Пациент

Varpunen

Пациент

Глава первая Убийца

Когда прокурор назвал меня убийцей, в зале суда кто-то уронил ручку.

Я запомнил этот звук лучше, чем обвинительную речь. Ручка прокатилась по плитке и остановилась у скамьи. Молодая женщина в сером пальто наклонилась, но сосед удержал её за локоть. Она выпрямилась и снова уставилась на меня. За ручкой так и не потянулась.

Я не любил, когда на меня смотрели так. На работе мне достаточно было улыбнуться, назвать человека по имени, спросить о детях — и он уже не так внимательно читал цифры в договоре. В зале суда я попробовал улыбнуться женщине с ручкой. Она отвернулась. Пришлось выпрямить спину и заняться манжетой рубашки: правая выглядывала из-под пиджака на пару миллиметров больше левой.

— Подсудимый Фитров, — произнёс прокурор, — действуя умышленно, лишил жизни Полину Андреевну Громову двадцати семи лет от роду.

«Двадцати семи», — повторил я про себя.

Она поправляла всякого, кто говорил «почти тридцать». Ей нравилась точность. Особенно в цифрах. Это меня и погубило.

Я убил Полину двести восемьдесят шесть дней назад.

В её квартире не было третьего человека. Никто не подменял следы и не путал время. Я помнил, как она упала, и помнил, что сделал после этого. Следствию оставалось доказать то, что я уже знал. А мне — не помочь ему ни единым словом.

— С предъявленным обвинением не согласен, — сказал я, когда судья предоставила мне слово. — Вину не признаю.

Голос прозвучал ровно. Я отрепетировал эту фразу так тщательно, что теперь мог бы произнести её во сне.

В первом ряду кто-то шумно вдохнул. Я знал кто и не повернул головы.

Слева от меня адвокат Дмитрий Орлов незаметно коснулся карандашом моего рукава. Это означало: достаточно. Мы договорились, что я буду говорить как можно меньше. В протоколах допросов уже содержалось слишком много моих слов. Дмитрий опасался, что новые окажутся ещё хуже прежних.

Судья, женщина с усталым лицом и серебристой прядью надо лбом, уточнила мою позицию. Я повторил ответ. Она сделала пометку и попросила прокурора продолжать. Мне не нравилось, что мои слова помещаются в одну строку протокола.

На стене висели часы. Секундная стрелка передвигалась почти бесшумно, но всякий раз, достигнув двенадцати, механизм сухо щёлкал. Я ждал этого звука, пока прокурор перечислял обстоятельства гибели Полины. Знал, когда он раздастся, и всё равно вздрагивал.

• • •

Полина работала в архитектурном бюро. Не слишком большом, но известном. Она рисовала жилые кварталы, которых пока не существовало, и раздражалась, если я называл её рисунки красивыми картинками. «В них люди жить будут, Максим. Это не открытки». Ей нравилось рассматривать старые дома, фотографировать лестницы и спорить с таксистами о том, как должен меняться город.

Мы познакомились на открытии бизнес-центра. Я руководил проектами в строительной компании. Полина пришла с коллегой и вместо выступления директора рассматривала трещину в новой колонне.

— Дорогая трещина, — сказал я тогда.

— Самая дорогая здесь вещь, — ответила она.

Мне понравилось, что она не засмеялась над моей шуткой. На следующий день я нашёл её телефон. Через неделю мы ужинали вместе. Через три месяца она оставила у меня зубную щётку. Мы встречались почти два года, пока не выяснилось, что Полина не умеет оставлять вопросы без ответов.

Незадолго до нашего разрыва её бюро вело авторский надзор на одном из жилых комплексов моей компании. Полина заметила, что в актах были приняты работы, которых на площадке ещё не делали. Потом нашла платежи подрядчику, у которого вместо офиса значился пустующий магазин, и акт с моей подписью. Я объяснил, что так устроены расчёты в строительстве. Полина спросила, знают ли об этой особенности люди, которые купили там квартиры. Я сказал, что она путает бухгалтерию с безопасностью зданий. На следующий день она положила передо мной распечатки и произнесла: «Тогда тебе не составит труда объяснить это следователю».

В последние недели перед её смертью мы почти не разговаривали. Полина съехала от меня. Я предложил ей отпуск, потом деньги, затем напомнил, что от этих контрактов зависит работа нескольких десятков человек. Она спросила, почему я вдруг вспомнил о людях, которых раньше называл расходным материалом. Я счёл это обидой на прощание, пока не понял, что документы она оставила себе.

В тот четверг она позвонила в половине девятого вечера и попросила приехать. Сказала, что утром передаст документы следователю. В телефонной трубке было слышно, как она постукивает ногтем по кружке. Так Полина делала, когда волновалась и не хотела этого показывать.

В лифте я смотрел на своё отражение и готовил обычную речь. Что всё не так просто. Что она разрушит жизнь нескольким людям. Что я исправлю ситуацию. Я произнёс эти слова, едва войдя в квартиру, и услышал в ответ:

— Ты не собираешься ничего исправлять. Ты хочешь, чтобы я молчала.

На столе лежала тонкая синяя папка. Рядом остывал чай в большой белой кружке со сколотой ручкой. У окна стоял картонный макет дома с маленькими балконами. Полина не предложила мне снять пальто.

— Дай мне хотя бы два дня, — попросил я.

— У тебя было два месяца.

— Ты понимаешь, что будет, если эти бумаги попадут к следователю?

— Да. Тебе придётся говорить правду.

Она держала папку двумя руками. Я заметил, что пальцы у неё дрожат. Мне стало легче: значит, хотя бы страх я ещё мог у неё вызвать. Я произнёс привычным тоном, каким разговаривал с недовольными заказчиками:

— Полин, давай без героизма. Мы взрослые люди, можем договориться.

— Ты до сих пор думаешь, что любой человек чего-то стоит, если правильно назвать цену.

— Я пытаюсь спасти нас обоих.

— Нет, Максим. Ты пытаешься сохранить себя. И даже сейчас не замечаешь разницы.

Она потянулась к сумке. Я шагнул перед ней и положил руку на папку. Полина отодвинула стул, стараясь оставить между нами стол. До этого вечера она никогда не боялась оставаться со мной наедине. Я заметил перемену и решил, что она просто пытается меня пристыдить.

— Уходи, — сказала она. — Завтра расскажешь следователю свою версию. Я не стану за тебя лгать.

Я взял папку за край. Она не отпускала. Бумага хрустнула под нашими пальцами. Полина сказала, что я никогда её не любил, а просто привык распоряжаться ею. Я хотел ответить так, чтобы заставить её пожалеть о сказанном. Взял тяжёлое каменное пресс-папье с края стола. Оно было холодным; я успел почувствовать это и всё равно поднял руку.

После первого удара она упала возле стола. Упёрлась ладонью в пол, пытаясь приподняться.

Между первым и вторым ударом прошло достаточно времени, чтобы остановиться. Я ударил снова.

Я долго стоял посреди комнаты. Из кухни доносилось тиканье часов; на полу возле Полины лежал красный карандаш, который она держала за ухом, когда работала. Я посмотрел на свою правую руку: манжета съехала, открыв запястье. Я поправил её, хотя рубашка была испачкана. Потом забрал синюю папку, убрал её в сумку и вышел, аккуратно притворив дверь.

На улице шёл дождь. Я сидел за рулём минут десять и никак не мог вспомнить, куда собирался ехать.

На следующее утро я купил кофе, ответил на четыре рабочих письма и провёл совещание. Попросил младшего менеджера переделать презентацию: заголовки съехали на пару миллиметров. Он принялся торопливо собирать бумаги, и пальцы у него задрожали. Я подумал, что он плохо держит себя в руках.

В субботу Полину нашли.

В воскресенье меня задержали.

Когда за мной пришли, я был в спортивных брюках и только что поставил чайник. Старший из двух оперативников произнёс моё имя, второй посмотрел поверх моего плеча в квартиру. Я заметил, что оба стоят чуть в стороне от двери, будто опасаются, что я попытаюсь бежать.

— Вы ошиблись, — сказал я.

— Разберёмся, — ответил старший.

Позже мне много раз приходилось слышать это слово. «Разберёмся». Оно оказалось удивительно удобным. Его произносили люди, которым ничего не требовалось объяснять.

На третью ночь после задержания меня разбудил собственный голос. Я называл Полину по имени. Молодой дежурный стоял за дверью, разглядывая меня через окошко. Я потребовал воды, а потом закричал, чтобы он перестал пялиться. Утром медик спросил, часто ли я разговариваю во сне. Я ответил, что никогда. Она что-то записала и на мой вопрос о записи сказала: «Обычная отметка о состоянии». Меня взбесило, что её нельзя было заставить вычеркнуть эти слова.

• • •

— На исследованной записи с камеры наблюдения, — продолжал прокурор, — автомобиль подсудимого зафиксирован возле дома потерпевшей в двадцать один час двенадцать минут.

В зале пахло мокрыми пальто и пылью, нагретой батареями. Пока я вспоминал квартиру Полины, люди успели переложить бумаги, обменяться записками, налить воду в пластиковые стаканчики. Мне казалось, что заседание продолжилось без моего участия.

Прокурор вывел на экран фотографию моего автомобиля. Чёрный седан под фонарём. Номер читался безупречно. При желании можно было рассмотреть даже трещину на лобовом стекле, которую я собирался заделать после отпуска.

— В двадцать два часа восемь минут машина покинула парковку, — добавил прокурор.

Дмитрий слегка наклонился ко мне.

— Не реагируй, — прошептал он.

Я и не собирался. Конечно, я был у Полины. Мы встречались два года. Присутствие в её квартире само по себе ничего не доказывало. Именно эту фразу мне велели повторять на допросах.

— Подсудимый ранее подтвердил факт посещения квартиры, — уточнил прокурор. — Но заявил, что потерпевшая была жива, когда он ушёл. Версия не согласуется с совокупностью исследованных доказательств.

Я наклонился к Дмитрию и ткнул пальцем в один из его листков.

— Соседка, — прошептал я. — Пусть скажет про голос после десяти.

Он прикрыл лист ладонью.

— Я помню.

Это была моя единственная настоящая надежда. Женщина с соседнего этажа сообщила следователю, что поздно вечером слышала женский голос в коридоре. Я ухватился за эту фразу ещё на первом допросе. Если удастся внушить суду, что Полина разговаривала после моего ухода, в деле появится хотя бы одна трещина. Дмитрий предупреждал: свидетельница не видела самой Полины и не была уверена, откуда доносились звуки. Меня интересовало одно слово — «слышала». Всё остальное можно было обойти.

На экране появилась следующая фотография. Синяя папка. Та самая, которую я забрал со стола. Её нашли во время обыска в моём рабочем кабинете, в ящике под запасными кабелями и зарядками. Почему я не уничтожил бумаги сразу, объяснить было трудно. Наверное, в глубине души я рассчитывал ещё ими воспользоваться.

— Прошу обратить внимание суда, — сказал прокурор, — что часть документов подсудимый пытался скрыть после совершения преступления.

Я сжал пальцы под столом. Прокурор произносил каждое слово без удовольствия. Он просто раскладывал предметы по порядку, а я ничего не мог передвинуть.

Когда прокурор сел, Дмитрий попросил вызвать свидетельницу. Я откинулся на спинку стула, впервые за утро почти расслабившись.

Женщина в тёмно-зелёном жакете говорила с трудом и всё время обращалась к судье. На вопрос Дмитрия она подтвердила, что слышала голос женщины после десяти часов вечера. Я почувствовал, как под рубашкой вспотела спина. Дмитрий не посмотрел на меня и попросил уточнить, откуда доносились звуки.

Свидетельница не могла уверенно сказать, откуда доносился голос: на лестнице всё слышалось глухо. В квартиру она не заходила. Время восстановила по часам, на которые взглянула, вернувшись домой: около половины одиннадцатого. Дмитрий пытался уточнить, видела ли она Полину после моего ухода. Нет, видела она лишь пустой лестничный пролёт. Мне захотелось, чтобы это «нет» стало главным словом всего допроса.

Дмитрий сел. Мне показалось, что он слишком рано закончил, но прокурор уже поднимался. Он зачитал из первоначального протокола свидетельницы её собственную фразу: «Полагаю, звук мог доноситься из квартиры на пятом этаже, где часто громко смотрят телевизор». Женщина кивнула. Она не скрывала этого и сейчас. Три месяца я перечитывал одну строчку показаний. Строчку под ней пропускал.

— Возражений нет, — тихо произнёс Дмитрий, когда прокурор закончил.

Впервые за утро я перестал выравнивать манжету. Рука лежала на столе неподвижно, будто её оставил там кто-то другой.

Во время короткого перерыва Дмитрий вывел меня в комнату для консультаций. Там стояли два стула, металлический стол и кулер без стаканчиков. Окно выходило на стену соседнего здания. Я всегда находил в подобных помещениях что-то унизительное: людям отводили отдельную комнату, но забывали о самых простых вещах.

— Нормально идём? — спросил я.

Он взглянул на меня поверх очков, но отвечать не спешил.

Наконец он заговорил без обычных предисловий: мои поздние объяснения противоречили не только первым показаниям, но и друг другу. Я напомнил, что его не было при первом допросе. Он терпеливо объяснил, что там присутствовал назначенный защитник и ни один новый адвокат не может стереть подписанный протокол. Меня злило не содержание этих слов, а его нежелание обещать невозможное.

Он расстегнул пиджак и положил на стол папку с разноцветными закладками. Я нанял Дмитрия через знакомого, обещавшего, что Орлов умеет выигрывать безнадёжные дела. Последние два месяца адвокат перестал меня успокаивать. Сегодня он впервые не предложил даже попытаться собрать новую версию.

— Ты говорил, что она была жива, когда ты ушёл. Потом вспомнил, что она упала. Потом — что ты не подходил к столу. На одежде нашли её кровь. Папка оказалась у тебя. Мы поставили на слова соседки, а она даже не знает, из какой квартиры доносился голос. Что ты предлагаешь мне защищать?

— Правдивую.

Дмитрий снял очки. На переносице остались две красные отметины.

— Хоть раз скажи мне что-нибудь, что можно проверить. Не придумывай новую историю.

— Я не убивал Полину.

— Тогда, пожалуйста, хотя бы не меняй её завтра.

Я налил воды в ладонь из кулера и смочил губы. Дмитрий отодвинул бумаги, чтобы на них не попали капли. Он мог защищать меня в суде, но не позволял намочить ни одного листа.

Я спросил, могут ли родители Полины изменить исход дела. Дмитрий ответил, что им доступны ходатайства и выступления, но решение принимает суд. Я пожаловался на взгляд Андрея, всё утро не сводившего с меня глаз. «Поставь себя на его место», — сказал адвокат. Я даже не попробовал.

Я хотел уволить его прямо здесь. Но новый адвокат не успел бы разобраться в деле до приговора.

— Я плачу тебе не за нравоучения, — сказал я.

— Ты платишь мне за защиту. И именно поэтому я советую тебе молчать.

Он собрал бумаги и первым подошёл к двери.

— Сегодня будут говорить родители. Постарайся хотя бы не улыбаться.

• • •

Ольгу Громову я узнал не сразу. Я искал в первом ряду женщину, которая смеялась над моими шутками.

За месяц до гибели Полины мы пили кофе у вокзала. Ольга носила яркий шарф, спрашивала о свадьбе и всё время поправляла салфетки. Полина закатывала глаза, а я говорил, что с такой тёщей обязательно нужно дружить.

Теперь Ольга казалась меньше ростом. Она вышла к месту для выступления, держась за край стола, и долго не могла начать. На ней было чёрное платье. На шее — тонкая серебряная цепочка с маленьким круглым кулоном. Я вспомнил, как Полина однажды выбирала этот кулон в ювелирном магазине. Мы опаздывали в ресторан, и я торопил её. Она ответила, что мама никогда ничего не покупает себе сама.

— Меня попросили рассказать о Полине, — наконец сказала Ольга. — Я записала, чтобы ничего не забыть.

Голос у неё оказался неожиданно тихим. Она развернула вчетверо сложенный листок, но не посмотрела в него. Судья предложила говорить ближе к микрофону.

— Она была нашим единственным ребёнком. Вы, наверное, ждёте, что я скажу, какой она была хорошей. Но мы часто ссорились. Особенно в последнее время. Она могла целый вечер доказывать, что я неправильно расставила мебель.

Она сглотнула. В зале заскрипел стул.

— У нас дома до сих пор лежит её зарядник. И лист с чертежом кухни. Муж хотел расширить окно, а Полина нарисовала, как сделать это без лишних затрат. Красным карандашом зачеркнула его расчёты. Андрей сначала обиделся, потом повесил рисунок на холодильник. Теперь боится его трогать.

Я смотрел на серебряный кулон. Полина и правда спорила с родителями из-за каждой мелочи, но всё равно ездила к ним по воскресеньям. Я перестал ездить с ней, потому что Андрей всегда спрашивал о моей работе. Теперь почему-то начал считать, сколько воскресений прошло без неё. Сбился после сорокового и разозлился на себя.

— Она вам доверяла, Максим, — произнесла Ольга, неожиданно обращаясь ко мне. — Я не понимаю, как вы могли смотреть ей в глаза.

Дмитрий едва заметно выпрямился. Я опустил взгляд ровно настолько, чтобы судья это увидела. Потом, не поднимая головы, проверил её лицо краем зрения.

— В день похорон я вдруг вспомнила, что не спросила, понравился ли ей последний проект. Мне до сих пор хочется спросить. — Ольга провела ладонью по щеке. — Я хочу, чтобы суд сделал всё, что может. Чтобы он больше никому этого не сделал.

Ольга вернулась на место. Андрей помог ей сесть и крепко держал за руку. Раньше он хлопал меня по плечу, когда мы встречались. Теперь сидел неподвижно.

Когда пришла его очередь, он встал сразу.

— Я не буду рассказывать, какой была моя дочь, — сказал Андрей. — Потому что она была человеком, а не характеристикой. Вы её не знали. И он, — Андрей указал на меня, — тоже, оказывается, не знал.

Судья попросила его не обращаться напрямую к подсудимому. Андрей кивнул.

— Она мне сказала за несколько дней до смерти: «Пап, я ошиблась в одном человеке». Я спросил, нужна ли помощь. Она ответила, что разберётся. Вот и всё. Больше я ничего для неё не сделал.

Полина действительно звонила отцу после нашей ссоры. Тогда меня раздражало, что она рассказывает кому-то о нас. Теперь он мучился из-за того, что она рассказала слишком мало.

— Я хочу, чтобы его наказали, — продолжил Андрей. — Я не знаю, что ему будет справедливо. Знаю только: он убил мою дочь, а теперь сидит здесь и ждёт, когда мы не сможем этого доказать. Как будто она сама виновата, что у него не получилось уйти незамеченным.

Он повернулся ко мне раньше, чем судья успела остановить его.

— Ты думаешь, можно просто уйти от того, что сделал?

Я промолчал.

— Ты думаешь, это забудется? — голос у него сорвался. — Я каждый день просыпаюсь и вспоминаю, что её нет. Каждый день. А ты ещё живой, здоровый, сидишь здесь и лжёшь.

— Андрей Сергеевич, — строго сказала судья.

Он отступил от микрофона, но взгляда не отвёл.

— Я хочу, чтобы он сидел до конца жизни.

Ольга закрыла лицо руками. Кто-то в зале тихо заплакал.

Я сидел прямо и смотрел на судью. Мне хотелось сказать Андрею, что его дочь сама решила вмешаться в чужие дела. Что она не оставила мне выбора. Что если бы подождала всего два дня, ничего бы не случилось.

Последнее было особенно удобно. Два дня. Я цеплялся за эту цифру с вечера убийства, будто она что-нибудь объясняла.

Если бы Полина дала мне два дня, я попросил бы неделю. За неделю можно было убрать документы, найти людей, которые подтвердили бы нужную версию, заставить её сомневаться в собственной. Именно этим я собирался заняться. Не извиняться.

В какой-то момент я поймал взгляд Ольги. Она смотрела уже не на меня, а куда-то через моё плечо, будто за мной стоял человек, которого я не видел. Потом она взяла мужа за руку. Андрей сел.

Всё утро я следил за стрелкой часов. Теперь на несколько минут перестал её слышать.

Я впервые за утро захотел, чтобы заседание закончилось.

• • •

На втором перерыве Дмитрий нашёл меня у окна. За стеклом мокрый снег таял на крышах машин. На парковке курьер спорил с охранником из-за шлагбаума. Я позавидовал ему: через минуту он мог уехать, куда захочет.

Дмитрий заметил, что я не сказал ничего лишнего. Это была самая сдержанная похвала в моей жизни. Потом сообщил, что предстоят вопросы о времени смерти и что из медчасти изолятора пришли новые документы. Мы запрашивали их сами — хотели объяснить путаницу в моих показаниях бессонницей. Но адвоката с ними ещё не ознакомили. Я возразил, что жаловался на условия содержания, а не на свою голову. Дмитрий посмотрел на дверь зала: сначала прочтём, потом будем спорить. Я спросил о настоящей надежде. Он придвинул мой стаканчик с кофе подальше от края подоконника.

— Настоящая у тебя была в тот день, когда я предложил обсудить признание и сотрудничество. Ты сказал, что я сумасшедший.

— Потому что не совершал убийства.

Он закрыл глаза на секунду.

— Максим, мы проверили всё, на чём держалась твоя версия. Даже соседку. Других свидетелей у нас нет. Мне нечего предложить суду, кроме сомнения в том, чего никто не видел собственными глазами.

— Ты же профессионал.

— Именно поэтому говорю тебе правду.

Курьер объехал шлагбаум и исчез за углом. Я всё ещё смотрел ему вслед.

— Сколько? — спросил я.

— Что сколько?

— Сколько мне дадут, если признают виновным?

Дмитрий назвал возможный срок. Я попытался подсчитать, сколько мне будет к освобождению. Когда прибавил годы к своему возрасту, пришлось начинать счёт заново: я не поверил числу.

— Мы ещё не проиграли, — сказал адвокат, но теперь его голос звучал так, будто он убеждал самого себя.

За спиной щёлкнул замок двери. Нас позвали обратно.

Судебно-медицинский эксперт говорил сухо. Время смерти он мог установить лишь приблизительно. Объяснил, что повреждения нельзя принять за последствия обычного падения; их мог причинить тяжёлый тупой предмет. Каменное пресс-папье уже лежало перед судьёй в пакете с номером. О крови Полины на моей одежде суд услышал раньше. Раздельно эти вещи ещё можно было оспаривать. Теперь мне казалось, что они заняли все свободные места в зале.

В середине выступления кто-то открыл бутылку воды. Раздался тонкий хруст пластика. Я смотрел на горлышко, пока эксперт объяснял расположение повреждений. Хотелось пить, но я боялся, что рука дрогнет на глазах у родителей Полины.

Дмитрий задал несколько вопросов, но эксперт не изменил ни одного вывода. Прокурор даже не делал пометок. Я ждал, что он запишет хоть что-нибудь, ошибётся в цифре, уронит лист. Ничего не произошло.

Я тоже перестал ждать ошибки.

Сидеть спокойно становилось невыносимо.

• • •

После обеда вернулись к медицинским документам, которые мы сами просили истребовать. Я успел забыть о них. Ещё утром эти бумаги казались доказательством того, что в изоляторе мне мешали спать. Теперь почему-то все ждали, когда их откроют.

Перед возобновлением заседания секретарь принесла судье тонкую папку. Судья ознакомилась с бумагами, уточнила у сторон, получили ли они копии. Дмитрий отрицательно покачал головой. Я увидел, как он отложил свой карандаш.

Я прошептал Дмитрию вопрос о новой папке. Он не знал, что в ней, и впервые за день попросил меня просто слушать. Меня возмутило, что человек, которому я заплатил за защиту, оказался не осведомлён лучше всех в комнате.

Судья объявила о сведениях из медчасти изолятора. Врач сопоставил запись после задержания с осмотром прошлой недели. Я вспомнил женщину, спрашивавшую, почему я опять кричал ночью. Я ответил тогда, что ей стоит заниматься больными, а не мной.

Прокурор попросил приобщить документы к делу. Дмитрий поднялся.

— Защита просит время для ознакомления, — сказал он.

Судья передала ему копию. Я видел верхнюю строку: «Выписка из медицинской документации». Под ней стояла недавняя дата. Дмитрий читал, возвращаясь к одним и тем же абзацам. На последнем листе была отметка о консультации с психиатром областного центра. Я пытался рассмотреть фамилию, но Дмитрий перелистнул страницу. Мне казалось, что он специально не даёт её прочесть.

— Что там? — повторил я.

Он положил ладонь на лист и чуть наклонился.

— Вспомни, что ты говорил врачу в изоляторе.

— Ничего особенного.

— Максим.

Я вспомнил две беседы. После задержания в камере пахло хлоркой, а я не спал почти двое суток. Врач спросил, слышу ли я голоса. Я сказал, что Полина иногда разговаривает со мной, хотя прекрасно понимал: это всего лишь память. На прошлой неделе другой врач спросил, бывают ли провалы. Я ответил, что не помню, как добрался домой в ночь убийства. Это было ложью. Я помнил и дорогу, и красный свет у перекрёстка. Просто мне казалось полезным выглядеть человеком, который не может восстановить каждый свой шаг.