Пациент

— Я не говорил, что сошёл с ума, — прошептал я.

— Тише.

— Там было несколько обычных вопросов!

— Я вижу, что здесь написано. Потом обсудим.

В выписке перечислялись бессонница, ночное возбуждение, мои слова о голосе Полины и провалах памяти. Под этими словами стояли даты. Диагноза не было. Врач рекомендовал проверить, могли ли такие жалобы иметь значение для оценки моего состояния — в том числе в вечер убийства. Мне хотелось объяснить судье, что я говорил всё это вовсе не так, как здесь написано. Но написано было почти дословно.

На нижнем поле одного листа стояло слово «консультация». Я не придал ему значения: на моей работе тоже любили ставить резолюции людей, которых никто из исполнителей не видел. Мне казалось, главное здесь — сами слова, а не путь, которым они попали в дело.

Я почти поднялся со стула. Они собирались обсуждать, способен ли я вообще отвечать за свои слова? Меня проверяли на вменяемость, хотя ещё утром обсуждали мои подписи под договорами на десятки миллионов. Я схватился за край стола. Конвоир повернул голову.

Дмитрий резко сжал мой локоть.

— Сиди.

Он попросил короткий перерыв для консультации. Судья согласилась.

Мы остались у стола. Адвокат развернул ко мне выписку.

— Ты говорил врачу, что не помнишь дорогу домой после убийства?

— После задержания я почти не спал. Я мог что угодно перепутать.

— А про голос Полины?

— Я имел в виду воспоминания. Любой нормальный человек понял бы.

— Ты дал два разных объяснения. Они оба есть в бумагах.

— Я устал. Мне было плохо. При чём здесь психиатрия?

Дмитрий молчал. Он положил рядом протокол моего первого допроса и обвёл два слова: «не помню». Потом снова посмотрел на выписку.

— Нам стоит просить экспертизу, — произнёс он наконец.

— Ты издеваешься?

— Не говорю, что ты болен. Говорю, что у суда появились основания проверить твоё состояние. Согласия у тебя спрашивать не обязаны. Но нам лучше самим поставить вопросы экспертам.

— А если они что-нибудь напишут? Ты понимаешь, что обо мне будут говорить?

— Сейчас о тебе говорят, что ты убил человека, — тихо ответил он. — Давай расставим приоритеты.

Я замолчал.

Дмитрий поправил галстук. Утром он почти не поднимал глаз от своих записей. Теперь он смотрел на меня внимательно, как будто впервые за долгое время ждал ответа.

— Это не оправдание, — сказал он. — Эксперты вполне могут подтвердить, что ты осознавал свои действия. Тогда мы вернёмся к тому же делу. Но если появились сомнения, суд обязан их проверить.

— Значит, ты хочешь, чтобы меня проверяли психиатры?

— Я хочу, чтобы мы не упустили ни одного обстоятельства. Даже если ответ нам не понравится.

Он сложил листы и выровнял края. Я смотрел на его руки. Они не дрожали.

— Не спорь сегодня с судом, Максим. Просто не спорь.

Когда заседание возобновилось, Дмитрий заявил ходатайство о назначении судебно-психиатрической экспертизы. Он не называл меня больным. Просил выяснить, мог ли я понимать значение своих действий в тот вечер и могу ли сейчас участвовать в защите. Прокурор говорил, что новые сведения ещё ничего не доказывают, но против проверки не возражал. Судья предложила сторонам представить письменные вопросы экспертам. Их обсудили, часть формулировок изменилась, и суд вынес определение о назначении экспертизы. До получения заключения рассмотрение дела отложили.

Я почти не услышал последних слов. За весь день мне впервые предложили не приговор, а ожидание. Несколько недель, в течение которых никто не мог окончательно решить мою судьбу. Мне казалось, что это уже победа.

В коридоре Андрей Громов догнал нас у лестницы. Охранник шагнул между нами прежде, чем я успел что-либо сказать.

— Вы и это хотите использовать? — спросил Андрей у Дмитрия. — Теперь будете доказывать, что он ничего не понимал?

— Мы используем предусмотренную законом процедуру, — ответил адвокат.

Андрей посмотрел на меня. Он не кричал. Только произнёс усталым, ровным голосом:

— Она ведь тоже хотела жить.

Я отвернулся. Мне хотелось ответить, что он не знает, о чём говорит. Но вдруг выяснилось, что я не могу подобрать ни одного слова, которое не прозвучало бы жалко.

Охранник попросил нас идти дальше. Андрей остался стоять у лестницы. Когда я оглянулся, он держался за перила так крепко, что побелели костяшки пальцев.

• • •

Пока конвой оформлял бумаги, мы с Дмитрием говорили в коридоре. За окном остановился автобус. На стекле кто-то нарисовал рожицу. Люди внутри освобождали друг другу место. Никто не просил разрешения сесть или выйти.

— Это хорошо? — спросил я наконец.

Дмитрий убрал телефон.

Для Дмитрия случившееся было всего лишь паузой. Я принялся перебирать варианты: если экспертиза подтвердит вменяемость, мы вернёмся к прежней защите; если нет — что тогда? Он не хотел подменять неизвестное удобным ответом. Я разжал пальцы: всё время разговора держался за край подоконника.

— А если нет?

Дмитрий посмотрел в окно. Автобус тронулся. На его месте остался мокрый серый асфальт.

— Тогда, Максим, всё может пойти совсем по-другому.

Я вспомнил, как Андрей Громов произнёс слово «жизнь», имея в виду то, что я отнял у его дочери. Мне не хотелось думать о Полине. Я смотрел на свою руку: она всё ещё была моей.

Спустя полчаса машина, в которой меня везли обратно, повернула к изолятору. Конвоир зевнул.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Впервые за девять месяцев мне показалось, что я нашёл выход.

Глава вторая Счастливый билет

На третьем собеседовании психиатр положила передо мной чистый лист и попросила рассказать о последнем вечере с Полиной.

Я спросил, нельзя ли обойтись без бумаги. Она ответила, что лист для неё, и придвинула его к себе. До этого момента я вполне спокойно переносил все обследования. Но стоило кому-нибудь приготовить ручку, как мне начинало казаться, что от меня ждут ошибки.

— Вы можете начать с того, почему приехали к ней, — сказала женщина.

На бейдже значилось «Анна Романовна». Фамилию я не прочёл: пластиковая карточка перевернулась, когда она села. Мы встретились трижды, и ни разу она не повысила голос. На мой взгляд, именно так и должен вести себя человек, которому платят за то, чтобы выслушивать чужие неприятности.

Я ответил, что приехал к Полине по её просьбе и что мы собирались расстаться. Психиатр уточнила время — собирались или уже расстались? Мне пришлось исправиться. В такие мгновения я особенно остро чувствовал, как один глагол способен изменить целую историю.

Психиатр сделала короткую пометку. Я не видел, что она написала, и это мешало сосредоточиться.

После суда меня на время перевели из изолятора в отделение, где проводили экспертизу. В первый день обыскали вещи, забрали ремень, показали палату на двоих. Мой сосед, пожилой мужчина с аккуратно уложенными волосами, всё время читал газету. Мы ни разу не спросили друг друга, почему оказались здесь.

Медсёстры приносили еду по расписанию. Никто не кричал, не требовал признания, не грозил сроком. В коридоре стояли цветы в пластиковых горшках, листья которых кто-то протирал от пыли. Я счёл это признаком хорошего учреждения. Если за цветами ухаживают, значит, персонал не совсем безразличен к тому, что ему поручено.

Меня осматривали, давали задания, задавали вопросы. Некоторые я считал глупыми. Другие — опасными. Почему я не позвонил в полицию после ссоры? Почему несколько раз менял показания? Что мне приходит в голову, когда я слышу имя Полины?

На первые два вопроса у меня были готовые ответы. С третьим я каждый раз задерживался.

По ночам я мысленно репетировал подробности того вечера. Я помнил сколотую ручку кружки, красный карандаш на полу и тяжесть пресс-папье. Вопрос состоял не в том, чтобы забыть эти вещи. Нужно было решить, о каких из них говорить. Я слишком хорошо знал разницу между провалом в памяти и отказом что-либо вспоминать.

— Вы говорили врачу в изоляторе, что слышите её голос, — напомнила Анна Романовна.

— Иногда перед сном.

— Что именно она говорит?

Я посмотрел на чистый лист. Хотел сказать «ничего», но вспомнил, что в медицинских записях уже было другое слово. Менять версию не стоило.

— Спрашивает, зачем я к ней приехал.

На самом деле я помнил лишь её последнюю просьбу уйти. Голос Полины не звучал у меня в голове сам по себе. Мне приходилось вспоминать его, как вспоминают давно услышанную мелодию. Я полагал, что психиатр и без моих объяснений должна понимать разницу.

— Вы отвечаете ей?

— Иногда.

— Что отвечаете?

Я потянулся поправить манжету и обнаружил, что рубашка без пуговицы у запястья. Бельё здесь выдавали казённое, одинаковое. Я опустил руку на колено.

— Что это уже неважно.

Она записала и это.

— Вы впервые услышали её голос после смерти Полины?

Я знал, что на первом осмотре сказал именно так. Но комиссия должна была оценивать моё состояние в тот вечер, а не то, как я спал в изоляторе девять месяцев спустя.

— Кажется, раньше, — ответил я. — В её квартире. Она стояла передо мной, а я словно слышал, как кто-то повторяет её слова за стеной.

— В записи врача сказано: после задержания.

Я почувствовал сухость во рту. Анна Романовна впервые не просто слушала, а сопоставляла мои ответы.

— После задержания я стал разбирать слова. До этого был только звук. Наверное, я плохо объяснил.

Она перевернула лист. Я успел заметить две строчки с датами — до смерти Полины и после. Меня охватило желание попросить всё зачеркнуть, но тогда пришлось бы объяснять почему.

Меня раздражала её манера не спорить. Следователя можно было поймать на неточности, вывести из себя. Эта женщина слушала и иногда просила вернуться к одному слову. Я не понимал, хорошо или плохо отвечаю, и всякий раз говорил больше, чем собирался.

На последнем собеседовании присутствовали трое специалистов. Старший, с короткими седыми волосами, спросил, считаю ли я себя виновным в смерти Полины.

— Нет, — ответил я.

— Почему же, по-вашему, вы здесь?

— Потому что полиция уверена в обратном.

Он кивнул, словно мы обсуждали погоду. Женщина справа попросила меня восстановить дорогу домой в ночь убийства. Я рассказал про светофор на перекрёстке, потом спохватился и сказал, что мог перепутать тот вечер с другим. Старший эксперт не поднял головы. Я решил, что испортил всё.

— Вы помните дорогу, но не можете рассказать, что происходило в квартире между ссорой и вашим уходом? — спросил он.

Я мог рассказать. В подробностях, от которых у Анны Романовны закончилась бы бумага. Вместо этого посмотрел на старшего эксперта и ответил:

— Есть куски. И есть место, где ничего нет.

Он не стал просить показать границу между ними. Положил ручку поперёк папки и велел мне подождать в коридоре. Пока я сидел на жёстком стуле, из-за двери доносились голоса. Слов разобрать не удавалось. Я впервые не мог понять, обсуждают ли мою болезнь или мою ложь.

Когда обследование закончилось, меня вернули в изолятор. Сосед с газетой пожал руку на прощание и пожелал удачи. Я хотел спросить, можно ли вообще пожелать удачи человеку в таком месте, но воздержался. В машине конвоир задремал. Я смотрел в зарешечённое окно и пытался понять, какие ответы следовало дать иначе.

Мне казалось, что эксперты быстро разберутся. Ни один из них не выглядел глупцом.

• • •

Дмитрий Орлов пришёл через двенадцать дней. У нас было назначено свидание для обсуждения заключения, и я подготовил список вопросов: сколько это продлится, станут ли снова вызывать свидетелей, удастся ли наконец убедить судью, что моё присутствие в квартире ничего не доказывает.

Адвокат вошёл без пальто, с тонкой серой папкой. Обычно он усаживался, доставал карандаш и давал мне выговориться. На этот раз сначала попросил воды. Выпил почти весь стакан, поставил его точно на круглый след от предыдущего и только потом посмотрел на меня.

— Максим, я прочитал заключение дважды, — сказал он.

— Ну и что?

— Трижды. Третий раз — вместе с нашим консультантом.

У Дмитрия было особое выражение лица для плохих новостей: он становился внимательнее, чем обычно, и начинал говорить слишком чётко. Сейчас он выглядел иначе. На лбу у него выступила глубокая складка, словно он долго пытался решить задачу, в условии которой пропущена строка.

— Признают, что я был в своём уме? — спросил я.

Он открыл папку.

— Комиссия считает, что на момент совершения деяния у тебя имелось психическое расстройство, из-за которого ты не мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими.

Он выдержал паузу, ожидая моей реакции. Я не сразу понял, почему он произнёс эти слова таким голосом.

— То есть?

— То есть эксперты пришли к выводу о невменяемости. Именно на момент смерти Полины.

Я посмотрел на его руки. Папка лежала ровно, но Дмитрий держал её за край двумя пальцами.

— Они ошиблись.

— Возможно.

— Я не псих.

— Я слышу.

— Ты же сам говорил, что они подтвердят, что я нормальный.

— Я говорил, что это возможно. И, честно говоря, ожидал именно этого.

Он повернул заключение ко мне. Я выхватил знакомые слова: «показания», «поведение», «жалобы», «данные медицинской документации», «в период инкриминируемого деяния». Под документом стояли подписи членов комиссии. Ни одно имя ничего мне не говорило.

Под заключением были приложения и отметки о поступивших материалах. Я скользнул по ним взглядом, задержался на строке «консультативное мнение по представленным документам» без фамилии на видимой части листа и вернулся к главному выводу. В тот день меня не интересовали люди за пределами комнаты экспертов. Мне нужно было лишь, чтобы они не передумали.

— Они решили, что я не понимал, что делаю?

— Они так написали. Но решение будет принимать суд. Заключение не заменяет постановления.

— На чём они это построили? На том, что я плохо спал?

Дмитрий быстро перелистал заключение, будто искал абзац, который мог бы мне показать. На одной странице он задержался дольше.

— Здесь не только твои ответы. Наблюдение в стационаре, записи медчасти изолятора, сопоставление твоих рассказов о вечере убийства. Они пишут о болезненном состоянии, начавшемся до смерти Полины. И о том, что внешне упорядоченные действия не исключают нарушения именно в момент деяния.

— Но я помню, зачем приехал к ней.

Он поднял на меня глаза. В комнате стало неудобно тихо.

— Это ты мне сейчас говоришь, Максим. А комиссии ты рассказывал другое. Я прочитал и твои объяснения, и их выводы. Честно? У меня вопросов больше, чем ответов.

Я откинулся на спинку стула. Меня будто оскорбили при людях, хотя в комнате были только мы двое.

— Ты можешь это оспорить?

Дмитрий снял очки, протёр стёкла и снова надел. Похоже, он давно ждал этого вопроса.

Дмитрий мог ходатайствовать о дополнительной или повторной экспертизе, но хотел знать, какой результат мне нужен. Я потребовал исправить заключение и тут же осёкся: признание меня вменяемым означало возвращение к обычному обвинению в убийстве. «Другого дела у нас нет, Максим», — сказал он. Я отвернулся от этого простого выбора, словно можно было найти третий вариант, не назвав его.

Он достал ещё один лист. Там была таблица с датами, статьями и несколькими суммами. Одну сумму я узнал: её предъявляли мне во время следствия по строительным контрактам. Прокурор связывал убийство с попыткой скрыть другое преступление. Дмитрий называл эту квалификацию спорной, но она оставалась в обвинении.

— Если суд пойдёт по версии обвинения и признает тебя вменяемым, — сказал адвокат, — речь может идти о пятнадцати годах. Возможно, о двадцати. Я не могу предсказать приговор, но диапазон ты понимаешь. И у тебя уже есть непогашенная судимость за умышленное тяжкое преступление.

Я отвёл глаза.

Шесть лет назад один человек попал в больницу после разговора со мной возле ресторана. Он назвал меня мошенником при двух моих партнёрах. В суде выясняли, с какой силой я ударил его и что произошло, когда он упал. Я называл это дракой. В приговоре стояло «умышленное причинение тяжкого вреда здоровью». Тогда я провёл в колонии два с лишним года. После освобождения устроился в строительную компанию, начал с небольшого отдела и постепенно вернул себе привычную жизнь. Мне казалось, ту историю мы давно закрыли.

— Ты снова про неё, — сказал я.

— Прокуратура тоже про неё. Для них это не история, которую можно забыть. Это повторное умышленное насилие. Слово «рецидив» прозвучит в суде, если дело дойдёт до назначения наказания.

Я хотел сказать, что с тех пор изменился. Но передо мной лежало заключение о состоянии, которого, как я знал, у меня не было. Пришлось сначала разобраться с ним.

— И что ты предлагаешь?

Дмитрий сложил руки на столе.

— Не оспаривать заключение только потому, что тебе неприятно слово «невменяемый».

— Значит, согласиться, что я сумасшедший?

— Согласиться с тем, чтобы суд рассмотрел выводы экспертов. Не мешать. Это разные вещи. Тебе не нужно подписывать признание, да и твоё согласие на экспертизу не было обязательным. Суд сам оценит материалы.

— А если поверит?

— Тогда тебя не отправят отбывать срок за убийство. Будут решать вопрос о принудительном лечении.

Я повторил последние два слова про себя. «Принудительное лечение». Они звучали неприятно, но гораздо лучше, чем «колония строгого режима».

— Надолго?

— Срок заранее не назначают. Врачи будут оценивать твоё состояние, а вопрос о прекращении или изменении лечения решает суд. Комиссия будет освидетельствовать тебя не реже чем раз в полгода; попросить внеплановую оценку тоже можно, но решение об изменении принудительного лечения остаётся за судом. Если заключение будет благоприятным, можно будет просить о выписке уже после первого пересмотра. Но это не обещание освобождения через шесть месяцев.

Я слушал первую половину фразы. Дальше мысли пошли быстрее слов адвоката. Полгода. После девяти месяцев изолятора это казалось коротким отпуском. Я вспомнил палату с газетой, цветы в коридоре. Если вести себя безупречно, выпустят, возможно, и раньше.

— Значит, полгода, — произнёс я.

— Я сказал не это.

— Примерно.

— Максим, послушай меня внимательно. Лечение может затянуться. Там нет срока, который можно просто отсидеть.

Но я уже прикинул, сколько мне будет через полгода. Тридцать пять. Ровно столько же, сколько сейчас. На этот раз цифра меня устраивала.

Дмитрий смотрел на меня с таким выражением, будто хотел ещё раз что-то уточнить. Потом неожиданно усмехнулся.

— Я работаю много лет и такого поворота не припомню. С обвинением, доказательствами и твоей прежней судимостью... — Он покачал головой. — Не знаю, каким образом тебе достался этот счастливый билет. Но я бы не стал рвать его только из гордости.

Я впервые за долгое время улыбнулся ему без усилия.

• • •

Вечером я попросил дежурного передать заявление о дополнительном свидании с адвокатом. Хотел узнать, что будет с квартирой и машиной, пока я лечусь. Шесть месяцев меня устраивали, но на работе и за такое время можно потерять кабинет.

Я составил список на обороте заявления. Квартира. Автомобиль. Счёт в банке. Изъятый ноутбук. Часы, оставшиеся у следователя. Потом мне зачем-то вспомнилось лицо матери Полины на заседании, и я перечеркнул список так резко, что прорвал бумагу.

Не от стыда. Меня разозлило, что я снова подумал о её семье, когда нужно было заниматься своими делами.

Через несколько дней Дмитрий принёс новости из компании. Исполняющим обязанности руководителя проектов назначили Илью Миронова — моего заместителя. Илья отправил через адвоката короткое письмо, написанное на обороте распечатки с производственными показателями.

«Макс, за квартирой присмотрим. Твои вещи из кабинета сложены, ничего не выбрасывали. Когда всё закончится, поговорим о работе. Держись».

Отдельной строкой, после подписи, он добавил: «По распоряжению директора я пока пересел в твой кабинет. Надеюсь, ты не против».

Я знал Илью семь лет. В те месяцы, когда меня судили за драку у ресторана, он продолжал присылать мне документы и называл случившееся «личными обстоятельствами». На этот раз поступил так же. Мне нравилось его умение не задавать лишних вопросов.

Слово «пока» мне не понравилось. Так говорят, когда переставляют чужую мебель в надежде, что хозяин не вернётся. Я перечитал строчку дважды и представил, как Илья садится в моё кресло, достаёт из моего ящика запасную ручку и диктует секретарю распоряжения, которые раньше отдавал я. На бумаге осталось маленькое пятно от моего большого пальца: я сжал лист слишком сильно.

— Ответ напишешь? — спросил Дмитрий.

— Конечно. Скажи, чтобы не трогал мой стол. И пусть проверит договор с подрядчиком по западному корпусу. Там в расчётах одна ошибка.

Я принял его молчание за неодобрение. Я объяснил, что рано или поздно вернусь к работе. Он напомнил: заключение экспертов ещё будет оценивать суд; ни один его лист не заменяет судебного решения. Я услышал напоминание как досадную формальность.

Я не стал спорить. За последние месяцы Дмитрий так часто перечислял риски, что от этого перестал казаться осторожным и начал казаться утомительным. В моей профессии тоже существовали люди, которые находили проблему даже после подписания всех актов. Обычно их переводили на другую работу.

В ответе Илье я написал, что скоро вернусь, попросил не отдавать моё кресло бухгалтерии и пообещал разобраться с западным корпусом. О Полине и её документах не сказал ни слова. Сегодня мне не требовалось думать об этом деле.

За ночь до заседания я почти не спал. Не потому, что боялся. Мне хотелось мысленно пройти тот день по минутам: вход в зал, вопросы судьи, заключение, постановление. Я представлял, как в очередной раз услышу слова «освободить от уголовной ответственности», и всякий раз приходилось сдерживать улыбку.

Утром, когда меня повели к машине, я впервые сам попросил конвоира не торопиться. Хотел успеть застегнуть манжеты одинаково. Он подождал, не сказав ни слова.

• • •

На столе судьи лежала толстая папка с моим именем. Я невольно проверил, не перепутали ли фамилию. Не перепутали.

Места для слушателей были заняты. Андрей Громов сидел у прохода в тёмном свитере, Ольга — рядом, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Позади устроились журналисты. На судебных фотографиях я всегда выглядел виноватым: камера ловила момент, когда я опускал глаза.

Ольга заметила меня первой. Повернулась к мужу и что-то сказала. Андрей посмотрел в мою сторону, но не встал. Это было хуже обычной ненависти, с которой он встречал меня на предыдущих заседаниях. Я приготовился к крику, а он просто наблюдал.

Дмитрий показал мне место и тихо произнёс:

— Помни: сегодня суд будет решать не вопрос о сроке. Не отвечай на то, о чём тебя не спрашивают.

— Мне и не нужно ничего говорить.

— Тем лучше.

Судья вошла, и все поднялись. Та же серебристая прядь, тот же способ раскладывать листы. В прошлый раз её руки могли подписать приговор. Теперь я смотрел на них почти с благодарностью.

Заседание началось с заключения комиссии. Председательствующая перечисляла даты, фамилии экспертов, медицинские записи, результаты наблюдения. Я слышал собственное имя много раз и не мог привыкнуть к тому, как спокойно его произносили рядом со словом «расстройство».

— Согласно заключению, — читала судья, — в период совершения деяния Фитров Максим не мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими. В настоящее время, по мнению специалистов, нуждается в лечении и наблюдении в стационарных условиях.

В зале кто-то сдавленно вздохнул. Я не обернулся.

Судья напомнила, что заключение ещё нужно оценить вместе с доказательствами, и предоставила слово прокурору. Тот поднялся без обычной папки.

— Сам факт совершения деяния, запрещённого уголовным законом, подтверждён исследованными доказательствами, — сказал он. — У следствия не было и нет сомнений в том, кто причинил смерть Полине Громовой. Мы просим суд учитывать тяжесть последствий, характер действий Фитрова и данные о его прежнем поведении при определении необходимой меры медицинского характера.

Он перестал требовать наказания. Теперь речь шла о мерах и наблюдении, словно в этом деле никто не умирал.

Представитель семьи Громовых поднялась сразу после прокурора. Невысокая женщина с короткой стрижкой держала распечатку заключения, испещрённую карандашными пометками.

— У потерпевшей стороны есть вопросы к обоснованности этих выводов, — сказала она. — Перед нами человек, который после убийства забрал документы, скрыл их в рабочем кабинете, а на следующее утро ответил на рабочие письма и провёл совещание. Один из сотрудников показал, что Фитров потребовал исправить смещение заголовков в презентации на несколько миллиметров. Мы просим объяснить: как человек, способный контролировать такие мелочи, мог несколькими часами ранее не понимать последствий собственных действий? Родители потерпевшей просят назначить повторную экспертизу.