Улики не выбрасывать!

Вероника побледнела.

— Постойте. У Тамары в тот вечер была какая-то красная папка. Тонкая, на резинке. Я подумала, она бумаги для благотворительности носит. А когда полицейские спрашивали про Елену, даже не вспомнила.

— Вы уверены, что это была именно папка Елены?

— Нет. Я не рассмотрела как следует. Видела цвет и резинку. Она прижимала её к боку под кардиганом. И торопилась. Обычно Тамара на площадке останавливается поговорить.

У меня пересохло во рту. Рассказ Вероники складывался с другими обстоятельствами, но точного совпадения папок она не видела. Стоило удержаться от той ошибки, в которой я весь день подозревала соседей: от уверенности до проверки.

— Вероника Петровна, — попросила я, — давайте вы сейчас позвоните следователю. Если хотите, я останусь рядом. Расскажите ей всё, что помните, своими словами.

Она кивнула и достала телефон.

Рощина выслушала её внимательно, несколько раз уточнила время урока и спросила, сохранилась ли запись соединения с ученицей. Вероника пообещала проверить журнал и переписку.

Когда разговор закончился, мы обе некоторое время молчали.

— Неужели Тамара могла… — прошептала она и умолкла.

— Не знаю, — ответила я. — И сейчас лучше не пытаться угадать.

На лестничной площадке за дверью послышался тихий звук ключа.

Вероника машинально посмотрела в глазок.

— Тамара пришла, — прошептала она.

В эту секунду мой телефон завибрировал.

Сообщение было от Рощиной:

«Софья Андреевна, вы ещё у Вероники Петровны? Пожалуйста, оставайтесь в квартире. К вам подойдёт мой сотрудник для уточнения фотографий».

Я показала экран хозяйке.

— Что случилось? — спросила она.

— Пока ничего нового, — ответила я.

Я сказала это спокойно, хотя очень надеялась, что ошибиться мне не придётся.

Глава 9. Последнее предупреждение

За дверью Вероники Петровны послышался негромкий стук. Тихий, почти домашний — так стучат соседи, которые заходят друг к другу годами.

— Верочка, ты дома? — спросил знакомый женский голос. — Я тебе пирог принесла. С капустой, как ты любишь.

Я посмотрела на хозяйку. Вероника Петровна побледнела и вдруг очень крепко ухватилась за спинку стула.

— Это Тамара, — прошептала она.

Я и сама догадалась. Человек, который неделю назад представлялся мне символом общедомовой доброты, теперь стоял на расстоянии двух метров от нас с пирогом. Пирог с капустой не входил в число причин, ради которых мне хотелось сейчас открывать дверь.

На экране моего телефона по-прежнему светилось сообщение Рощиной: «Оставайтесь там».

— Не открывайте, — тихо сказала я. — Вы никому ничего не должны объяснять.

— Она подумает, что я обиделась.

— Сейчас это не самая большая наша проблема.

Тамара постучала ещё раз.

— Верочка? Я слышала, у тебя гости. Думала, чай попьём.

Тонкие стены девятого этажа работали исправнее домофона. Тамара вполне могла услышать наши голоса.

— Не сегодня, Тамара! — громко ответила хозяйка. — У меня работа!

— Ну как скажешь. Я у себя, если что.

Удаляющиеся шаги затихли. Через минуту хлопнула соседняя дверь.

Вероника Петровна села.

— Как же нехорошо получилось. Она ведь мне после операции суп носила. И лекарства покупала.

— То, что она вам помогала, никто не отменит. Но сейчас лучше не открывать.

Мне самой эта мысль не нравилась. Я вспомнила Тамарин чай, контейнер с печеньем и её руки, которыми она ловко завязывала пакеты. Подозрение не стирало того хорошего, что Вероника о ней помнила. И всё же дверь мы не открыли.

Через семь минут позвонили уже иначе — коротко и отчётливо.

— Полиция. Капитан Мартынов. Ольга Васильевна предупредила, что я подойду.

Мы проверили удостоверение. В квартиру вошёл высокий мужчина в тёмной куртке, с мокрым воротником и блокнотом, с измятой обложкой и металлической пружиной, торчавшей сбоку. Представился Сергеем Викторовичем.

— Вероника Петровна, спасибо, что согласились ещё раз рассказать о вторнике, — сказал он. — Мы уточним то, что вы помните, и зафиксируем отдельно. Софья Андреевна, от вас нужны оригинальные фотографии кладовой. Особенно первые кадры, до сортировки.

— Они уже у Рощиной.

— Да. Мы хотим убедиться, какие снимки были сделаны до того, как жильцы начали переносить вещи. Копии у нас есть, но вы лучше объясните порядок съёмки.

Я достала телефон. У всякого ремесла свои маленькие радости. У моего — подробные фотографии того, что другим людям кажется хламом. Не думала, что когда-нибудь буду объяснять по снимкам, где стояла коробка с мячами, в присутствии сотрудника полиции.

Мартынов попросил открыть несколько кадров. На первом был вход в кладовую. На втором — стеллаж со старой коляской. На третьем — верхняя полка, коробка с сиреневой лентой и серый настенный ящик с номером «2».

— Вот этот, — сказал он.

— Я сама ничего на полке не двигала. А во вторник до неё не дошла. Коробку видела только на снимке.

— И когда заметили ленту?

— В четверг, когда следователь попросила исходники. Дату сообщения с неизвестного номера вы тоже знаете.

Он записал мои слова, а затем попросил назвать людей, которые могли видеть изображение до того, как неизвестный написал мне. Я назвала Алёну, Рощину и Игоря Самойлова, которому Алёна показывала снимки со своего телефона.

— Я не утверждаю, что коробку переместил Игорь, — добавила я. — Он признался только в сообщении.

— Понял. Это важно разделять.

Вероника Петровна тем временем нашла журнал уроков. Во вторник занятие по видеосвязи действительно началось в девять тридцать. В девять сорок семь ученица прислала сообщение: «Звука нет, перезайду». В девять пятьдесят четыре написала: «Теперь слышно».

— Я вышла за водой в тот промежуток, — сказала Вероника. — Вернулась — сообщение уже было, но девочка ещё не подключилась. Получается, я увидела Тамару между 21:47 и 21:54. Точнее не скажу.

— И она шла одна?

— Одна. Папка красная была, тонкая. Но разглядеть, чья она, я не могла.

— Вы видели её лицо?

— Вполоборота. Это точно Тамара. Я с ней напротив двадцать лет живу.

Мартынов уточнил, с какой стороны она шла, как была одета и в какой руке держала папку. Вероника не на всё ответила уверенно. Её «не помню» не раздражало. Наоборот: Вероника хотя бы не пыталась выдумать недостающие подробности.

— А почему раньше не сообщили про папку? — спросил капитан.

— Потому что у Тамары своих папок хватало. Она у нас то на благотворительный вечер список собирает, то рецепты переписывает. Я думала, обычная папка. Только когда Софья сказала, что у Елены была красная, вспомнила.

Мартынов не стал делать выводов при нас.

— Спасибо. Возможно, детали придётся уточнить ещё раз. А пока прошу ничего не пересказывать соседям, особенно в чате.

— А скажите, — вдруг спросила Вероника Петровна, — если человек пришёл домой в десять без десяти, это ведь ещё не означает, что он кого-то убил?

Мартынов закрыл блокнот.

— Не означает. Мы проверяем не только время и не только показания одного человека.

— Вот и хорошо. А то я уже пожалела, что вспомнила.

— Вы вспоминали для того, чтобы помочь установить обстоятельства, — сказал он. — Не для того, чтобы вынести приговор соседке.

Мне понравился его ответ. И не только потому, что собственные слова, сказанные Веронике час назад, наконец получили поддержку от человека с удостоверением.

Вероника вздохнула, выключила телефон и убрала журнал уроков в ящик. Пальцы у неё всё ещё дрожали.

Когда он ушёл, хозяйка проводила меня до лифта и вдруг взяла за руку.

— Соня, вы ведь не думаете, что она Елену нарочно…

— Вероника Петровна, я стараюсь сейчас вообще не додумывать за следствие.

— А мне страшно. Я двадцать лет ей дверь открывала.

Я сжала её пальцы.

— Сегодня вам не нужно ни оправдывать Тамару, ни обвинять. Вы сделали то, что могли: рассказали, что видели.

На улице пахло мокрыми листьями и бензином. Люди с пакетами спешили к автобусу, возле киоска спорили о сдаче. Для них дом восемнадцать оставался самым обычным кирпичным зданием. От этой будничности стало не по себе: за его дверями уже успели разрушиться несколько чужих жизней.

* * *

В офис я вернулась ближе к вечеру. На столе лежал счёт за интернет, два неразобранных договора и записка Кати: «Купи приличный чай. Твой пахнет спасением пенсионеров от простуды».

Я налила именно этого чая. Принципиально.

Позвонила Алёна.

— Софья Андреевна, простите, что беспокою. Я узнала, что полиция ещё раз опрашивает соседей. Это потому, что нашли убийцу?

— Не знаю. Мне ничего подобного не говорили.

— А чат решил, что задержали Вадима. Он с утра не отвечает.

— Может, человек работает.

— Вадим? В разгар рабочего дня?

— Даже Вадим способен однажды удивить соседей.

Она устало засмеялась.

— Слушайте, я вспомнила одну странность. Елена в тот вечер попросила меня проверить, кто отвечает за второй технический шкаф. Я сказала, что ключи у Надежды Петровны и у неё самой. Она возразила: «Если бы всё было так просто, вещи не исчезали бы». И ушла к служебному коридору.

— Вы рассказали это Рощиной?

— Сейчас же рассказала. Она попросила объяснить, почему я не сказала раньше. А я ведь не понимала, о каких вещах речь. У нас в том шкафу по описи только инструменты и запасные лампочки.

— Значит, кто-то мог использовать его для другого?

— Похоже. Только не записывайте меня в специалисты по преступлениям. У меня даже с лампочками проблемы.

Я закрыла блокнот и задумалась. Серый ящик с двойкой на стене кладовой оказался хранилищем ключей. А второй технический шкаф, о котором Елена спрашивала после собрания, стоял за дверью служебного коридора. Я поначалу связала их одним номером. Теперь становилось ясно: её интересовал не ящик с ключами, а помещение, в которое эти ключи могли вести.

Вечером пришёл Павел. Не с готовым супом и не с наставлениями, а с пакетом яблок и виноватым видом.

— У меня полчаса, — сообщил он. — Потом на работу.

— А яблоки зачем?

— Ты вчера сказала, что дома совсем нет фруктов.

— Я говорила, что у нас нет ничего, чем можно накормить Пуговицу без чувства вины.

— Вот. Думал, яблоки подойдут.

Из коридора донёсся стук. Пёс, услышав собственное имя, уже пытался открыть кухонную дверь носом.

— Павел, ты очень быстро переходишь на сторону противника.

Он улыбнулся, но, заметив моё лицо, сразу посерьёзнел.

— Что случилось?

Я рассказала только о своём рабочем дне и о том, как свидетельница вспомнила красную папку. Деталей, которые просили не обсуждать, не касалась. Павел выслушал и поставил яблоки на стол.

— Совсем замучилась, Соня?

— Сильно заметно?

— Ты два раза сказала «не знаю» и ни разу не пошутила про соседский чат.

— Вот это действительно тревожный симптом.

Он обнял меня и молча подождал, пока я перестану напряжённо держать плечи. Как хорошо, что у нас с Павлом были вечера, когда не нужно было ничего объяснять.

За его спиной Пуговица бесшумно снял одно яблоко с нижнего края пакета.

— Следственный эксперимент уже начался, — сказала я.

Павел оглянулся.

— Он хоть знает, что яблоко надо есть без сердцевины?

— Он не знает даже, что это яблоко ему не принадлежит.

Мы отобрали добычу и выдали ему разрешённый кусочек. Кухня снова стала кухней: холодильник гудел, Павел резал яблоки, а Пуговица обижался, что половину добычи у него конфисковали.

* * *

Во вторник утром мне позвонила Дарья Крылова. Голос у неё дрожал, но на этот раз от волнения другого рода.

— Нам позвонили из полиции. Попросили принести документы на ноутбук, всю переписку о доставке. Говорят, есть шанс найти его.

— Это хорошая новость.

— Я не хочу радоваться раньше времени. Сын уже спрашивает, почему я снова распечатываю чеки.

— А вы что ему ответили?

— Что мама, возможно, перестанет ругаться на картонные коробки.

Она впервые за время нашего знакомства засмеялась.

Потом добавила:

— Знаете, Елена Сергеевна мне тоже говорила: «Не волнуйтесь, я найду». Я тогда рассердилась. Решила, она хочет всех построить и наказать. А она действительно пыталась помочь.

Я помолчала. Елена умела довести соседей до белого каления. И всё же, пока остальные обсуждали чужие характеры, она собирала даты и фотографии, пытаясь вернуть пропавшие вещи.

— Иногда люди делают полезные вещи очень неудобным способом, — ответила я.

После разговора я открыла рабочую папку. Под рукой оказались фотографии кладовой, на которых всё выглядело бессмысленной грудой имущества. Я привыкла думать о такой груде как о будущем порядке. Теперь на каждой коробке мне чудилась чья-то фамилия и чей-то несостоявшийся день рождения.

В половине двенадцатого снова позвонила Рощина.

— Софья Андреевна, вам удобно подъехать в отдел завтра к десяти? Мы хотим уточнить последовательность ваших действий во вторник: когда вы в последний раз видели Елену Сергеевну и что именно она сказала про коробку.

— Удобно. Блокнот привезу.

— Спасибо. И ещё: если кто-нибудь из жильцов обратится к вам с просьбой забрать или передать чужие вещи, пока откажитесь.

— Я уже начинаю думать, что моей фирме пора менять профиль. На сортировку собственных неприятностей.

— Не советую, — сухо отозвалась Рощина. — Очередь на разбор неприятностей у нас не кончается.

Я улыбнулась. Кажется, мы обе понемногу привыкали к голосам друг друга.

В этот момент пришло сообщение от Игоря Самойлова.

«Я больше не хочу врать. Я сегодня рассказал следователю про вторничный вечер. Мама меня просила кое-что забрать. Я испугался и не приехал. Простите, что не сказал сразу».

Я перечитала дважды. Написала только: «Спасибо, что сообщили правду. Дальше разговаривайте с Ольгой Васильевной».

Игорь ответил почти сразу:

«Думаете, теперь маму посадят?»

Над этим вопросом не получалось шутить.

«Этого я не знаю», — написала я.

Игорь боялся не только обвинения. Ему предстояло допустить мысль, что мать, которой он верил с детства, могла скрыть от него самое страшное.

Последним пришло ещё одно сообщение:

«Она позвонила мне во вторник в 21:36. Велела приехать с машиной к служебному входу. Сказала, у неё тяжёлая коробка. Я был на складе и не поехал. Потом она уверяла, что весь вечер сидела дома».

Я положила телефон экраном вниз.

В 21:36 Тамара просила сына подъехать к служебному входу за тяжёлой коробкой. А позднее говорила, будто весь вечер провела за чаем дома. Эти два обстоятельства уже нельзя было примирить одним недоразумением.

Но главного ответа всё ещё не хватало.

Что именно произошло между ней и Еленой на служебной лестнице — и почему Елена оттуда уже не вышла?

Глава 10. Администратор больше не отвечает

В среду, ровно через неделю после смерти Елены Гавриловой, я проехала три станции метро, так и не открыв домовой чат.

Причина была проста: в одной руке у меня папка с записями, другой я держалась за поручень. Для телефона третьей руки не нашлось.

В отделе меня встретила Рощина. На её столе стояли чашка с остывшим кофе и настольный календарь, открытый на прошлой неделе. Вид у следователя был невыспавшийся, но по-прежнему собранный.

— Давайте ещё раз по порядку, — предложила она.

Я рассказала, как во вторник в двадцать пятьдесят простилась с Еленой возле лифта. Как она попросила меня утром посмотреть коробку со странной наклейкой. Как при виде Игоря сжала красную папку. И как позднее я увидела её вопрос про ключ от второго технического шкафа.

Рощина уточнила отдельные слова, попросила показать запись в блокноте, несколько раз сверила время.

— Вы не видели, чтобы Елена кому-то передавала папку?

— Нет.

— Чтобы Тамара брала её у неё?

— Тоже нет.

— И лично не видели ни ссоры после собрания, ни событий на лестнице?

— Нет. Я к тому времени уехала.

Рощина кивнула. Отрицательные ответы она записывала с тем же вниманием, что и остальные. Мне это нравилось: я не хотела ни присвоить себе чужое расследование, ни дать кому-то повод сделать лишний вывод.

— Могу я спросить? — сказала я. — В домовом чате до сих пор спорят, написала ли Елена сообщение в двадцать два семнадцать сама.

— Мы это проверили, — ответила следователь. — Проверка телефона и аккаунта показала, что сообщение Елена запланировала ещё до вечера вторника. Сами по себе часы его появления ничего не говорят о том, была ли она жива в десять вечера.

Я вспомнила Павла с его спокойным «две версии проверяют по-разному». С ним у нас ещё будет разговор о том, как невыносимо спокойно он бывает прав.

— А сообщение в двадцать один восемнадцать?

— Оно отправлено в ходе того вечера. Подробности проверки я обсуждать не буду. Для вас достаточно знать: вы правильно указали его в объяснении.

Значит, в 22:17 чат услышал голос Елены уже без её участия. Она рассчитывала прожить до следующего дня и рассказать соседям то, что выяснила. От этой простой мысли стало особенно горько.

У дверей я задержалась.

— Ольга Васильевна, а она могла погибнуть случайно?

Следователь не стала отвечать сразу.

— Вопрос о характере повреждений и обстоятельствах смерти исследуется. Уже есть основания считать, что это не обычное падение с лестницы. Но окончательные выводы должны опираться на заключения специалистов и совокупность доказательств.

— Понимаю.

— И прошу вас, Софья Андреевна, не пытайтесь выяснять подробности у жильцов. Вы сделали достаточно.

Я вышла с неприятным чувством. Рощина не сказала больше того, что могла. Мне оставалось принять это и перестать искать ответы в чужом чате.

* * *

На следующий день Алёна Новикова пришла ко мне в офис. Впервые без двух папок под мышкой. Вместо них принесла маленький пакет печенья, купленного в магазине.

— Не Тамариного, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Теперь у нас в доме к домашней выпечке относятся подозрительно. Даже Надежда Петровна спрашивает, кто тесто замешивал.

— Надеюсь, скоро люди успокоятся.

— Очень на это рассчитываю. Меня вчера три часа расспрашивали о ключах, а сегодня пришлось объяснять жильцам, почему мы всё ещё не начали ремонт. Я уже подумываю переехать в дом без соседей.

— Тогда выбирайте избушку без лесничества, — посоветовала я. — А то и там придётся собирать жильцов.

Алёна положила пакет на стол и неожиданно спросила:

— Вы уже знаете, что Тамару задержали?

— Нет. Мне никто не сообщал.

— Её вчера увезли из дома после следственных действий. Я сама видела. Игорь сидел на лавочке и плакал. Понимаю, что всё это серьёзно, но не могу поверить, что речь о нашей Тамаре Аркадьевне.

— А что говорят официально?

— Следователь разрешила сказать жильцам только, что проверяются обстоятельства смерти и хищений. Подробности — не дело домового чата.

— Может, хоть один день жильцы не станут проводить собственное расследование.

Алёна усмехнулась, но тут же снова стала серьёзной.

— Дарье Крыловой сообщили, что среди найденных вещей есть упаковка с похожей маркировкой. Теперь сверяют номер и документы. Она не спала всю ночь.

Я вспомнила маленькую синюю звёздочку на транспортной наклейке. Дарья могла надеяться, но пока ещё не знала, вернётся ли ноутбук к сыну. Синяя звёздочка давала надежду, но ещё не возвращала ребёнку его подарок.

— А красная папка? — спросила я.

— Рощина мне не говорила, что нашли. Но, кажется, Елена оказалась права насчёт посылок. Она ещё за день до смерти прислала мне список подозрительных доставок и просила никому его не показывать, пока не сверит фотографии. Я тогда только пробежала глазами. После случившегося переслала следователю.

Я подняла голову.

— Вы раньше не говорили про этот список.

— Потому что забыла! В почте за неделю набирается сотня писем. Елена присылала мне списки по любому поводу. Этот я увидела, пробежала глазами, отложила на потом.

— Надеюсь, теперь хотя бы научитесь сортировать почту.

— После этой истории? Я хочу сжечь компьютер и переехать в лес.

Она помолчала, потом добавила:

— Знаете, что особенно противно? Теперь вспоминаю, как во вторник Тамара подходила ко мне с вопросом, не успела ли Елена сделать копии наклеек. А я тогда решила, что она переживает за Игоря. Может, и переживала. Только почему я не спросила, откуда ей известно про копии?