в понедельник не было свободного времени. Календарь предложил оптимальное решение — сегодня в половине шестого.

— Заберу, — сказал я и положил телефон экраном вниз.

Маша сидела на кухне в носках разного цвета. Перед ней остывала каша, а обеими руками она разглаживала лист ватмана. Там был город. Река начиналась возле библиотеки, огибала вокзал и исчезала под огромным круглым зданием, похожим на пирог.

— Это что?

— Дом потерянных вещей. Если человек что-то потерял, оно появляется здесь. Только всё время переезжает, и надо найти, где оно сейчас.

— А зачем тогда столько дорог?

— Чтобы заблудиться.

Я усмехнулся. Она была серьёзна.

Маша приготовила карточки для новой игры и собиралась к вечеру их вырезать. Я отозвался привычным обещанием, но на этот раз она не соглашалась отпустить меня без точного времени.

Я посмотрел на Лену. Она наливала кофе в термос и сделала вид, что не слышит.

— После ужина.

Маша записала это на обратной стороне листа, рядом с неровным солнцем. У неё была привычка оформлять договорённости письменно. Видимо, семейная.

На парковке сосед с восьмого этажа протирал новую машину. Он когда-то ездил на автобусе и говорил, что автомобиль ему не нужен. Потом у них родился второй ребёнок, потом он сменил работу, потом сам стал рассказывать мне о преимуществах новой модели. У каждого изменения была хорошая причина; я помнил почти все. Сейчас он наклонился к дверце, проверил, не оставил ли тряпкой разводов, и только тогда заметил меня.

Он поинтересовался, когда я собираюсь менять свою машину. Мой довод, что она прекрасно ездит, его только обрадовал: именно сейчас, пока не начались поломки, её можно было выгодно сдать.

Я пообещал подумать. В городе вообще трудно было встретить человека, который не помогал бы тебе подумать о будущих расходах.

Дорога до офиса занимала сорок минут, если ничего не происходило, и час с четвертью, если происходило то, что происходило почти каждый день. Я знал в городе такие места, где впереди можно было увидеть хвост пробки, а повернуть уже нельзя. В них я испытывал особое спокойствие: от меня больше ничего не зависело. На заднем сиденье лежала сумка с формой для бассейна. В декабре я купил абонемент, сходил дважды и с тех пор возил сумку с собой. На рекламном щите возле съезда человек, похожий на меня, только загорелый, бежал по песку. «Начни сегодня». Внизу высветилась цена годового обслуживания спортивного клуба.

На перекрёстке меня обогнал автобус. Через стекло я увидел женщину в красной шапке, которая ела бутерброд, держа его обеими руками. У неё был такой сосредоточенный вид, словно она решала сложную задачу. Рядом стоял мальчик со скрипкой. Автобус тронулся, и они исчезли. Я включил новости. Диктор сообщил, что у людей возникли опасения по поводу новых переговоров на границе. Второй ведущий спросил, удастся ли избежать серьёзных последствий. Первый сказал, что пока неизвестно. Следующие семнадцать минут оба обсуждали, что может произойти, если не удастся. Потом вышла реклама долгосрочных сбережений.

Телефон в подставке завибрировал. Мама. Я не ответил: через двадцать метров предстояло перестроиться. Она перезвонила, и теперь я уже испугался.

Тревога оказалась напрасной. Мама просто не дождалась меня вчера и уже успела решить, что у меня опять давление. Моё возражение, что давление вообще-то у неё, встретила с материнским недоверием. «А у тебя, думаешь, стеклянное сердце?»

Она попросила приехать в воскресенье. Я сказал, что мы и так собирались. Она спросила, печь ли блинчики. Я сказал: «Мам, конечно». В тот момент, когда мы прощались, на панели появилась надпись о входящем рабочем вызове. Я по привычке нажал на кнопку ответа раньше, чем договорил. Мама осталась с половиной моего «целую».

В офис я приехал в восемь без десяти. На первом этаже «Контура» пахло кофе и свежей древесиной: прошлой зимой мы заменили пластиковые панели настоящими, чтобы людям было комфортнее в естественной среде. На стене возле турникетов светилась цифра 87 — уровень удовлетворённости сотрудников. Никто не знал, почему она не менялась вторую неделю.

На своём месте я обнаружил картонную коробку с вещами Олега Петровича. Он стоял у окна с маленькой отвёрткой и снимал с подоконника старый термометр. Термометр показывал двадцать четыре градуса и существовал в офисе, кажется, дольше меня.

— Всё? — спросил я.

— Всё. Сорок два года трудового стажа. В приложении даже медаль нарисовали.

Я помог ему завернуть термометр в газету.

Я спросил о Приморье, куда он давно собирался. Олег Петрович слегка замялся. У Тани болели колени, врач настаивал на операции. Поездку решили пока отложить.

Олег Петрович не жаловался. Он говорил о планах на неделю: купить противоскользящий коврик в ванную, отвезти жену на обследование, разобрать банку с винтами на балконе. Когда-то, в девяностые, он с ней ездил автостопом по побережью. У него даже была карта, на которой они отмечали места ночёвок. Я спросил, сохранилась ли карта.

— Где-то. Надо поискать.

Он прижал коробку к животу. Попросил помочь отнести её к шкафу: в обед отдел собирался устроить ему проводы. Пока мы шли по коридору, он вспомнил:

— Я тебе монитор оставил. У тебя полоска битая. Только кронштейн подтяни.

— Спасибо.

Я вернулся к себе. Олег Петрович обещал ещё зайти после оформления бумаг.

Когда Олег Петрович ушёл в отдел кадров, я минут десять сидел перед его монитором. Потом пришёл Сева, принёс ноутбук и стал рассказывать, что нашёл причину ошибки в расчётах. Ему было двадцать четыре. Он носил толстовки с изображением космических аппаратов и умел работать под музыку, от которой у меня начинала болеть челюсть. В компании он появился осенью и до сих пор обращался ко мне на «вы», когда хотел попросить что-нибудь неприятное.

На этот раз Севе нужно было уйти до четырёх: отец проезжал через наш город, между поездами оставалось три часа. Сын собирался встретить его на вокзале.

Я открыл календарь. На сегодня была назначена сдача отчёта. Можно было попросить его закончить к обеду. Или передать часть работы другому сотруднику. Я мысленно перебрал варианты и почувствовал раздражение: мне предлагалось решать дополнительную задачу, хотя до этого утро шло нормально.

Я разрешил ему уйти при условии, что расчёты будут готовы. Сева попытался узнать, что делать в противном случае. Я ответил привычным начальственным «ты же сам понимаешь». Он больше не спорил.

Сева ушёл. Я снова открыл календарь. В двадцать четыре года мне казалось, что начальники живут по каким-то особым часам. Теперь я был начальником. Часы у меня были обыкновенные.

На обед нас пригласили в переговорную: компания устроила небольшое прощание с Олегом Петровичем. Заказали пироги, пластиковые стаканчики и торт с надписью «Новые горизонты». Торт разрезали до того, как виновник торжества успел снять крышку с коробки. Руководитель эксплуатации произнёс речь о бесценном опыте, отдел кадров предложил сделать фотографию. Олег Петрович улыбался на фотографии так, как улыбался, когда не хотел, чтобы у окружающих возникали дополнительные вопросы.

На столе возле торта лежала раскрытая книга отзывов. Кто-то пожелал ему наконец пожить для себя. Кто-то — уделять больше времени родным. Я долго держал ручку над страницей. Написал: «Спасибо, что научили меня работать». Ниже оставалось место. Я добавил: «Надеюсь, теперь научите отдыхать».

— Этому, голубчик, каждый сам, — сказал Олег Петрович, прочитав, и сунул книгу в коробку.

Мы расходились, когда я заметил, что Сева режет оставшийся торт и укладывает куски в контейнер. Олег Петрович попросил его взять побольше: дома Таня сладкое пока не ест. Сева сказал, что отвезёт отцу.

— Сегодня поезжай, — сказал я. — Отчёт закончу, если не успеешь.

Он удивился, обрадовался и сразу принялся уверять, что всё равно успеет. В ту минуту он мне почему-то особенно понравился. Позже, уже у своего монитора, я принялся искать в программе свободное окно, куда можно было бы перенести его работу. Окно нашлось в субботу. Я поставил встречу с самим собой и почувствовал то самое маленькое удовлетворение, с которым мы обычно решали рабочие вопросы. Суббота была свободной. До этой минуты.

К половине шестого я участвовал в трёх совещаниях, подписал бюджет исследования, поправил график и объяснил молодому аналитику, почему результат, который выглядит слишком хорошо, нужно перепроверять раньше, чем плохой. В 17:23 партнёр написал, что его докладчик подключится через десять минут. Я представил, как Маша стоит в школьном вестибюле с рюкзаком, и закрыл ноутбук.

— Нин, прикроешь? — спросил я у Беловой.

Она подняла глаза над двумя мониторами.

Узнав, что мне надо за дочерью, Нина сразу согласилась подменить меня. Ей нужны были только слайды.

На парковке я переслал Нине файл.

До школы я доехал за двадцать семь минут, хотя навигатор обещал тридцать две. На воротах, за ограждением, дети перебрасывали друг другу снежки, а женщина в оранжевом жилете старалась объяснить въезжавшему водителю, что остановка запрещена. Он спорил, потому что собирался «только забрать». Я узнал в нём отца одного из Машиных одноклассников. Мы никогда не знакомились, но успели несколько раз повздорить в школьном чате: он считал, что родители слишком мало занимаются безопасностью движения, я — что школа не предусмотрела нормальную площадку для высадки. Лично он оказался приятным человеком. Увидев, что я жду, отъехал и махнул рукой. Я махнул в ответ. Десятки страниц переписки завершились двумя движениями рук.

На проходной я достал пропуск. Охранник Пётр Фёдорович знал нас уже четвёртый год, знал и мои привычки. В первый класс я водил Машу сам, затем стал привозить только по пятницам, последние месяцы появлялся, когда у Лены была смена. Он спросил, не заболела ли она. Я пояснил, что работала.

— Ну да, ну да. Вы оба у нас работящие. А Маша сегодня раньше всех работу сдала, — сказал он и улыбнулся. — Сидит ждёт. Никуда не убегает.

Я хотел сказать, что обычно не опаздываю, но вспомнил три пятницы за последние два месяца. Он посмотрел на меня внимательно.

Охранник, видимо, опасался очередной жалобы. После закрытия секций ждать родителей теперь разрешалось только в вестибюле. Недавно кто-то из взрослых пожаловался, что дети бегают во дворе без присмотра. С тех пор им полагалось оставаться под камерами в присутствии ответственного взрослого. «Я не взрослый, видимо», — добавил он.

Пётр Фёдорович усмехнулся. Он бывший водитель, вышел на пенсию, потом устроился сюда, потому что дома было скучно. Я заметил, что он не смотрит на маленький экран перед собой. Он смотрел сквозь стеклянную дверь на детей, которым теперь полагалось играть только в присутствии ответственного взрослого.

В школе пахло влажной одеждой, солёным снегом и тем странным запахом, который сохранился ещё с моего детства: мелом и резиной. Я прошёл к вестибюлю, на мгновение представив, что мне девять лет, я оставил портфель за батареей и знаю, что мама придёт, когда сумеет отпроситься. В памяти осталось не ожидание как таковое. Остался звук двери. Каждый раз, когда она открывалась, я переставал делать всё остальное.

В школе уже мыли пол. Маша сидела на скамейке рядом с охранником и рисовала на обороте рекламного буклета. Увидев меня, она сложила лист вчетверо, а потом поднесла к моему лицу: там была новая карточка для игры. На ней я лежал на диване с огромной короной.

— Это я?

— Правитель дивана. Если попадаешь сюда, пропускаешь ход.

Я рассмеялся. Охранник тоже.

Дома Лена поставила на стол котлеты, которые принесла из кулинарии, и долго рассказывала про мальчика, впервые за три месяца самостоятельно вставшего из инвалидного кресла. Она работала детским реабилитологом. Иногда возвращалась домой с таким усталым, светлым лицом, что мне хотелось спросить, почему наши работы, одинаково утомительные, оставляют в нас столько разного. Но сегодня на половине рассказа у меня зазвонил телефон.

С партнёрами возник вопрос. Они не понимали один из слайдов. Я ушёл в спальню, сел на край кровати и попросил открыть презентацию. К тому времени, когда мы закончили, в коридоре горел только ночник.

Маша не спала. Ватман лежал на её подушке, а вырезанные ею самой карточки были собраны в конверт.

— Завтра? — спросила она.

— Завтра.

Я убрал город на письменный стол и накрыл её одеялом. Она уже дремала, когда я вспомнил про слово «после» на обратной стороне листа.

Я постоял у Машиной двери. Из соседней квартиры доносился смех. Люди, кажется, смотрели телевизор или спорили за ужином. Мы с Леной когда-то тоже собирались по вечерам у маленького экрана, на котором половина фильмов шла с отвратительным звуком. Не помню, в какой момент начали ужинать в разное время. Сначала это было удобно. Она возвращалась поздно, я уходил рано. Потом появились рабочие звонки. Потом мы купили телевизор побольше и перестали смотреть его вместе.

Я пошёл на кухню, достал из холодильника молоко. На дверце висел старый магнит с фотографией: мы втроём стоим на берегу озера, Маша в жёлтой панаме, ещё не умеет нормально говорить. Тогда нас застал дождь, мы заблудились по дороге к машине, Лена потеряла ключи, а я простудился. На фотографии никто не выглядит несчастным. Я не помнил, сколько стоила та поездка. Зато мог с точностью до месяца назвать сумму первого взноса за автомобиль, который мы купили после неё.

На кухонном столе лежали квитанции и бумажный пакет с лекарствами для мамы. Я взял пакет, переставил его ближе к выходу. Потом начал мыть посуду. Оказалось, в раковине всего три тарелки и кастрюля. Работа заняла меньше пяти минут. Когда я закончил, телефон в комнате уже светился. Нина прислала сообщение: «Партнёры довольны. Спасибо за материалы». За эти пять минут я совершил два действия, о которых никому не требовалось составлять отчёт, и получил благодарность за третье, которого почти не заметил.

В спальне Лена сидела с планшетом и проверяла семейные расходы. Мы внесли столько лишнего в ипотеку в прошлом году, что срок сократился на несколько месяцев. Я предложил увеличить ежемесячный платёж со следующего месяца.

Лена возразила: после дополнительного платежа денег на отдых не останется. Моё обещание быстрее закрыть кредит её не утешило.

— А отдых когда?

Я прикинул в уме. Если не менять машину, если сохранятся премии, если не будет серьёзных расходов, если Лена возьмёт ещё несколько смен.

Она придвинула к себе планшет. Мы уже не раз считали, сколько сэкономим на процентах, и сегодня её интересовала совсем другая арифметика: сколько выходных в прошлом месяце я провёл за работой. Ссылки на сроки она слушать не стала, потребовала назвать число.

Я молча пересчитал в уме. Два воскресенья, три субботы. Не весь день, конечно. Некоторые часы я вообще не считал рабочими: просмотрел отчёт, ответил на сообщения, выправил диаграмму. У Лены на работе время фиксировалось иначе. Если её вызывали на два часа, эти два часа существовали, за них можно было получить оплату или взять отгул. Моё рабочее время растворялось по всей неделе, и оценивалось не столько оно, сколько готовность позволить ему раствориться.

— Пять, — сказал я наконец.

— А мне говоришь взять ещё несколько смен.

Я почувствовал себя пойманным. Хотел объяснить, что моя должность другая, что бывают такие месяцы. Она посмотрела на меня без злости.

— Я не хочу, чтобы мы сами не заметили, как у нас будет две работы вместо семьи.

Я закрыл таблицу, потом открыл снова. Красные и зелёные строки казались почти физически осязаемыми, а то, что хотела Лена, в таблице отсутствовало. Не потому, что было менее важно. Просто я так однажды устроил таблицу. В ней можно было увидеть стоимость любой вещи, но нельзя было положить в ячейку вечер, который уже не вернёшь.

— Ещё пять лет, Лен. Потом нормально поживём.

Она отложила планшет.

— Ты это говорил, когда Маша в садик пошла.

Я хотел объяснить разницу между тогда и сейчас. Тогда был другой курс, другие ставки, другая зарплата. Многое действительно изменилось. Объяснение получилось бы убедительным; я зарабатывал тем, что умел убедительно рассказывать людям, почему числа ведут себя именно так.

Но Лена уже легла и выключила свет.

В телефоне банк сообщал, что моя финансовая цель стала ближе. Под цветной полосой оставалось маленькое серое пространство. Я увеличил изображение двумя пальцами, хотя от этого оно, конечно, не сократилось.

2. Кем ты хочешь стать?

В субботу я рассчитывал не выходить из дома. В половине десятого написал Сева: ошибка в отчёте оказалась менее серьёзной, чем мы думали, он закончил основную часть и попросил посмотреть расчёт. Я открыл ноутбук. Лена в коридоре пыталась запихнуть в сумку форму и два яблока; ей предстояло провести внеплановое занятие. Она остановилась возле меня.

Лена с тревогой посмотрела на ноутбук. Я заверил её, что работать буду всего минуту. Лена кивнула: «Вот и хорошо».

Её слова прозвучали без особого доверия. Я прочитал четыре страницы отчёта, отправил замечания и минуту спустя получил ещё один документ, на этот раз из соседней команды. На титульном листе стояла моя фамилия как согласующего. Я уже собирался открыть, когда увидел Машу: она сидела на диване, держала планшет на коленях и не смотрела на него. Обычно она подходила, просила помочь, тащила меня за руку. Сейчас ждала, пока у меня закончится что-то более важное.

На мой вопрос Маша ответила, что ничего особенного не случилось, и великодушно разрешила мне работать дальше. Я поспешил уверить её, что уже освободился.

Она покачала головой, потом спросила, есть ли у меня хотя бы двадцать минут. Мне стало неловко. Не из-за работы. Из-за того, что ребёнок начал разговаривать со мной языком моего календаря. Я отодвинул ноутбук к краю стола.

Маша попросила меня проверить сочинение. Я обрадовался: это было занятие, для которого не требовалось никуда ехать, ничего покупать и даже надевать брюки вместо домашних штанов.

— Только ты не исправляй прямо всё, — предупредила она. — Учительница сказала, должно быть самостоятельно.

На экране школьного планшета был заголовок: «Моя жизнь через двадцать лет».

«В тридцать лет я хочу иметь стабильную профессию в области проектирования городских систем. Я планирую постоянно совершенствовать навыки, приобрести собственное жильё и обеспечить высокий уровень жизни для своей семьи. Для этого я буду ответственно относиться к учёбе и выбирать полезные занятия».

Я перечитал первый абзац. Мне было тридцать восемь, и я не был уверен, что смог бы написать о своих планах настолько определённо. Даже наш сотрудник отдела развития, которого мы между собой называли человеком-буклетом, не выражался так гладко дома.

— А где город с потерянными вещами?

— Это не профессия.

— Отчего же? Можно придумывать игры. Можно рисовать карты. Можно писать книги.

— Профессия должна решать реальные задачи.

Она сказала это без тени назидательности. Так рассказывают, что зимой холодно.

Я перевёл взгляд на правое поле экрана. Там стояли три зелёные отметки: «Конкретность», «Реализуемость», «План действий». Четвёртая, «Индивидуальность», была жёлтой. Рядом со значком улыбчивого существа с четырьмя лапами пульсировало приглашение улучшить текст.

Мне показалось, что за Машу написал помощник, но дочь возразила: текст её, просто сначала он был другой. Программа расспрашивала о желаемом доходе, возможных неудачах и о том, кому понадобятся результаты её труда. Когда Маша не знала, что ответить, на экране появлялись варианты.

Я спросил, можно ли посмотреть первоначальный текст. Маша нажала значок истории изменений, но платформа попросила подтвердить доступ с родительской учётной записи. Я достал телефон. Пароль не подходил, код подтверждения пришёл на старую почту. Через две минуты Маша уже потянулась к стоявшей на столе кружке, а я предложил вернуться к вопросу позже.

На следующий день мы собирались к матери после завтрака. Пока Лена искала подарок для соседской девочки, Маша вытащила из шкафа две куртки и спросила, какую лучше надеть. Одна была зелёной, чуть короткой, другая синей, новой, с капюшоном, который не промокал. Я выбрал синюю. Она вздохнула и надела зелёную.

Оказалось, моего совета она вовсе не ждала: ей было интересно, какую я выберу. О собственном предпочтении я спросил слишком поздно.

Она пожала плечами, словно не понимала, почему очевидные вещи нужно объяснять. Через минуту из коридора послышался её голос:

— Мам, он опять куртки выбирает!

Я улыбнулся. На улице было мокро. Зелёная куртка действительно плохо подходила для такой погоды, но Маша отказалась переодеваться. Лена дала ей зонтик. Когда мы сели в машину, девочка прижалась лицом к стеклу. На тротуаре возле школы висели плакаты о конкурсе детских проектов. «Твоя идея изменит мир». Под лозунгом значились три категории: технологическое решение, экологическая инициатива, социальный проект. Маша прочла их вслух и спросила, считается ли картонная библиотека экологическим проектом. Я начал объяснять разницу между материалом и назначением, потом заметил, что дочь уже отвернулась. Ей, кажется, просто хотелось участвовать.

В машине она рассказывала, как одноклассник Гриша принёс на урок растение, которое выращивал в банке без земли. Учительница попросила представить результат, а он всё время поправлял листочки и не мог начать. Школьный помощник предложил ему план выступления, с которым он справился. Маша с уважением повторяла, что Гриша теперь придумывает проекты лучше всех. Я спросил, хотела бы она сделать проект со своими картами.

Маше хотелось, однако Катя объяснила ей, что от карт никому не станет легче. Они с командой делали приспособление для пожилых покупателей; за такие проекты давали баллы. Я спросил, какая же польза от игры.

— Не знаю. Может, только тем, кто играет.

Я вспомнил, как с Ильёй мы ночами придумывали собственную компьютерную игру. Потратили полгода, так и не закончили, не показали почти никому. Но именно тогда я впервые научился писать программы не потому, что на следующий день требовалось сдать задание. Мы дали игре смешное название, сделали в ней ворону, которая вместо монет собирала ключи, и каждый раз, когда персонаж падал, ворона кричала голосом Ильи. Нам и в голову не приходило выяснять, полезно ли это занятие экономике. Тогда было достаточно, что программа наконец заработала.

Я хотел рассказать Маше об этом. Телефон соединялся с машиной, и в салоне вдруг заиграла музыка. Дочь попросила поставить свою песню. Мы спорили из-за громкости, Лена смеялась. История так и осталась у меня в голове.

Воскресный обед мы проводили у моей матери. Она жила на другом конце города, в той самой однокомнатной квартире, где прошло моё детство. На кухне сохранился шкаф с маленькой вмятиной: мне было восемь лет, когда я, испытывая самодельный арбалет, прострелил фанерную дверцу. Мать утверждала, что дверца держится лучше нового шкафа у её соседки.

Маше она дала старую коробку с пуговицами, и внучка выложила на клеёнку целый город. Красная пуговица стала пожарной частью, прозрачная — стеклянной башней.

Потом Маша убрала прозрачную пуговицу: башня оказалась слишком близко к воде. На вопрос бабушки, кто установил такое правило, Маша с достоинством сообщила, что в этом городе главный архитектор — она.

123...5
bannerbanner