Пациент

Меня обдало жаром. Я помнил, как велел переделать презентацию. Теперь эти два миллиметра стали доказательством, от которого зависела моя свобода.

Я посмотрел на Дмитрия. Он не шелохнулся.

— Они могут? — шепнул я.

— Просить могут. Суд решит. Не вмешивайся.

Представительница ссылалась на сообщения Полине и записи камер. Впервые за несколько дней мне пришло в голову, что удача может исчезнуть так же легко, как появилась.

Один из экспертов отвечал по видеосвязи. На экране возник знакомый седой мужчина, за плечом — шкаф с одинаковыми папками. Он подтвердил заключение.

Представитель семьи спросила, как комиссия объясняет мои действия после смерти Полины. Эксперт не отрицал их, но сказал, что видимая последовательность поступков не отменяет нарушений, установленных при обследовании.

Представительница села. У неё закончились вопросы.

Но судья не закрыла папку.

— Уточните, пожалуйста, — сказала она эксперту. — В первичной медицинской записи говорится, что жалобы на голос погибшей появились после задержания. При обследовании Фитров относил их уже к вечеру происшествия. Вы исследовали это расхождение?

На экране мужчина опустил глаза. За его спиной кто-то прошёл, не попав в кадр. Я почувствовал, как перестал дышать. Анна Романовна всё-таки записала обе мои версии. Столько дней я радовался заключению и ни разу не подумал о том, что оно могло сохранить именно ту ошибку, которую я пытался исправить.

— Да, — ответил эксперт, отыскав нужную страницу. — Это отражено в исследовательской части. Мы разделяли время возникновения болезненных переживаний и время, когда обследуемый смог их описать. Вывод основан не на одной жалобе: оценены наблюдение в стационаре, сведения медчасти и особенности воспроизведения событий. После описанного нами острого нарушения он мог совершать внешне целенаправленные действия.

— То есть вы не считаете, что сокрытие документов само по себе опровергает ваш вывод?

— Нет. Мы учитывали и это обстоятельство.

Судья сделала пометку. Дмитрий не наклонился ко мне, не коснулся моего рукава. Он смотрел только на неё. От этого я впервые испугался по-настоящему: если сейчас назначат повторную экспертизу, мне снова придётся отвечать на те же вопросы. И никто не обязан будет поверить прежним ответам.

Дмитрий выступил коротко. Он говорил о том, что защита не ставит под сомнение необходимость медицинской оценки, и попросил суд решить вопрос в установленном порядке. Мне не понравилось, что он ни разу не сказал «невиновен». Я хотел ткнуть его локтем, но вспомнил свой прежний успех: если молчать, иногда можно получить больше, чем за тысячу объяснений.

Ольга Громова попросила слово. Судья разрешила ей высказаться.

— Я слышу, что он не отвечал за себя, — сказала Ольга. — Но ведь он отвечал мне на сообщения. Отвечал Полине. Он знал, когда у неё день рождения и какую дверь открыть, чтобы войти в её квартиру. Как можно сказать, что он ничего не понимал?

Она держалась за край скамьи. На руке блестело кольцо — подарок Андрея, который Полина однажды показывала мне на фотографии.

— У неё был макет дома, — вдруг сказала Ольга. — Из картона, с крошечными балконами. Мы забрали его из квартиры. У одного балкона отломился угол, когда перевозили. Я всё это время думаю, что надо бы приклеить его обратно. Но не могу даже взять этот дом в руки.

Я вспомнил макет на пыльном подоконнике. Мне хотелось, чтобы мать скорее вернулась к делу, а не рассказывала о картонаже. Ольга замолчала, будто сама удивилась этим словам.

— Мне объяснили, что это не оправдание, — продолжила Ольга. — Но если суд не отправит его в тюрьму, все будут говорить именно так. Что он избежал наказания. А нам с этим жить.

Она села. Андрей положил ладонь ей на плечо и сам встал.

— Если вы решите, что его надо лечить, лечите, — сказал он. — Только не выпускайте его через полгода, когда мы ещё не научимся просыпаться без мысли о том, что нашей дочери нет.

На словах «через полгода» я непроизвольно поднял голову. Андрей заметил это.

— Вот, — сказал он судье. — Вы видите? Он услышал только срок. Остальное ему неважно.

Дмитрий коснулся моего запястья под столом. Я опустил глаза, но поздно: Андрей уже смотрел на меня так, будто я снова стоял на пороге квартиры Полины с синей папкой в руках.

Судья попросила всех соблюдать порядок. Представитель семьи ещё раз заявила просьбу о повторной экспертизе. Дмитрий возразил: ни одного противоречащего заключения сторона не представила, сомнения в поведении подсудимого уже были предметом исследования комиссии. Судья выслушала стороны и объявила перерыв перед решением.

Меня вывели в коридор. Там было холоднее, чем в зале; пахло свежевымытыми полами. Я сел на край скамьи и обнаружил, что всё это время сжимал руку в кулак. На ладони остались четыре красные отметины от ногтей. Пришлось медленно разжать пальцы.

За два года с лишним в колонии я научился не считать календарные дни. Сначала это делаешь постоянно; потом перестаёшь, потому что цифры не помогают. Сейчас я представил пятнадцать таких лет. Не умножение на бумаге — запах мокрой одежды в сушилке, гул железной двери на рассвете, привычку спрашивать разрешения на самые простые вещи. Меня передёрнуло. Впервые слово «лечение» показалось мне не унижением, а укрытием.

— Она ведь может назначить повторную? — спросил я Дмитрия.

— Может. Мы привели свои доводы. Теперь ждём.

— А ты сам веришь, что они ошиблись?

Он посмотрел на меня поверх очков. Впервые за несколько месяцев мне не понравилось, что он отвечает не сразу.

— Я верю, что суд должен проверить все сомнения, — сказал он наконец.

— Ты хорошо умеешь не отвечать на вопросы.

— А ты хорошо умеешь слышать только удобные ответы.

Мы замолчали. На другом конце коридора Андрей Громов разговаривал с представительницей семьи. Ольга стояла у окна, придерживая сумку обеими руками. Она не плакала. Временами смотрела на дверь зала, словно надеялась, что из неё выйдет кто-то и скажет: произошла ошибка, сейчас начнём с самого начала.

Судья вернулась, и нас снова пригласили внутрь. Моё сердце стучало так громко, что я не сразу различил первые слова. Просьбу о повторной экспертизе отклонили. В заключении комиссии суд не нашёл оснований сомневаться настолько, чтобы отправлять дело на новое исследование. Я понял это прежде, чем Дмитрий слегка кивнул.

Дальше прозвучали знакомые факты: Полина Громова погибла в своей квартире, причинил ей смерть я, доказательства изучены. Судья перечисляла их без заминки. От них уже нельзя было спрятаться за показания соседки или за недостаточно точное время смерти.

Когда она перешла к выводам экспертов, я неожиданно перестал слышать часы. Всё внимание ушло в одну фразу. Суд установил, что запрещённое уголовным законом деяние совершено мной в состоянии невменяемости. Затем судья произнесла, что я подлежу освобождению от уголовной ответственности, а вместо наказания ко мне применяется принудительная мера медицинского характера — лечение в психиатрическом стационаре специализированного типа.

«Освобождению».

Я мысленно повторил это слово несколько раз. В документах оставались смерть Полины, кровь на одежде, спрятанная папка, мой прежний приговор. Ничего не исчезло. И всё же мне не назначили ни пятнадцати лет, ни двадцати. Судья продолжала читать о порядке исполнения постановления и праве на обжалование. Я уже видел себя в дверях собственной квартиры.

Дмитрий незаметно наступил мне на носок ботинка. Я понял, что улыбаюсь, и опустил голову. Улыбка не проходила. Пришлось прикрыть рот ладонью, будто я кашляю.

— Нет, — сказала Ольга Громова.

Сначала её почти не было слышно. Она поднялась, держась за спинку передней скамьи.

— Нет. Вы не можете просто отпустить его.

Судья напомнила, что речь не идёт о свободном выходе из суда. Ольга словно не услышала.

— Он убил её. Вы сами сейчас это сказали. Вы сказали, что он убил, а потом сказали «освободить». Как нам это понять?

Андрей поднялся рядом и попросил её сесть. Она оттолкнула его руку, впервые за всё заседание.

— Сколько людей ещё должно умереть, чтобы он ответил за то, что сделал?

Представительница семьи тихо заговорила с ней. Прокурор повернулся к судье. Раздался короткий стук по столу. Андрей обнял жену, и она наконец позволила ему вывести себя из первого ряда. Уже у прохода он остановился и посмотрел на меня.

— Мы обжалуем это, — сказал он. — Слышишь, Фитров? Мы будем следить за каждым решением. Если тебя выпустят, я тебя найду.

Охранник попросил его пройти дальше. Андрей не сопротивлялся, только повторил тише:

— Я тебя найду.

Я встретил его взгляд. Мог бы сказать, что не боюсь. Мог бы попросить Дмитрия пожаловаться на угрозы. Но мне не хотелось портить минуты, в которые весь зал узнал то, что я уже считал победой. Я промолчал и посмотрел на рукав своей рубашки. Манжета лежала ровно.

• • •

На выходе из зала Дмитрий задержал меня у двери для конвоя.

У дверей для конвоя Дмитрий попросил меня не улыбаться перед людьми. Суд не признал меня невиновным; он установил, что я лишил человека жизни, и назначил лечение, продолжительность которого неизвестна. Я видел, как адвокат ждёт, что эти слова наконец произведут впечатление. Но в моей голове звучало только другое: двадцать лет мне не дали. Именно это я и ответил.

Дмитрий покосился на охранника и понизил голос:

— Родители могут обжаловать постановление. Прокурор тоже. А решение о выписке в будущем не будет зависеть от того, насколько вежливо ты поговоришь с врачом. Ты не можешь просто выбрать себе дату.

— Я понимаю.

— Нет. Пока что мне кажется, ты слышишь слово «освободить», а всё остальное пропускаешь.

Он попал в точку. Слово «освободить» перекрывало для меня всё остальное.

— Спасибо, Дмитрий, — сказал я.

Он удивился. Я редко благодарил его: обычно требовал и спорил. Но ходатайство об экспертизе подал Дмитрий. Без него я, возможно, уже готовился бы прожить остаток жизни за тюремным забором.

— Не благодари пока, — ответил он. — Поговорим после того, как узнаем, куда тебя направят.

Я пожал ему руку. Он не отнял её, но и не улыбнулся.

У бокового входа журналист окликнул меня и спросил, считаю ли я решение справедливым. Конвоир велел идти.

Мне очень хотелось ответить: «Да».

• • •

Вечером в изоляторе мне дали обычный ужин: гречку с подливой и чай. Всё было такого же цвета и вкуса, как накануне. Но я ел медленно, почти с удовольствием. Сосед по камере Кирилл, ожидавший суда по делу о поддельных документах, спросил, почему я сегодня в хорошем настроении.

— Не дали срок, — ответил я.

— Оправдали?

— Нет. Признали невменяемым.

Кирилл отложил ложку. Он всегда боялся сказать лишнее.

Кирилл спросил, правда ли меня отправят в больницу. Я ответил, что ненадолго: через полгода врачи посмотрят, как я себя веду, и тогда выпустят. На каком основании я так уверен, объяснять не стал. У меня не было оснований, кроме желания поверить в собственный расчёт.

Он вернулся к гречке. Я решил, что он завидует: не каждому достаётся нужная бумага вместо большого срока.

Кирилл достал из тумбочки две вафли в прозрачной упаковке. Одну положил передо мной.

— Тогда за удачу, — сказал он.

Мы подняли кружки с чаем. Я не выпивал с самого задержания и, вероятно, ещё долго не смогу. Но это был лучший тост за последние месяцы. Я разломил вафлю пополам и съел обе части, почти не чувствуя сладости.

Ночью я написал Илье второе письмо: спросил о ремонте и машине, а затем добавил: «К весне вернусь». Хотел поставить восклицательный знак, но зачеркнул его. Пусть видит спокойную уверенность, а не возбуждение.

Ответа я не дождался. Через несколько недель меня вызвали с вещами. За мной приехал микроавтобус с обычными сиденьями и тёмными стёклами. Медработник сверил фамилию со списком и сказал, что дорога займёт чуть больше часа.

В дороге я расспросил сопровождающего о звонках и свиданиях. Он несколько раз повторил, что всё будет по правилам отделения и подробности объяснят на месте. Я принял это за хороший знак: если существуют правила, значит, можно научиться ими пользоваться.

Мне понравился его спокойный тон. Со мной говорили не как с подсудимым, а как с человеком, которому нужно объяснить распорядок нового места.

За окном мелькали дома, остановки, магазины. Люди стояли у пешеходных переходов, прижимали к ушам телефоны, несли пакеты. Я разглядывал их с почти профессиональным интересом: скоро снова окажусь среди них, буду опаздывать на совещания, ругаться из-за парковки, выбирать продукты в магазине без чужого разрешения.

Медработник спросил, не укачивает ли меня. Я ответил, что всё в порядке, и поудобнее устроился у окна. В кармане лежала копия постановления, сложенная вчетверо. Я несколько раз доставал её и находил глазами слово «освободить».

Потом спрятал бумагу и мысленно подсчитал дни до весны. На этот раз ошибаться в цифрах мне не хотелось.

Я был уверен, что скоро окажусь на свободе.

Глава третья Новая жизнь

Я понял, что мы приехали, когда микроавтобус свернул с шоссе на аллею, обсаженную липами. Дорога здесь была ровнее городской. За окнами промелькнули низкое кирпичное здание, две скамейки возле клумбы, человек в рабочем халате, который поливал из шланга кусты. Всё напоминало санаторий, куда однажды отправляли нашего главного бухгалтера после операции. Только у въезда стояли ворота, а возле них дежурил мужчина с рацией.

Медработник попросил меня приготовить постановление. Я развернул сложенный вчетверо лист, нашёл нужную страницу и протянул ему. Он посмотрел фамилию, сверился со списком и велел подождать. Я воспользовался паузой, чтобы рассмотреть окна. Большие, чистые, без решёток. На третьем этаже кто-то выставил горшок с красной геранью.

В изоляторе я привык, что любой переезд начинается с окрика и заканчивается обыском. Здесь дежурный открыл дверь машины и сказал:

— Добро пожаловать. Не спешите, ступенька высокая.

От этих слов я даже остановился. Добро пожаловать. Последний раз подобное говорили мне в гостинице, где номера стоили больше средней зарплаты. Правда, ключ от ворот дежурный оставил у себя.

В приёмном отделении пахло мылом и свежей краской. За стойкой сидела женщина лет пятидесяти в синем медицинском костюме. Она представилась Тамарой Петровной, старшей сестрой, и попросила назвать дату рождения. Я назвал. Она проверила документы, сняла копии и объяснила, что сегодня меня осмотрит врач, а до этого оформят вещи и покажут палату.

Тамара Петровна спросила, как ко мне обращаться. Я выбрал просто «Максим». Она предупредила, что перед процедурами фамилию всё равно будут уточнять. Здесь фамилию спрашивали для журнала, а не для обвинения.

Я улыбнулся. Женщина не знала, что мою фамилию за последние месяцы напечатали десятки раз. Мне нравилась эта будничность.

Вещи описывали долго, но без лишних вопросов. Ремень оставили на хранение, часы тоже. Зубную щётку, расчёску и две книги разрешили взять. Я спросил про мобильный телефон. Тамара Петровна объяснила, что личные аппараты в отделении не используют, зато есть телефон для звонков по расписанию. Корреспонденцию можно получать, свидания — по установленным правилам. Прогулки проводятся на территории больницы и только с сотрудниками; свободного выхода за ворота нет.

Я спросил, сколько здесь обычно лежат. Тамара Петровна предложила обсудить сроки с лечащим врачом: сейчас она отвечала за приём и распорядок.

Меня провели по светлому коридору. За стеклянной дверью слышался телевизор, из другого помещения доносились удары теннисного шарика. На стенах висели пейзажи в одинаковых рамках. Я отметил, что рамы прикручены к стене, а стекло заменено прозрачным пластиком. Практично. В любой больнице что-нибудь разбивают.

Моя палата находилась на втором этаже. Две кровати, шкаф, стол, отдельная тумбочка у каждого, чистый умывальник. На подоконнике — те же больничные цветы, что и в отделении экспертизы, только здесь листья были крупнее. Постельное бельё пахло порошком. Возле кровати лежало сложенное полотенце.

— Соседа пока нет, — сказала сестра. — Если понадобится помощь, кнопка у двери. На ночь двери палат не запираются, но выход из отделения закрыт. По коридору можно ходить до отбоя.

Я провёл рукой по покрывалу. Ни дыр, ни чужих волос, ни следов от сигарет. В колонии за такую кровать можно было бы устроить небольшую драку. Здесь она досталась мне за подпись в журнале.

Расписание питания я запомнил сразу: завтрак в восемь, обед в час, ужин в шесть. После месяцев, в которых не было ни одной даты освобождения, такая точность успокаивала.

Я поблагодарил её так вежливо, что она удивлённо подняла брови. Вежливость ничего не стоила, но иногда действовала лучше любых объяснений.

Оставшись один, я подошёл к окну. За корпусом находился двор с аккуратно подстриженными кустами. Под присмотром сотрудника двое мужчин играли в шахматы за столом, нарисованным прямо на бетонной столешнице. Чуть дальше кто-то читал, вытянув ноги на скамейке. Высокая ограда шла за деревьями и отсюда почти не бросалась в глаза.

Я достал из кармана копию судебного постановления. Бумага успела размягчиться на сгибах. Слова об освобождении от уголовной ответственности никуда не исчезли. Я положил лист в тумбочку, закрыл ящик и впервые за долгое время почувствовал, что у меня есть собственное место, пусть и временное.

• • •

Ужин оказался картофельной запеканкой с курицей, салатом из капусты и компотом. Я ожидал бесцветной каши, но запеканка была горячей, а компот — холодным. На столах лежали салфетки. У окна стоял автомат с питьевой водой, к которому разрешалось подходить самостоятельно.

— Новенький? — спросил мужчина напротив.

У него были седые виски, широкий нос и большие руки с коротко остриженными ногтями. Перед собой он разложил хлеб так ровно, будто собирался строить из него стену.

— Максим.

— Сергей. Можно Сергеич. Только не Серёжа — слишком много людей так звали меня в молодости, и все чего-то требовали.

Я рассмеялся. Он пододвинул мне солонку, а потом указал на свободное место рядом.

— Павел сейчас придёт, у него каждую среду занятия затягиваются. Ты только его про футбол не спрашивай, а то до отбоя не отпустит.

— А ты здесь давно?

— Достаточно, чтобы знать: по средам лучше брать запеканку, а по пятницам — рыбу.

Я понял, что прямого ответа не получу. Меня это устроило. За последние месяцы я и сам устал от вопросов, на которые нельзя отвечать честно.

Павел действительно пришёл через пять минут. Высокий, худой, с ярко-синими шнурками на кроссовках. Увидев свободное место, он сел рядом, не переставая рассказывать Сергею о матче, который смотрел накануне. Его речь была быстрой, но мысли — ясными. Он сразу спросил, за какую команду я болею. Я назвал первую, пришедшую в голову. Павел посмотрел на меня с подозрением.

— Ты точно смотрел их в этом сезоне?

— Не успевал.

— Тогда ладно. Я тебя просвещу.

Мне понравилось, что тема моего появления в больнице на этом исчерпалась. Здесь никто не требовал признания и не ждал оправданий. За столом разговаривали о футболе, запеканке и телевизоре, который вечно переключали на новости перед самым интересным местом фильма.

После ужина Сергей показал мне комнату отдыха. Там были шахматы, настольный теннис, полка с книгами и старый музыкальный центр. На доске объявлений висело расписание групповых занятий: чтение, гимнастика, мастерская, работа с растениями. Отдельно было напечатано время звонков и прогулок с сопровождающими. Я прочитал всё до конца, словно изучал регламент новой компании.

Я признался Сергею, что ожидал увидеть куда более мрачное место. Он усмехнулся: больница, сказал, всё-таки остаётся больницей, даже если за окном забор. Я решил считать эту фразу доказательством здешнего здравомыслия.

Он говорил спокойно, без обиды. Мы сыграли одну партию в шахматы. Сергей выиграл, оставив мне возможность заметить ошибку только после того, как я сделал ход. Я потребовал реванша. Он согласился на завтра и сказал, что новичкам полезно иметь планы.

В ту ночь я долго лежал с открытыми глазами. Не из страха: просто привык засыпать под чужой храп и шаги надзирателя. Здесь за стеной тихо работал телевизор, а в коридоре изредка скрипели подошвы медсестры. Пахло чистым бельём. Я решил, что нужно привыкать к хорошему быстро. В моей жизни и без того было слишком много неудобств, на которые я не соглашался.

Утром обнаружилось, что завтрак можно выбрать из двух блюд. Я взял омлет. Потом получил расписание личных бесед с врачом и направление на занятия в библиотеке: сказали, мне подойдёт работа с каталогом. Я возразил, что всю жизнь руководил людьми, а не расставлял карточки по алфавиту. Тамара Петровна без раздражения ответила:

— Значит, с алфавитом справитесь особенно хорошо.

Я рассмеялся и согласился. Впереди было несколько месяцев. Стоило ли портить их из-за карточек?

• • •

Заведующий отделением принял меня на второй день. На двери было написано: «Михаил Борисович Левин». Я ожидал увидеть человека, который начнёт с расспросов об убийстве, но врач сперва поинтересовался, выспался ли я и подходит ли мне еда.

Левин был невысоким мужчиной с тщательно подстриженными седыми волосами. На нём был тёмно-синий кардиган поверх белой рубашки. Он не носил халат в кабинете и не говорил так, будто я должен отвечать стоя. У окна стояли два кресла, между ними — небольшой столик с коробкой бумажных салфеток. Доктор предложил мне выбрать место самому.

— Тамара Петровна сказала, что вы уже успели познакомиться с соседями, — начал он.

— Один из них обыграл меня в шахматы.

— Значит, есть причина потренироваться.

Я улыбнулся. Мне нравились люди, которые не усложняют очевидного.

Левин раскрыл мою историю болезни. Просмотрел несколько страниц, не делая пометок. Я ждал, когда прозвучит имя Полины. Оно не прозвучало.

Внутри истории болезни торчал узкий лист с чужой синей пометкой на полях. Я решил, что это одна из копий, присланных из изолятора. Левин прикрыл его ладонью, освобождая место для чистого бланка, и больше к бумагам не возвращался.

— Что вы хотите получить от лечения, Максим?

— Как можно скорее вернуться к нормальной жизни.

— А что для вас нормальная жизнь?

— Работа. Квартира. Возможность распоряжаться своим временем.

Он кивнул, будто услышал вполне разумный ответ.

— Хорошие цели. Но здесь нельзя ускорить время усилием воли. Вам придётся участвовать в занятиях, встречаться со специалистами, соблюдать распорядок. Мы будем наблюдать за вашим состоянием и решать, что действительно помогает.

— Я готов сотрудничать.

— Это облегчит нам общение.

Он не обещал мне выписку к весне. Но и не сказал ничего, что мешало бы в неё верить. Я уже хорошо научился отличать одно от другого и предпочёл считать этот разговор удачным.

Левин спросил, чем я занимался до задержания. Я рассказал о строительстве, о проектах, которые вёл, о людях, которыми руководил. Говорил без лишних подробностей о контрактах. Врач интересовался, что мне нравится в работе. Я ответил: возможность видеть результат раньше остальных.

— Дом ещё не построен, — объяснил я, — а ты уже знаешь, где будет вход, что увидит человек из окна, сколько всё это будет стоить. Неплохое чувство.

— Вам нравится предвидеть, — сказал Левин.

— Мне нравится не ошибаться.

Он чуть улыбнулся.

— Тогда в шахматах у вас сильный стимул.

Я вышел из кабинета в отличном настроении. Доктор оказался человеком образованным, спокойным и, главное, не склонным превращать каждый разговор в допрос. За эти два дня я ни разу не столкнулся с грубостью. Пожалуй, в некоторых обычных больницах обслуживание было хуже.

• • •

В библиотеку нас водили по расписанию. Она занимала две комнаты на первом этаже другого корпуса; между корпусами проходили через застеклённый переход. За столом дежурила библиотекарь с толстой тетрадью выдачи. Я приготовился получить список книг для сортировки, но мне дали коробку с карточками и велели проверить, все ли номера совпадают с каталогом.

— Если найдёте несоответствия, помечайте карандашом, — сказала библиотекарь. — У нас часть фонда недавно перенесли.

Работа оказалась скучной, но простой. Я распределил карточки по годам издания и довольно быстро нашёл две ошибки. Попросил другую коробку. Библиотекарь посмотрела на меня с тем же уважением, с каким обычно смотрят на человека, сумевшего починить зависший компьютер.

У соседнего стола девушка подклеивала надорванные страницы книги тонкими полосками бумаги. У неё были тёмные волосы, собранные небрежным узлом, и светло-зелёная кофта с вытянутыми рукавами. Она работала медленно и внимательно, словно спасала не казённый томик стихов, а семейный альбом.