Пациент

Я заметил, что одна страница приклеилась криво.

— У вас тут угол съехал, — сказал я.

Девушка подняла глаза.

— Вижу.

— Можно поправить, пока клей не высох.

— Можно. Но вы же заняты своими карточками.

Её спокойствие меня задело. На работе после такого замечания люди обычно благодарили, даже если знали об ошибке раньше меня.

— Максим, — представился я.

— Лида.

— Давно здесь?

— Достаточно, чтобы знать: если дёрнуть бумагу сейчас, она порвётся. Давайте лучше подождём.

Она указала на стул напротив. Я сел, хотя никто не просил меня помогать. Через несколько минут угол сам расправился под мягким прессом. Я признал, что она была права. Лида посмотрела так, будто услышала неожиданный комплимент.

— Неплохое начало знакомства, — сказала она. — Вы смогли признать поражение из-за одного сантиметра бумаги.

Я хотел ответить, что у меня бывают поражения и посерьёзнее, но вовремя удержался. Вместо этого спросил, что она читает. Она назвала автора, которого я не знал. Я пообещал найти его книгу, и Лида сказала, что обещания проверяются гораздо проще, чем люди думают.

Позже я выяснил, что она находится в женском отделении соседнего корпуса, где действовали свои условия лечения и выписки, и бывает в библиотеке на совместных занятиях по утверждённым спискам. Ей было тридцать. Раньше она работала в городском архиве, любила старые фотографии и ненавидела, когда посетители перегибали документы пополам. О причинах своего лечения она не рассказывала. Я и не спрашивал: мне казалось разумным придерживаться того же правила, которое Сергей установил за ужином.

Однажды я заметил, что из другого отделения женщин приводили и уводили отдельно, а в коридоре сотрудницы сверяли списки. На выходе библиотекарь отмечала время, а сопровождающие проверяли имена; я привык к этой осторожности и перестал её замечать.

На следующей неделе я стал добровольно брать библиотечные смены. Тамара Петровна удивилась:

— Вы же говорили, что карточки — не ваше дело.

— Передумал. Здесь есть система. Её приятно приводить в порядок.

Это была правда, хотя не вся. Мне нравилось знать, во сколько Лида придёт за своим столиком. Мы разговаривали между делом: о книгах, о плохом кофе из автомата в приёмном отделении, о том, почему люди хранят вещи, которыми никогда больше не воспользуются. Она отвечала иногда серьёзно, иногда так, что я не сразу понимал шутку.

Однажды я принёс ей из библиотечного шкафа редкий альбом фотографий старого города. Лида долго рассматривала снимок улицы, которой теперь не существовало.

— Здесь раньше стоял дом моей бабушки, — сказала она. — Я не думала, что кто-то вообще сохранил его на фотографии.

Лида долго держала альбом раскрытым. Рассказала, как в детстве считала ступеньки перед этим домом, а бабушка уверяла, что их семь, хотя всякий раз получалось восемь. Дом снесли, когда Лида училась в институте. Теперь на его месте находилась парковка.

— В мастерской готовят выставку, — сказала она. — Я бы хотела, чтобы этот снимок там был. Не ради бабушки даже. Просто чтобы люди знали, какой дом стоял на этой улице, прежде чем там стало удобно оставлять машины.

— Могу попросить библиотекаря оставить альбом за вами.

— Спасибо. Только не нужно ради меня ни с кем договариваться. Я сама попрошу.

Удивительно, но меня это не обидело. Возможно, потому что она сказала «спасибо» раньше, чем отказалась от помощи.

• • •

Сергей, узнав о моём интересе к библиотеке, предложил сыграть ещё одну партию. На этот раз у нас собрались зрители. Павел болел за меня, поскольку Сергей две недели подряд обыгрывал его, а остальные наблюдали ради споров о правилах.

Я подготовился. Ночью перечитал шахматный учебник, разобрал две партии и решил использовать простую ловушку. На двенадцатом ходу Сергей задумался, на тринадцатом отдал пешку, на пятнадцатом я понял, что ловушка не сработала. Зрители молчали. Я почти разозлился, но заметил, что Сергей спокойно ждёт, пока я закончу считать варианты.

— Ничья? — предложил я.

— Доживём до сорокового хода, там посмотрим.

В итоге мы разошлись миром. Павел объявил, что я всё равно молодец, потому что «против Сергеича никто столько не держался». Я не стал объяснять, что дважды мог выиграть и оба раза ошибся. Впервые мне хватило и такого признания.

Через несколько дней Павел поссорился с дежурным из-за расписания телевизора. Он хотел смотреть футбол, а группа выбрала концерт. Голоса поднялись, но никто не кричал. Я предложил записать оба пожелания на листе и заранее распределить вечера по дням недели. Павел согласился, если важный матч будет исключением; остальные потребовали того же для своих передач. За четверть часа мы составили таблицу, которая устроила всех.

Сергей похлопал меня по плечу:

— Вот тебе и работа по специальности. Руководишь проектом «Телевизор».

Я рассмеялся вместе с остальными. Никому не пришлось угрожать увольнением, никто не собирался отнести бумаги следователю. Достаточно было достать карандаш.

Тамара Петровна назвала меня полезным человеком. Я запомнил эти слова. В прежней жизни я ожидал благодарности как должного; здесь она почему-то доставляла удовольствие.

В больнице быстро складывались привычки. По утрам я делал зарядку с группой, хотя дома не мог заставить себя заниматься даже десять минут. После завтрака читал, потом шёл на назначенные занятия. Вечером играл с Сергеем или слушал, как Павел рассказывает о футбольных командах, за которые, по его мнению, стыдно болеть. В воскресенье выдавали по небольшому кусочку пирога. Пирог был суховатый, но за ним выстраивалась очередь из людей, которым не нужно было никуда спешить.

Врачи спрашивали, как я сплю, что мне снится, тревожит ли меня что-нибудь. Я отвечал спокойно. Во время бесед всё ещё приходилось помнить, что когда-то я рассказывал о голосе Полины, но вопросов об этом становилось меньше. Мне объяснили, что изменения в состоянии фиксируются постепенно. Я делал вид, что понимаю медицинские формулировки, и охотно выполнял всё, что не мешало читать и разговаривать с Лидой.

Однажды Сергей спросил, почему я так тщательно отмечаю дни в настольном календаре.

— Люблю точность.

— Не в днях счастье, Максим.

— Смотря что ждёшь впереди.

Он пожал плечами и вернулся к шахматам. Я решил, что он просто привык жить здесь. Мне такого позволить себе было нельзя: я планировал уйти вовремя.

• • •

Через три недели мне назначили свидание с адвокатом. Дмитрий приехал в середине дня, с дорожной сумкой и тем же выражением усталой сосредоточенности, с которым когда-то входил в зал суда. Нас посадили в небольшую комнату для встреч. На столе стоял графин с водой, возле окна — два мягких стула. Дмитрий осмотрел помещение так, будто ожидал увидеть здесь что-то другое.

Дмитрий заметил, что я на удивление хорошо устроился. Я немедленно заговорил о работе: если бы мне вернули компьютер, я мог бы следить за проектами из больницы. Адвокат выслушал, но промолчал. Именно его молчание напомнило, что у меня пока нет права распоряжаться даже собственным временем.

Дмитрий вынул из сумки бумаги. Я заметил, что на верхней странице стоит фамилия Громовых. Настроение испортилось прежде, чем он начал говорить.

— Андрей и Ольга подали обращения в прокуратуру и следственное управление. Просят проверить, как собирались материалы для экспертизы и почему её выводы не согласуются с доказательствами. Кроме того, их представитель собирается добиваться пересмотра судебного решения в предусмотренном порядке.

— Пусть добиваются. Суд уже всё решил.

— Я приехал не пугать тебя. Ты должен знать, что семья не оставила эту историю. К нам поступили запросы по материалам дела. Мы дадим ответы.

— Они теперь всю жизнь будут писать жалобы?

Дмитрий задержал взгляд на моём лице.

— Возможно. Для них это не вопрос свободного времени.

Вместо того чтобы спорить, Дмитрий протянул мне газетную вырезку. На фотографии Громовы выходили из суда. Ольга держала перед собой старый портрет Полины: она смеялась, запрокинув голову, и волосы падали ей на плечо. Под снимком была короткая цитата Андрея: «Мы не просим вернуть невозможное. Мы просим проверить, почему человек, который всё спланировал, не должен отвечать за сделанное».

Я вернул вырезку фотографией вниз. Журналист выбрал неудачный снимок: Полина на нём выглядела живее, чем я привык вспоминать её после суда. Я пришёл сюда лечиться, во всяком случае так значилось в постановлении, и не видел причин снова выслушивать обвинения из газеты.

Я хотел заметить, что у людей бывают и другие дела. Но адвокат продолжил: перечислил документы, назвал сроки и сообщил, что никаких срочных действий от меня пока не требуется. Я спросил, не повлияют ли жалобы на мой распорядок.

— На распорядок больницы — нет, — сказал Дмитрий. — Здесь им распоряжаются врачи. А юридические вопросы я беру на себя.

Мне понравилась последняя фраза. После нескольких месяцев, когда каждый протокол мог уничтожить мою защиту, приятно было вновь поручить кому-то неприятную работу и не думать о ней.

В конце встречи Дмитрий спросил, как я сплю и есть ли у меня жалобы на лечение. Я сказал, что жалоб нет, показал расписание занятий и похвастался, что в библиотеке уже исправил половину каталога. Он выслушал внимательно, но не улыбнулся.

— Ты сейчас действительно выглядишь лучше, Максим.

— Вот видишь. Я скоро буду в порядке.

— Внешний вид — не единственное, на что будут смотреть специалисты.

Я пропустил это замечание. За окном комнаты для свиданий стояла та же аллея, по которой меня привезли. На деревьях ещё оставались листья. Я прикинул, сколько времени пройдёт, пока на их месте появятся новые.

После отъезда Дмитрия я получил письмо от Ильи. Тот писал, что западный корпус наконец проверили, несколько подрядчиков заменили и директор пока доволен результатами. О моём возвращении он выразился осторожно: «Будем смотреть по обстоятельствам». Я дважды перечитал эти слова, затем сложил лист и убрал под книгу.

Здесь мне не приходилось отвечать за чужие ошибки. Я мог отложить неприятный разговор до завтра, а завтра — ещё на неделю. Эта простая возможность нравилась мне всё больше.

Вечером Сергей спросил, хорошие ли новости принес адвокат.

— Обычные. Люди всё ещё спорят, как со мной поступить.

— А ты?

— Я уже решил, как с собой поступлю.

Он покачал головой, но не стал уточнять. Мы расставили шахматы. На этот раз я выиграл, и Сергей потребовал реванша прежде, чем я успел похвастаться.

• • •

С Лидой я виделся чаще. В один из четвергов занятия перенесли из библиотеки в мастерскую на первом этаже. Там стояли большие столы, коробки с бумагой, кисточки, кусочки ткани, горшки для рассады. Группа готовила выставку работ для общего вечера в конце месяца. Павел взялся за плакаты, потому что у него был красивый почерк. Я выбрал деревянные рамки: их требовалось измерить, подогнать и собрать.

Лида занималась фотографиями. Она отобрала снимки старых домов, сделала подписи и принесла блокнот с заметками об улицах. Среди фотографий был дом её бабушки с восемью ступеньками. Лида хотела расположить работы по маршруту, по которому когда-то ходила в школу. Я предложил выстроить их по десятилетиям: так зритель сразу увидит, как менялся город. Она выслушала и сказала, что подумает.

Пока Лида ходила за клеем, я переложил половину карточек. Снимок её дома оказался с краю. По моим расчётам, композиция стала лучше: сначала старые деревянные дома, потом кирпичные, затем новые кварталы. Я даже успел показать порядок Павлу. Он одобрил.

Когда Лида вернулась, то остановилась у стола.

— Кто это переставил?

— Я. Так понятнее. Посмотри, даты идут по порядку.

— Я ведь не соглашалась менять порядок.

— Лида, это выставка. Людям должно быть удобно смотреть.

— Тогда сделай свою. А эти фотографии я собирала сама.

Она не повысила голос, просто начала возвращать карточки на прежние места. Я ощутил знакомое раздражение. В моём отделе за разумное предложение меня благодарили. Здесь человек, которому я помог, почему-то выглядел так, будто я испортил всю работу.

— Ты очень любишь руководить, — сказала Лида, не глядя на меня.

— Профессиональная привычка.

— А у тебя бывают занятия, в которых не надо быть главным?

Я собирался пошутить, но она уже ушла к другому столу. Павел сделал вид, что ничего не заметил. Мне стало неприятно оттого, что он, вероятно, всё слышал.

После мастерской я нашёл Лиду у окна в общем зале, пока медсестра готовила группу к возвращению в отделения.

— Я неправильно поступил, — сказал я.

Она повернулась ко мне. Мне было удивительно трудно произнести следующую фразу: на работе подобные разговоры обычно заканчивались тем, что извинялись передо мной.

— Ты просила не трогать фотографии. А я всё передвинул. Прости.

— Мне не нужно, чтобы ты соглашался со мной всегда, — ответила Лида. — Просто иногда хочется самой решать, что важно. Это был дом моей бабушки. Я хотела, чтобы люди увидели именно его.

Я кивнул. Где-то внутри всё ещё звучало возражение, что мой вариант был аккуратнее. Но мне хотелось, чтобы она снова разговаривала со мной. Я обещал больше не менять порядок без спроса. Лида улыбнулась и предложила помочь ей подбирать подписи, если я готов слушать.

Мы ещё несколько минут сидели у окна. Она рассказала, что до болезни собиралась поехать к морю, посмотреть город с белыми лестницами и узкими дворами. Путешествие отменилось, деньги за билет не вернули. Она говорила об этом без жалости к себе, будто речь шла о неудачном заказе в магазине.

Я сказал Лиде, что после выписки она обязательно поедет к морю. Она хотела сперва научиться не торопить себя. Я, наоборот, спешил наружу и постоянно говорил о весне. Лида заметила это без упрёка. Мне не удалось вспомнить ни одного нашего разговора, в котором я не называл срок собственного освобождения.

Я хотел возразить, но не смог припомнить разговора, в котором не называл бы приблизительную дату выписки. Лида рассмеялась:

— Ничего страшного. Просто попробуй хоть один день не считать.

— А взамен?

— А взамен я расскажу тебе, какие книги стоит взять из нашего каталога, чтобы время проходило быстрее.

Так мы и договорились. На следующий день я не заглянул в календарь ни разу. Не потому, что забыл о весне, а потому, что мне хотелось доказать Лиде: я умею делать даже то, что кажется бессмысленным.

• • •

Однажды Лида попросила меня принести из читального зала сборник рассказов. Я нашёл книгу, но вместо того, чтобы сразу отдать, положил между страницами узкую полоску плотной бумаги. На ней нарисовал схематичный дом с четырьмя окнами и подписал: «Здесь никто не будет передвигать ваши рамки». Мне показалось, что шутка получилась удачной.

Она нашла закладку только к концу занятия. Показала мне рисунок и сказала:

Лида засмеялась над кривыми пропорциями дома на моей самодельной закладке. Я сказал, что не архитектор, хотя на работе привык делать вид, будто разбираюсь во всём. Она согласилась не спорить и забрала рисунок. Я испытал удовольствие, которого давно не приносили дорогие подарки.

Лида сложила закладку пополам и убрала в карман. Я почувствовал неожиданное удовлетворение. В прежней жизни я мог заказать женщине дорогой подарок и почти не заметить её реакцию. Здесь у меня были бумага, карандаш и полчаса свободного времени. И оказалось, что этого достаточно, чтобы кто-то улыбнулся.

Когда я вернулся в отделение, Павел сообщил, что видел нас вместе и собирается устроить мне свадьбу прямо в мастерской. Сергей посоветовал ему сначала найти человека, согласного взять на себя организацию. Они спорили так серьёзно, что я не сразу понял: оба просто шутят. Я позволил им продолжать. Чужие шутки перестали казаться мне угрозой моему достоинству.

Спустя месяц после поступления Левин снова пригласил меня на беседу. На столике между креслами стоял тот же графин. Доктор спросил, что изменилось с нашей прошлой встречи.

На очередной беседе я с удовольствием перечислил Левину свои успехи: крепче сплю, чаще бываю на занятиях, нашёл друзей. Он осторожно напомнил о прежнем страхе потерять работу и квартиру. Я счёл это лишней подробностью: в тот месяц мне казалось, что я ничего не теряю, а только пережидаю.

Я рассказал ему о письмах Ильи и о газетной вырезке, которую привёз адвокат. Про жалобы Громовых говорил раздражённо: мне казалось нечестным, что люди продолжают спорить о моём будущем, пока я добросовестно выполняю всё, что требуют врачи.

Левин не перебил. Он подождал, пока я замолчу, и налил воды в стакан, который стоял возле меня нетронутым.

— Вы не можете управлять тем, что пишут другие люди, Максим, — сказал он. — Здесь у вас есть более простая задача: прожить сегодняшний день так, чтобы завтра стало немного легче. Иногда это труднее, чем кажется.

— По-вашему, мне стоит перестать думать о суде?

— Я предлагаю не отдавать суду все ваши мысли.

Это прозвучало настолько разумно, что я впервые перестал подыскивать возражение. Доктор не пытался оправдать Громовых, но и не говорил, что я обязан бесконечно отвечать на их обвинения. Мне понравилось, что он нашёл слова, после которых я мог успокоиться, не признавая себя виноватым.

Я подумал об Илье в моём кабинете. Потом вспомнил, как Лида рассматривала закладку, и неожиданно для себя ответил:

— Не так сильно, как раньше. Вы правы, доктор: здесь можно заниматься чем-то другим.

— Рад, что вам стало легче. У каждого человека должен быть хотя бы один день, который не похож на ожидание следующего.

Мы поговорили о моих занятиях и о том, как я общаюсь с людьми. Левин сказал, что сотрудники отмечают мою аккуратность и готовность помогать в группе. Я спросил, будет ли это учтено при ближайшем освидетельствовании. Он не стал обещать результата, но ответил, что наблюдения за поведением пациента, конечно, важны.

Перед уходом я спросил, можно ли выделить нам дополнительное время в мастерской. Для выставки оставалось подогнать рамки и подготовить подписи. Левин открыл расписание, нашёл свободное окно и пообещал обсудить его с сотрудниками. Не говорил о том, как важно творчество для лечения. Просто спросил, сколько человек придёт, и записал число. Его деловитость напомнила мне лучших руководителей, с которыми я работал: обещаний немного, зато каждое можно проверить.

— Значит, всё идёт правильно?

— Вы стараетесь, Максим. Продолжайте.

Я вышел из кабинета с ощущением, будто получил положительную характеристику перед повышением. Объективно ничего не изменилось: я всё ещё жил за оградой, ходил на занятия по расписанию и не мог позвонить в любое время. Но теперь у меня было почти всё, что требовалось на ближайшие месяцы. Даже врач, похоже, считал меня человеком, способным справиться с обстоятельствами.

У меня появилось свободное время, и я начал читать книги из Лидиного списка. Первую не понял, вторую бросил на середине, третья оказалась неожиданно смешной. Мы обсуждали её за столом в библиотеке. Лида смеялась над сценой, которую я счёл скучной, и молчала на месте, где я ожидал реакции. Мне это нравилось: рядом с ней не всегда удавалось заранее предсказать, что произойдёт.

Однажды она спросила:

— Тебе не тяжело всё время быть таким уверенным?

— В чём?

— Во всём. Будто ты уже знаешь, как закончится каждый разговор.

Я хотел сказать, что уверенность помогает выживать. Вместо этого спросил, почему она вообще со мной разговаривает, если я так предсказуем.

— Потому что иногда ты слушаешь, — ответила Лида. — Правда, обычно это случается случайно.

Я рассмеялся громче, чем требовала шутка. В палате я долго вспоминал её слова. Мне нравилось думать, что кто-то замечает во мне качества, которых раньше никто не ценил.

• • •

За два дня до открытия выставки выяснилось, что у нас нет хорошей копии главной фотографии Лиды. В библиотечном альбоме дом её бабушки был напечатан на двух страницах, и при обычном копировании середина снимка уходила в тёмный сгиб. Работница мастерской сказала, что оригинал нельзя вырывать, а остальные фотографии уже наклеены. Лида сидела перед столом с почти готовыми рамками и молчала.

Я хотел немедленно предложить другой снимок. Он бы даже лучше сочетался с остальными. Но вовремя вспомнил наш спор.

— Тебе важно, чтобы был именно этот дом? — спросил я.