Читать книгу ПО УМОЛЧАНИЮ ( Varpunen) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
ПО УМОЛЧАНИЮ
ПО УМОЛЧАНИЮ
Оценить:

3

Полная версия:

ПО УМОЛЧАНИЮ

Дома я вкрутил лампочку. Маша обрадовалась: в коридоре, где она рисовала на табуретке, снова стало светло. Ей даже не пришло в голову, что свет мог быть гораздо лучше. Она протянула мне карандаш и попросила нарисовать кота. Я нарисовал — плохо. Она рассмеялась и сказала, что кот похож на бублик с ушами. Мы вдвоём дорисовали ему лапы. Через несколько минут из комнаты позвала Лена, у неё не загружался расчёт по новой квартире.

Я поставил карандаш в стакан и ушёл. Рисунок на табуретке остался незаконченный, кот без хвоста.

* * *

Через несколько дней я встретил в лифте женщину, жившую в квартире рядом с той, которую мы смотрели. Она несла большую коробку, из которой торчали ветки искусственного дерева. Я помог ей донести её до машины.

— Вы, кажется, наверху квартиру смотрели? — спросила она.

— Да. Пока думаем.

— Хорошая квартира. Мы тоже хотели побольше, когда сын родился. Взяли эту, шестидесятиметровую. Теперь сын съехал, а мы всё никак не привыкнем, что места столько.

Женщина попросила меня придержать крышку багажника. Муж её, судя по всему, уже был в гараже. Пока она переставляла коробки, мы разговорились. Звали её Вера. Она двадцать лет работала врачом в поликлинике и недавно перешла на три дня в неделю. Муж, наоборот, брал дополнительные смены, потому что они ещё помогали сыну с арендой. Новый темп жизни ей нравился, но сначала она чувствовала себя виноватой, когда оставалась дома в среду. Пыталась обязательно вымыть пол, сделать покупки, сходить к стоматологу. Если к вечеру не удавалось закончить достаточно много дел, казалось, что день пропал.

— А сейчас? — спросил я.

— А сейчас цветы ращу. — Она указала на коробку. — Эти, правда, пластмассовые. Сын с женой заберут, им на съёмной квартире уют создавать. А на подоконнике у меня настоящие. Не продаю, не лечу ими никого, не делаю из них проект. Стоят и растут.

Я помог закрыть багажник. Вера села за руль, потом вдруг открыла дверь.

— Только вы не подумайте, что я отговариваю. Квартира хорошая. Если вам нужна — берите. У каждого своё. Просто мы, когда брали, думали, что в ней всё будет лучше. А стало больше места, вот и всё. Не хуже, не лучше. Места больше.

Она ещё раз открыла дверцу: вспомнила про коробку со школьными тетрадями на заднем сиденье. Собиралась их выбросить, но муж не разрешал — сын в детстве рисовал на полях ракеты.

Вера достала коробку, показала первую страницу. На ней ракета с тремя носами и подписью: «Мама, это чтобы сразу в три места». Она засмеялась, закрыла тетрадь и убрала её обратно. Я дождался, пока она выедет с парковки.

Дома я спросил Елену, почему она хочет именно третью комнату. Она ответила не сразу. Потом сказала, что устала от необходимости постоянно договариваться с каждым предметом: где разложить медицинские пособия, куда убрать синтезатор, как дать Маше поиграть, не мешая моему созвону.

Я вдруг увидел, насколько удобной была для меня собственная теория о долгах. В ней не оставалось места её усталости. Я мог назвать ипотеку цепью, а она хотела обычную дверь, которую можно закрыть.

Мы подумали, что без переезда можно попробовать переставить мебель. На следующий вечер Лена привела домой знакомого из реабилитационного центра, Вадима, который в свободное время занимался столярным делом. Он осмотрел квартиру, постучал по стенам, промерил рулеткой шкаф и сказал, что между ним и окном прекрасно поместится узкий складной стол. Предложил убрать антресоль, которая съедала свет, и подвесить над Машиным столом полку. Я спросил, сколько будет стоить работа. Он назвал сумму в несколько раз меньше того, что я уже мысленно собирался потратить на мебель в новой квартире.

— Только сам будешь помогать, — добавил он. — Лена говорит, шуруповёрт есть.

Шуруповёрт у меня был. Я купил его в год, когда мы въехали, воспользовался раз пять и потом каждый месяц смотрел на него, заглядывая в кладовую за пылесосом. Вадим не стал выяснять, умею ли я делать мебель. Просто назначил время на следующую субботу. Когда он ушёл, Лена сказала, что ей всё равно хочется новую квартиру. Я согласился. Комната двумя полками не появится. Но теперь между нынешней жизнью и двадцатью годами дополнительного долга обнаружился маленький, вполне реальный промежуточный вариант, которого не было в красивой банковской карточке.

— Смешно, — сказала Лена. — Мы неделю разговариваем с людьми, которые хотят продать нам жильё. И только сегодня позвали человека, который знает, что делать с тем, которое у нас есть.

На следующее утро Вадим прислал список материалов и чертёж. В нижней части листа Лена нарисовала чашку. Я спросил, зачем.

— Никуда не поместилась, — ответила она.

Я решил, что речь о кухне, и убрал чертёж в папку с банковскими расчётами.

Вечером мы снова посмотрели расчёты. Решения не приняли.

4. Успешные люди

Илья Морозов когда-то занимал у меня деньги на проезд. Теперь он приезжал на встречи в машине, которая умела подогревать подлокотники, и рассказывал в интернете, почему деньги должны работать, пока ты спишь. Он был одним из немногих старых друзей, с которыми у меня ещё сохранялись отношения, не сводившиеся к поздравлениям с днём рождения.

Мы встретились в небольшом ресторане. Илья приехал раньше, заказал нам по тарелке супа и договорился с официантом, чтобы над нашим столиком приглушили свет. Ему не нравилось, как верхнее освещение рисует тени под глазами. Он уже не снимал все свои встречи, как в первые годы блога, но привычка видеть происходящее в рамке никуда не делась.

Илья, как обычно, назвал мою работу каторгой, а потом принялся объяснять, насколько мне повезло с заработком. Я, в свою очередь, позавидовал его встречам, поездкам и живым людям вместо таблиц.

— Я сам это сделал.

Он сказал это резко, а потом засмеялся. Я знал, сколько лет он делал это: снимал первые ролики на телефон с треснувшим экраном, жил у отца, монтировал по ночам. В его рассказах о собственной истории ничего не было выдумано, за исключением, пожалуй, того, как легко из неё исчезали люди, без которых он бы не справился.

Мы заказали чай. Илья спросил, сколько у меня осталось работы на ближайшие месяцы. Я рассказал про проект, усталость и неподписанный кредит.

Наши разговоры с Ильёй в прежние годы часто заканчивались спорами о деньгах. Я тогда работал в маленькой компании, он развозил заказы и пытался делать первые ролики. Он жил в общежитии дольше меня, я уже съехал. Однажды он пришёл к нам с Леной на ужин — в куртке, промокшей до воротника, с двумя пакетами хлеба, который забрал из магазина со скидкой. Он положил на стол деньги, возвращал старый долг, и отказался брать их обратно, хотя Лена сказала, что мы не торопимся. После ужина Маша, тогда ещё совсем крошечная, уснула у него на руках. Илья осторожно ходил по комнате, покачивая её, рассказывал, что никогда не держал младенцев. Я смотрел на него и думал: если бы сейчас позвали снимать удачный ролик за хорошие деньги, он, наверное, сначала уложил бы Машу.

Ему удалось стать известным не сразу. Первое время он рассказывал в блоге, как готовить еду за небольшие деньги, где найти недорогую обувь, как починить то, на что не хватает средств. Эти ролики были смешные и очень честные. В одном он показывал, как клеил подошву, объяснял, почему клей нужно сушить, а в конце обувь расползалась от воды. Он смеялся, взрослые люди в комментариях делились своими способами. Через пару лет появились рекламные предложения. Затем деньги. Потом ему объяснили, что подписчикам интереснее смотреть, как человек поднялся из бедности, чем как он продолжает жить в ней.

В старых роликах он показывал, как чинит обувь. В новых — как выбрасывает её, избавляясь от привычек бедного человека. Иногда оба ролика попадались мне подряд.

Илья нашёл выход гораздо быстрее меня. Нужно было масштабироваться: «из найма в себя», упаковать накопленный опыт и продавать консультации, а не часы. Я уточнил, когда именно предлагалось консультировать. Первое время, по его расчётам, следовало использовать вечера и выходные.

Я посмотрел на него. Он действительно не понимал, что в этом и была моя проблема.

На столе завибрировал его телефон. Илья перевернул экран, прочитал сообщение, открыл статистику. Его лицо поменялось так быстро, словно за соседним столом кто-то назвал его неприятным именем.

— Что?

— Да ничего. Ролик не пошёл.

Он набрал кому-то голосовое сообщение. Говорил тихо, но раздражённо: цифры удержания в первые три секунды, неудачный заголовок, заменить обложку. Потом заметил мой взгляд и убрал телефон.

Свои тревоги он называл издержками профессии. В последний отпуск, в ноябре, Илья ездил на острова. Там он снял рекламу гостиницы и несколько роликов для собственного канала; остальное время, как уверял, отдыхал.

Я попытался вспомнить, когда он в последний раз делал что-либо, не думая, можно ли это показать. Мы познакомились в университете, оба жили в общежитии. Однажды ночью пошли искать круглосуточный магазин, заблудились и вернулись под утро с пустыми руками, зато с найденным на остановке сломанным зонтом. Какого-то смысла у той истории не было. Мы помнили её двадцать лет.

— Слушай, а помнишь зонт? — спросил я.

Илья рассмеялся и хлопнул ладонью по столу.

— Мы же потом на нём пытались сушить носки!

На минуту он снова стал тем Ильёй. Телефон завибрировал, он не посмотрел. Потом всё-таки посмотрел.

— Извини. Мне до девяти нужно согласовать рекламу.

На выходе он сунул мне в руку пакет с оставшимся хлебом. «Маше от меня». На парковке прислонился к машине и неожиданно сказал:

— Слушай, я тебя понимаю. У меня в прошлом месяце такая ерунда была. Сидел ночью и думал: что будет, если завтра люди перестанут меня смотреть? Я даже не знаю, куда тогда пойду.

— Ты же можешь остановиться. У тебя накопления.

— Могу. — Он прищурился на свет фар. — Только ты сначала себе это объясни, а потом мне.

Илья действительно зарабатывал хорошо, но за последние годы обзавёлся целым хозяйством: продюсером, монтажёром, администратором, девушкой, которая отвечала на письма, двумя операторами на выездных съёмках. На следующей неделе он предложил заехать к нему в студию — помочь с одной таблицей, потом поужинать. Студия занимала половину бывшего цеха. В первой комнате стоял безупречный письменный стол, на стене висела абстрактная картина, на полках лежали книги с одинаково незаломленными корешками. За стеной находилась другая комната: искусственный камин, плед, кружки, большой серый диван. Я узнал его «дом» из роликов.

— Ты не здесь живёшь? — спросил я.

— Иногда кажется, что здесь.

Он провёл меня в монтажную. На экране молодой парень переставлял куски записи. Слева был кадр, где Илья говорил: «Мне тоже иногда страшно». Справа — фраза: «Ваша жизнь зависит только от вас». Между ними парень ножницами на экране отрезал двенадцать секунд.

Из разговора выяснилось, что монтажёр вырезал слова об отце, который помогал Илье в годы безденежья. Илья попросил воспроизвести запись целиком. Тот эпизод ему нравился, но зрители, по его мнению, до него не досмотрели бы.

Вошла девушка в красном свитере, представилась Милой. Она занималась рекламой и была почти Машиного возраста, когда мы с Ильёй познакомились. Теперь у неё был маленький ребёнок. Пока Илья разговаривал по телефону, Мила показала мне две колонки: обещанные просмотры и фактические. Разница была существенной. Следующая интеграция могла стоить им части гонорара.

Мила объяснила, что обычная жизнь плохо продаёт следующий просмотр: зрителю нужно услышать, что он способен стать необычным, или убедиться, что кому-то хуже. Лучше всего работали обе мысли сразу.

Она произнесла это без цинизма. Просто назвала самые удачные темы. И вдруг достала телефон, включила видео, в котором её ребёнок неловко шагает между диваном и столом. Он делал первые шаги, она снимала, а за кадром кто-то смеялся. Я сказал, что замечательный мальчик. Мила выключила экран.

— Это я никуда не выложила. Мама ругалась. Говорит, у тебя столько подписчиков, а про него ничего нет. Будто я его стесняюсь.

Я спросил, почему не выложила.

— Да просто это наше. — Она сказала это так, словно пыталась оправдаться.

Мы вернулись к таблице. Илья хотел знать, почему люди всё чаще досматривают ролики, посвящённые финансовой тревоге, и всё реже открывают те, где он рассказывает о прошлом. Я объяснил, что пока невозможно отделить изменение интереса аудитории от изменения рекомендаций платформы. Надо сравнить, кому и с какой частотой показывали разные ролики, а не просто количество просмотров. Мила слушала внимательно. Илья крутил в руках карандаш.

Илья вдруг заинтересовался, может ли дело быть не в том, что люди не хотят услышать про отца, а в том, что им редко показывают эту историю. Он спросил, почему так получается.

Я посмотрел на пустой студийный диван. Чтобы выяснить это, надо было знать показатель, которым руководствовалась платформа. Мне такое объяснение было хорошо знакомо. Если люди чаще открывают тревожное видео, то следующий показ будет сделан с большей вероятностью тому, кого оно заинтересует. Не нужно, чтобы кто-то принимал решение отнять у аудитории возможность услышать о чужом отце. Достаточно, чтобы система автоматически выбирала содержание, которое приносит больше измеримого результата.

Илья помолчал, взял телефон и велел монтажёру вернуть в ролик двенадцать секунд. Потом добавил: «Только сделай покороче». Монтажёр кивнул. Мы пошли пить кофе. За дверью кто-то включил свет в комнате с камином, и она мгновенно стала уютной.

Дома я не стал открывать рабочие письма. Открыл социальную сеть, что было почти таким же привычным действием. Женщина в белом свитере спросила, почему после тридцати пяти люди теряют энергию. Мужчина с часами, стоившими не меньше моей машины, объяснил, как перестать мыслить наёмным работником. Мне предложили определить финансовый возраст, пройти тест на скрытое выгорание и приобрести кресло, в котором усталость будто бы переставала существовать.

Я пролистал незнакомого человека, жарившего картошку в саду. У него был простой ролик без музыки. Я задержался на секунду: на сковородке потрескивало масло, ветер шевелил ветви дерева, где-то за кадром звала ребёнка женщина. Потом появилось предложение за двадцать минут узнать, как переехать из города и жить на пассивный доход.

Мне стало смешно. Я закрыл приложение. Через полминуты открыл снова, уже с намерением проверить, сколько времени на него потратил.

Экран показывал сорок две минуты. Я выключил телефон и отправился в гостиную, где Лена смотрела старый фильм. Сел рядом. Спустя несколько минут она положила голову мне на плечо.

До встречи с Ильёй я чувствовал себя вполне сносно. Теперь мне хотелось купить кресло. Наше было целое.

* * *

Во время ужина я рассказал Лене про студию. Она слушала и улыбалась, но когда дошло до вырезанных двенадцати секунд, перестала жевать.

— А ты не думаешь, что мы с тобой тоже так всю жизнь монтируем?

— В каком смысле?

— Показываем Маше, какие мы молодцы. Когда у тебя что-нибудь получается, мы говорим, что ты много занимался. А когда ты на работе до ночи потому, что не умеешь послать кого-нибудь подальше, — мы говорим, что ты очень ответственный.

Я отломил корочку хлеба и долго крошил её на тарелку.

— Ты считаешь, я плохой пример?

— Нет. Просто она видит, что у тебя всё получается. А как ты потом сидишь в ванной и боишься выйти к нам — этого не видит.

Маша прибежала из комнаты за розовыми ножницами. Лена указала на подоконник.

Через неделю Илья прислал мне черновик рекламной интеграции и попросил проверить цифры. Я открыл документ из любопытства. В нём обещали научить людей «выходить из гонки» за четыре интенсивных занятия. Среди преимуществ значилось умение не сравнивать себя с другими, а главным изображением служил мужчина на террасе загородного дома с бассейном. Дом был явно не для людей, которые решили перестать сравнивать себя с другими.

Я написал Илье, что картинка противоречит тезису. Он перезвонил через минуту.

— Андрюх, мы не можем продавать курс с фотографией уставшего человека в хрущёвке. Люди покупают результат.

— Но ты же продаёшь отказ от внешних результатов.

— Я продаю способ перестать от них зависеть. Это разные вещи.

— А почему на картинке бассейн?

Он засмеялся, а потом вдруг замолчал.

— Знаешь, что меня больше всего бесит? — спросил он. — Иногда я снимаю что-то действительно важное. Про своего отца, например. И почти никто не смотрит. А ролик, где я говорю, что бедность начинается в голове, набирает миллион. Мне что делать? Снимать то, что никому не нужно?

Через несколько дней я заехал к Илье. Уходя из студии, я заметил возле лестницы несколько коробок с рекламными товарами. Часть из них была даже не распакована. Мила сказала, что их отдают сотрудникам или отправляют обратно. В одной коробке лежал новый массажёр, обещавший снять напряжение после рабочего дня. Я подержал его, прочёл инструкцию, положил обратно. В другой — набор дорогой посуды, почти такой же, как у нас дома, только крышки были прозрачные. В третьей — ежедневники для людей, которым нужно больше свободы. На обороте одного ежедневника стоял логотип фирмы, сотрудничавшей с нашей компанией. Я не удивился: в этом городе все большие фирмы так или иначе друг с другом работали.

В прихожей Илья догнал меня и протянул пакет.

— Возьми Машке. Маркеры, там пятьдесят цветов. Мы с ними интеграцию не стали делать, не подходят аудитории.

Я поблагодарил. Дома Маша открыла пакет, разложила маркеры на полу и стала читать смешные названия оттенков. «Ванильное облако», «Серая сирень», «Песчаный сон». Ей понравился самый обычный чёрный. Она нарисовала на моём запястье маленькое окошко. Я спросил, почему окно без дома.

— Чтобы смотреть, куда хочешь.

До утра оно не смылось. На работе я всё время замечал его, когда тянулся к клавиатуре.

* * *

Через несколько дней Илья попросил отвезти коробку от него отцу. Сам заехать не мог: два съёмочных дня подряд. Старик жил недалеко от нашего офиса, в панельном доме, где у входа был наклеен номер квартиры, написанный на бумаге. Я поднялся на шестой этаж. Дверь открыл Николай Иванович, в домашних тапочках, с полотенцем на плече. Узнал меня сразу.

— О, студент! А Илюха где?

— На работе. Просил передать.

Он заглянул в пакет. Там лежали прибор для измерения давления, баночки с витаминами и новая куртка. Николай Иванович потрогал ткань. Сказал, что куртка хорошая, только старая ещё ничего. Потом предложил чаю.

На кухне стоял телевизор без звука. Николай Иванович налил чай, спросил, как у сына дела. Я ответил, что прекрасно.

— Я тоже в телефоне смотрю. У него там всё прекрасно. Да смотрю и думаю: это правда хорошо или он работает хорошо?

Я засмеялся. Николай Иванович смотрел серьёзно.

— Он мне такой холодильник купил. В нём подсветка, даже список продуктов показывает. Я ему говорил: не надо, старый работал. Мне-то кто скажет, когда он сам придёт? Холодильник этого не умеет.

На прощание он сунул мне банку своего варенья. Уже в машине я набрал Илью. Тот сказал, что без нового контракта придётся сократить команду.

— Ты только отца не пугай, ладно? Он уверен, что всё хорошо.

— Не пугал. Он сам интересуется.

— Позвоню ему, — сказал Илья и отключился.

Я поставил банку варенья в подстаканник, хотя она туда не помещалась. На внутренней стороне крышки Николай Иванович написал карандашом дату. До дома пришлось дважды придерживать банку рукой.

5. Математика человеческих желаний

Я пришёл в «Контур» в первый раз в 2025-м. Тогда нас было сорок человек, в переговорной стояли складные стулья, а по пятницам директор иногда сам заказывал пиццу. Теперь у компании было три корпуса, и сотрудники, получившие приглашение на внутреннюю встречу, время от времени входили не в то здание.

Впрочем, суть моей работы мало изменилась. Если совсем просто, мы помогали заказчикам не тратить усилия впустую. Допустим, магазину нужно было показать новое предложение людям, которые с наибольшей вероятностью им заинтересуются. Мы брали информацию, полученную в рамках договоров с партнёрами, строили математическую модель и проверяли, насколько хорошо она отличала возможного покупателя от человека, который пройдёт мимо. В хороший день выигрывали оба: магазин не выбрасывал деньги на бесполезную рекламу, покупатель не смотрел рекламу того, что ему не нужно.

Мне нравились именно такие задачи. У каждой была проверяемая цель. В университете я увлекался теорией вероятностей, потому что видел в ней способ говорить о вещах, которых не знаешь, не притворяясь, будто знаешь их наверняка. Жизнь за пределами этого языка представлялась гораздо менее удобной.

У меня был старый файл, который я иногда открывал, когда всё в компании начинало казаться слишком бессмысленным. В нём лежали благодарственные письма от пользователей одного из первых проектов. Мы разработали программу расчёта расходов для людей, у которых деньги уходили раньше, чем заканчивался месяц. Не самая доходная часть нашей деятельности, зато я до сих пор помнил несколько историй. Женщина по имени Полина писала, что впервые накопила на лекарства для матери без займа. Мужчина с двумя детьми наконец научился отделять постоянные расходы от нерегулярных. Нам присылали скриншоты, на которых были крошечные суммы: для большого банка почти ничего, для человека — месяц без звонков от кредитора.

Олег Петрович тогда руководил нашей технической группой. Он настоял, чтобы программа позволяла скрывать ненужные рекомендации и сама ничего не покупала. На совещании один из инвесторов спросил, зачем выключатель, если пользователь может просто проигнорировать сообщение. Олег Петрович удивился.

— Потому что человек имеет право перестать слушать нас. У него телефон свой.

Инвестор посмеялся. Мы тоже. В те годы свобода отключить программу казалась обычной технической функцией, вроде кнопки закрыть окно. Никто не считал её особым направлением работы.

Через несколько месяцев возникла задача понять, сохраняются ли привычки, когда человек перестаёт получать напоминания. Я проводил испытания вечерами, дома, рядом с Леной, которая разбирала учебные материалы. На днях у неё обнаружился пациент, мальчик, которому предстояло научиться пользоваться новой опорой при ходьбе. Она показывала мне записи: пока Лена держала его за локоть, он делал почти идеальные шаги, когда отпускала — останавливался. Это был хороший, наглядный пример разницы между действием с помощью и действием самостоятельно. Я использовал его на презентации, не называя мальчика. Все поняли с первого раза.

Когда Лена отпускала мальчика на середине зала, он останавливался и сердился. Через месяц она прислала мне короткое видео: он дошёл до скамейки сам. Я попросил разрешения показать коллегам не видео, а схему. На ней после исчезновения опоры линия не должна была возвращаться к нулю.

Через восемь лет я уже не мог назвать ни одного проекта, в котором компания заказала бы сокращение числа пользователей в качестве основного показателя успеха. Нам были нужны люди, которые возвращаются. Даже если они приходили за возможностью больше не возвращаться.

На обычном совещании в феврале 2037 года я представлял результаты нашей группы. Партнёр хотел понять, почему показатели продаж росли в тестовом сегменте, а в следующем месяце возвращались почти к прежним значениям. Прежние догадки команды сводились к сезонности, но я видел, что дело в другом.

Я напомнил партнёру, что первая покупка ещё не свидетельствует об изменении привычки. Он тут же предложил добавить удержание. Прежде чем назначать новый показатель, я настоял на определении того, что именно мы считаем успехом.

На этом спор можно было закончить, но руководитель продуктовой группы включил следующий слайд. Это была карта направлений развития «Контура»: торговля, финансы, здоровье, образование. Возле каждого направления стояли маленькие логотипы. Среди них я увидел четверолапое улыбающееся существо со школьного планшета Маши.

— А мы давно с «Траекторией» работаем? — спросил я.

— Третий год. Изолированный контур обработки, детские данные отдельно, — ответил руководитель. — Не твоя зона. Наш инструментарий оценки эффективности у них внедрён.

Я кивнул. Меня удовлетворило бы это объяснение, если бы внизу слайда не стояло знакомое обозначение: «УСП-4». Я попросил увеличить экран.

— Это наш показатель?

— Версия платформы. Устойчивость сформированного предпочтения, четвёртая редакция. Наследуется из общей библиотеки.

Я вспомнил, как придумал самую первую версию. В 2029 году мы работали с приложением, помогавшим людям приобретать полезные привычки. Пользователь ставил себе цель — например, регулярно откладывать часть дохода. Программа отправляла ему напоминания. Заказчику хотелось понять, сохранилась ли привычка, когда напоминания перестали приходить. Я предложил смотреть не только на первое действие, но и на то, как со временем меняется устойчивость выбранного человеком поведения. Мы не могли наблюдать предпочтения непосредственно и пользовались косвенными признаками. Тогда слово «сформированное» относилось к результату, не к намерению разработчика.

bannerbanner