Улики не выбрасывать!

Я вспомнила, сколько дней Крыловы ходят мимо пустого стеллажа. Шутить не хотелось.

— Надеюсь, его найдут, — сказала я.

— И я. Спасибо, что не пообещали того, чего не знаете.

После разговора я долго смотрела на телефон. Я всё время представляла эти посылки на фотографиях как одинаковые прямоугольники. А за одним из них стоял ребёнок, которому обещали подарок и теперь не могли объяснить, куда тот исчез.

Завибрировал домовой чат.

Тамара Аркадьевна написала: «Давайте не будем травить молодых людей без доказательств. Доброта в нашем доме должна быть выше подозрений».

Сообщение набрало сорок два одобрения.

Я не стала ставить сорок третье.

Глава 6. Посылка не тому адресату

Коробка может рассказать о своём пути больше человека, который её нёс, — если уцелела транспортная наклейка.

В моей работе это полезное свойство. Сначала выясни, кому принадлежит вещь; потом решай, что с ней делать. Иначе рискуешь выбросить чей-нибудь семейный архив.

На Лесной эта простая логика перестала работать: адресаты были известны, а вещи исчезали.

В пятницу вечером Рощина сама позвонила мне.

— Софья Андреевна, вы сможете в субботу к одиннадцати подъехать к дому? Мы будем осматривать часть имущества в присутствии представителя совета. Нам нужно, чтобы вы указали, какие предметы передвигали при описи.

— Конечно. Фотографии взять?

— Оригиналы у нас есть. Возьмите ваш блокнот. И пожалуйста, ничего самостоятельно не открывайте и не переносите.

— Моя профессия сегодня чувствует себя ущемлённой.

В трубке послышалось что-то похожее на короткий смешок.

— Я уверена, она переживёт.

Просьба Рощиной касалась ровно того, за что мне платили: где стояли вещи и что я успела переложить. В этом я разбиралась лучше любого следователя.

Правда, в субботу утром выяснилось, что чистая совесть ничего не гарантирует по части транспорта.

Катя обещала подвезти меня до Лесной. Вместо привычного уверенного вида у неё было вид женщины, которой финансовое приложение только что объявило личную войну.

— Я купила платье, — сообщила она, пока мы стояли на светофоре.

— Поздравляю.

— Оно мне мало.

— Сочувствую.

— В магазине уверяли, что это свободный крой.

— Может, свободный, но не для человека.

— А ты могла бы поддержать подругу.

— Я поддерживаю. Надеюсь, ты сохранила чек.

Катя поджала губы.

— Вот за что я тебя люблю, Соня: если завтра наступит конец света, ты первым делом потребуешь чек на разрушение.

— А ты первым делом закажешь новое платье, чтобы достойно встретить конец света.

Мы рассмеялись. От этого разговор сразу стал легче.

У дома Катя отказалась идти со мной. Сказала, что чужие споры об общем имуществе ей противопоказаны, потому что она и со своим гардеробом договориться не может. Поехала возвращать платье. Перед стартом с удовольствием продемонстрировала мне чек.

* * *

Кладовую открывали в присутствии Алёны, следователя и специалиста, который фотографировал полки и коробки. Вокруг пахло картоном, пылью и сухими батареями.

Мне выдали перчатки и попросили показать первоначальное расположение предметов, не прикасаясь к ним. Я нашла по снимкам санки, сломанную коляску, пакет с мячами и место, где в понедельник стояла коробка с сиреневой лентой.

Место оказалось пустым.

— Здесь она была, — сказала я. — Верхняя полка, справа от серого ящика для ключей. На фотографии видно край пакета, который её заслонял.

Рощина сравнила изображение с действительностью.

— Кто мог переставить коробку после вашего первого рабочего дня?

Алёна растерянно посмотрела на меня.

— Во вторник многие приносили вещи, чтобы уточнить, что оставить. Я не проверяла каждый пакет.

— Вы лично снимали эту коробку?

— Нет.

— И я не снимала, — добавила я. — При описи до неё не дошла. Записала только общий вид полки.

Специалист осмотрел металлический шкафчик на стене. Серый ящик с цифрой «2» оказался не техническим шкафом, а запирающимся хранилищем запасных ключей: от щитовой, комнаты уборочного инвентаря и ещё нескольких помещений. Дверца была закрыта; её открыли сотрудники в присутствии Алёны.

— Так вот что это за двойка, — сказала я. — Я подумала на технический шкаф. Выходит, рано обрадовалась совпадению.

— Вы правильно сделали, что сообщили наблюдение, не выдавая предположение за факт, — ответила Рощина.

На этот раз фотографии пригодились ровно для того, для чего я их делала: чтобы показать, где что стояло. Даже приятно.

Внутри ящика обнаружились подписанные крючки и несколько ключей. Один крючок пустовал. Какой именно — с моего места видно не было.

Когда мы вышли в коридор, Рощина попросила показать, как открывается дверь со стороны кладовой на служебную лестницу. Я указала участок стены, где на плане был проход, и объяснила, что сама там не работала. Алёна рассказала, что из-за ремонта в понедельник и вторник двери иногда оставляли открытыми для рабочих.

— И всё же коробка, — вздохнула она, — оказалась не там, где стояла раньше.

— Вы уверены, что раньше она вообще была в кладовой? — спросила я.

— Нет. В этом и проблема.

Мы покинули помещение. Служебный коридор снова закрыли, а мне разрешили вернуться к обычным заказам.

— Что теперь? — спросила Алёна у Рощиной.

— Мы проверяем обстоятельства смерти и отдельно — заявления о пропавших доставках. Одно может быть связано с другим, но пока это не установленный факт.

Это было разумнее любого голосования в чате, где виновного готовы были выбрать большинством.

* * *

На выходе нас остановил Игорь Самойлов.

Вблизи он выглядел старше, чем во вторник вечером. Под глазами лежали тёмные круги, на куртке было пятно от машинного масла. Рюкзак курьера он держал за ручку, словно тот весил больше положенного.

— Софья Андреевна, можно вас на минуту?

Я посмотрела на Рощину. Та отступила к Алёне, но осталась поблизости.

— Если вопрос о моей работе — конечно.

— Это вы ищете коробку с фиолетовой лентой?

— Я не ищу чужие вещи. Я показываю полиции свои рабочие фотографии.

Игорь поморщился.

— Мама сказала, вы придираетесь к коробкам, которые она собирала на благотворительность. Там одежда стариков, одеяла. Люди сами отдавали.

— Я к коробкам не придираюсь. И слово «благотворительность» не считаю подозрительным.

— Тогда зачем всё это?

— Я не знаю, что вы имеете в виду под «этим».

Он нервно поправил ремешок сумки.

— Просто Елена Сергеевна тоже так начинала. Сначала задавала вопросы про наклейки, потом про мою работу. Я, может, и ошибался с доставками, но чужих вещей себе не брал.

— Почему вы считаете, что разговор идёт о вас?

Игорь не ответил. Посмотрел за моё плечо, где Рощина уже закончила говорить с Алёной и теперь шла к нам.

— Вы ещё раз хотите побеседовать? — спокойно спросила она.

— Нет, — слишком быстро ответил Игорь. — Я всё вам сказал.

— Тогда не обсуждайте дело со свидетелем в коридоре. Если вспомните что-то новое, свяжитесь со мной.

Парень кивнул и вышел на улицу.

Рощина проводила его взглядом.

— Он вам угрожал?

— Нет. Хотел, чтобы я не подозревала мать. По крайней мере, так прозвучало.

— Сообщения с неизвестного номера ещё приходили?

— Нет.

— Сохраните переписку. Мы установим, кто писал.

После разговора я убрала телефон. Мне нечасто хотелось, чтобы пропавшую коробку нашёл кто-нибудь другой, не привлекая меня даже для составления описи.

* * *

По дороге домой мне позвонила Дарья Крылова.

— Софья Андреевна, я вспомнила кое-что про свою коробку. Не знаю, важно ли. В воскресенье курьер прислал фотографию, где она стоит за решёткой. А в понедельник утром муж ходил за ней — и двери уже были пустые.

— Вы передали это полиции?

— Да, сегодня утром. Но ещё одна вещь. Мужу тогда сказала Тамара Аркадьевна, что вечером в воскресенье она сама перенесла несколько доставок в кладовую. Мол, в холле была проверка пожарной безопасности, нельзя загромождать проход.

Я остановилась возле машины.

— У вас в доме действительно была проверка?

— Алёна говорит, никакой проверки не было. И пожарные к ним не приезжали.

— Возможно, Тамара просто перепутала день или объяснила перенос по-своему.

— Может быть. Но зачем она тогда предложила моему мужу не торопиться с заявлением о пропаже? Сказала, коробки найдутся к концу недели.

Я ничего не ответила. Имена и даты снова сходились на Тамаре. Ответа всё ещё не было. И всё-таки отмахнуться от совпадений не получалось.

— Дарья, пожалуйста, повторите Рощиной именно эти слова. Не то, что вы предполагаете, а то, что слышал муж.

— Хорошо.

Я уже собиралась завершить разговор, когда Дарья добавила:

— И ещё. В чате всё пишут, что Тамара — святая. Я тоже так думала. Только знаете, в чём дело? Человек, который ничего не знает о пропаже, обычно не обещает, что ноутбук найдётся ровно к пятнице.

Вечером дома Пуговица с увлечением пытался вытащить из корзины чужую перчатку. В отличие от жильцов Лесной, восемнадцать, пёс и не пытался придумать приличное объяснение своим намерениям.

Я вернула перчатку на место и открыла рабочий блокнот.

В блокноте осталось четыре вопроса:

Кто переносил чужие доставки? Где коробка с сиреневой лентой? Зачем Елена искала ключ от второго технического шкафа? И на что могла решиться Тамара, если ей действительно пригрозили разоблачением?

Глава 7. Кто поставил лайк покойнице?

Воскресный дождь был мелким и настойчивым. С виду пустяк, а через десять минут под воротником уже стояла вода.

Пуговица оценил дождь как личное оскорбление. На улицу он вышел бодро, но через пять минут потребовал вернуться домой, засунув мокрую морду мне в ладонь. Я сообщила, что ради уважения к собачьему здоровью мы всё-таки дойдём до парка. Пёс поплёлся к парку так, будто отбывал обязательные исправительные работы.

Павел держал поводок.

— Мне кажется, он обиделся на меня, — сказал он.

— За что?

— Я вчера убрал со стола тарелку, которую он изучал.

— Он изучал остатки котлеты.

— Возможно, хотел проверить качество.

— Проверять качество у него получается лучше, чем соблюдать диету.

Мы дошли до небольшой кофейни. Собак пускали только на открытую веранду, поэтому сели под навесом, заказали чай и булочки. Пуговица немедленно лёг так, чтобы занять проход одновременно к двум столикам. Официантке пришлось обходить его как дорожное ограждение.

О фотографии, исчезнувшей коробке и разговоре с Игорем я рассказала Павлу без подробностей следственных действий. Он слушал, изредка поглядывая на поводок.

— Ты опять хмуришься, — заметил он.

— Не хмурюсь. Просто пытаюсь понять, когда сообщение стало сообщением.

— Именно это выражение у меня вызывает тревогу.

— Скажи, если человек написал сообщение утром, а отправку назначил на десять вечера, в чате отобразится десять?

— Да. Увидят время отправки, а не момент, когда он набирал текст.

— А если сообщение набрал кто-то другой, получив доступ к телефону?

— Тогда тоже возможно. Но эти две версии проверяют по-разному. И не тебе одной их проверять.

Он говорил спокойно, без назидания. Мне нравилось, что Павел не пытался ответить за следствие. Хотя рядом с его спокойствием я сама иногда чувствовала себя слишком громкой.

— Я просто не люблю, когда один экран объявляют доказательством, — объяснила я.

— Вот это хороший принцип. Применяй его и к сообщениям бывшего мужа.

Я расхохоталась.

— Если Андрей вдруг напишет, что забыл забрать куртку, я не стану требовать экспертизу телефона. Я просто вынесу куртку.

— Договорились.

Павел протянул мне салфетку. Она лежала между нами ровная, аккуратная, совершенно не помятая. Мне вдруг стало тепло: Павел всегда замечал такие мелочи. Даже когда разговор у нас шёл о чужой беде.

* * *

Вернувшись домой, я открыла домовой чат. Воскресенье не помешало жильцам провести сразу три заочных собрания.

Одно посвятили цветам в холле. Второе — тому, кто оплачивает замену лампы в тамбуре. Третье, самое жаркое, касалось реакций на сообщения Елены Гавриловой.

Кто-то поставил её последнему объявлению сердечко. Вадим Колесников возмутился: «Человек умер, а вы сердечки лепите». Ему ответили, что сердце означает уважение. Затем кто-то прислал красную розу, после чего разгорелся спор, является ли роза рекламой цветочного магазина.

Я перечитала сообщение Елены от вторника, отправленное в 22:17.

«Завтра в 18:00 я напишу фамилию человека, который забирает чужие посылки. С доказательствами. Не пытайтесь меня переубедить».

Вечером вторника Елена держала красную папку и собиралась действовать. Вполне могла заранее подготовить текст, чтобы к десяти вечера все жильцы получили предупреждение. Но доступ к аккаунту мог получить и кто-нибудь другой.

На экране обе версии выглядели одинаково.

В чате появился новый комментарий от Алёны: «Пожалуйста, прекратите обсуждать способ отправки сообщений. Следствие устанавливает обстоятельства».

Ответ Вадима пришёл через десять секунд: «А если я хочу знать, кто поставил лайк покойнице?»

Я закрыла приложение. После смерти Елены чат превратился в кастрюлю, с которой сорвали крышку: ничто больше не мешало соседям кипеть круглосуточно.

Позвонила Катя.

— Я вернула платье, — сказала она с торжеством.

— Поздравляю с победой над торговлей.

— И купила другое.

— Ты непобедима.

— Оно подходит. И у меня есть план, как заставить тебя отдохнуть.

— Неужели ты собираешься запереть меня в шкафу?

— Нет, в шкафу ты непременно найдёшь улику. В четверг у нас будет вечер без преступлений. Кино или ресторан. Выбирай.

— Я подумаю.

— Вот видишь, даже отдых ты согласовываешь с собой, как чужое имущество.

После разговора я убрала телефон. Мне хотелось хотя бы до четверга прожить без новых известий из дома восемнадцать.

Но уже через полчаса в дверь позвонили.

На пороге стоял Игорь Самойлов.

Без курьерского рюкзака, зато с таким лицом, будто приехал сдавать экзамен, к которому совершенно не готовился.

— Извините, — сказал он. — Я ваш адрес у Алёны узнал. Она сначала не хотела говорить, но я объяснил, что по делу.

Я не обрадовалась. Неизвестный отправитель уже предупреждал меня о фотографиях, а теперь один из жильцов стоял у меня на пороге. Отдельно надо будет поговорить с Алёной: домашние адреса не выдают посторонним только потому, что они произнесли слова «по делу».

— Игорь, если вы знаете что-то по делу о пропаже посылок, вам нужно обратиться к Рощиной.

— Обращался. И ещё обращусь. Можно две минуты? Прямо здесь, в подъезде.

Я вышла на площадку, оставив входную дверь приоткрытой. Пуговица молча наблюдал за нами из прихожей, не сводя глаз с гостя. В таких случаях его сорок три килограмма были убедительнее любого домофона.

— Это я написал вам с незнакомого номера, — произнёс Игорь.

— Про фотографии?

Он кивнул.

— Симку взял рабочую, временную. Испугался, что вы покажете всем снимок коробки. Я видел фотографию у Алёны. Узнал мамину сиреневую ленту — и решил, что вы всё поняли.

— Почему не представились?

— Потому что вы бы сразу сказали про меня следователю.

— Теперь всё равно скажу. Если вы согласны, можно вместе позвонить ей прямо сейчас.

Он глухо засмеялся.

— Вы со всеми так?

— С людьми, которые приходят ко мне домой после анонимных предупреждений, да.

Игорь провёл ладонью по волосам.

— Я передавал маме несколько коробок. Доставка была обычная, оплаченная. Иногда клиенты просили оставить у консьержа, иногда сами звонили ей: «Тамара Аркадьевна, примите до вечера». Я думал, она всё отдаёт хозяевам. А теперь выясняется — не всё дошло.

— Например, ноутбук Крыловых?

Он покачал головой.

— Про ноутбук я узнал уже после. Мама утверждала, что всё отдала на следующий день. И я поверил. А Елена сказала, что у неё есть наклейки и записи и что она выведет меня на чистую воду. Я тогда ещё рассердился: решил, она просто хочет устроить скандал.

— Вы говорили с Еленой после собрания?

— Нет. Увидел её, но не подошёл. Мне надо было на склад. Я уехал от дома около девяти.

Я вспомнила, что видела его в холле в без десяти девять. Точное время следовало проверять, но его слова моей памяти не противоречили.

— А когда вернулись к матери?

Игорь отвёл взгляд.

— Это уже следователь спрашивала.

— Игорь, я не ищу способ вас обвинить. Но у человека, который отправлял мне угрозы, сейчас есть возможность перестать скрываться за чужим номером.

Его лицо посерело.

— Я написал глупость. Испугался за маму. Она больше всех старалась. А теперь все говорят так, будто она должна отвечать за каждого курьера.

— Напишите объяснение Рощиной. Вы ведь не хотели, чтобы я воспринимала вас как человека, который скрывается?

Он медленно кивнул.

Мы вместе позвонили следователю. Игорь назвал себя, коротко объяснил, зачем приехал, и согласился явиться утром для дополнительного разговора. Когда он ушёл, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Пуговица ткнулся носом мне в ладонь.

Отправитель сообщений теперь был известен.

Но вопрос, которого Игорь так старательно избегал, оставался без ответа.

Почему Игорь уклонился от ответа о времени своего возвращения — и зачем Тамара говорила, что они весь вечер пили чай?

Глава 8. В квартире напротив

В понедельник после обеда мне позвонила Вероника Петровна, женщина со скрипичными нотами, которая ещё во вторник возмущалась самоуправством Тамары.

— Софья Андреевна? Меня Алёна посоветовала к вам обратиться. У меня дома два шкафа с нотами и старыми бумагами. Не могли бы вы помочь разобрать? Я оплачиваю работу, разумеется.

— Могу. Но вы же знаете, что у вас в доме ещё идёт расследование?

— Знаю. Поэтому в общую кладовую ни ногой. Мне свои вещи нужны. Скоро приезжает внучка, а я не хочу, чтобы она спала на коробке с этюдами Черни.

Последняя причина показалась мне достаточно уважительной. Я уточнила, не относятся ли документы к пропавшим доставкам, и предложила работать только с личными вещами, не связанными с общим имуществом.

Вероника согласилась.

Перед поездкой я предупредила Рощину, что поеду в тот же дом, но к частной заказчице. Она попросила не обсуждать материалы дела — и я пообещала заниматься только шкафами.

В моём представлении это было совершенно справедливо. Люди нанимали меня разбирать шкафы, а не организовывать домашние допросы. К тому же чужие альбомы с нотами сами себя не разберут.

* * *

Квартира Вероники Петровны была прекрасна в том смысле, в каком прекрасны помещения, где книги постепенно отвоёвывали жизненное пространство у мебели.

На столе лежала партитура. На подоконнике стояли два фикуса. Возле дивана — футляр со скрипкой, а на стене висела фотография девочки с музыкальным инструментом размером почти с неё.

— Это моя внучка, — сказала хозяйка. — Ей семь. Говорит, в школе хочет играть на барабанах. Я пока надеюсь, что это пройдёт.

— Почему?

— Я тридцать лет преподавала скрипку. В моём возрасте барабаны могут оказаться последней каплей.

Мы распределили бумаги по четырём категориям: оставить, передать ученикам, отправить в архив и утилизировать. Вероника оказалась редкой заказчицей: не спорила о каждом старом листке и без сожалений отправляла в макулатуру ноты с выцветшими пометками.

За два часа мы разобрали одну полку и обнаружили коробку с теми самыми чеками, из-за которых она спорила с Тамарой.

— Так вот они где! А Тамара уверяла, что отнесла коробку в макулатуру, — удивилась хозяйка, перебирая бумаги.

— Значит, хотя бы одна семейная трагедия сегодня отменяется.

— Да. Хотя я всё равно на неё сержусь. Человек может быть добрый, но это не даёт ему права распоряжаться моими коробками.

Она отложила квитанции и принесла чай. Когда мы вынесли пакет с макулатурой на площадку, я заметила две двери напротив друг друга и небольшое зеркало возле лифта. В нём удобно было поправить причёску перед тем, как открывать дверь соседям.

— Тамара Аркадьевна здесь живёт? — спросила я, заметив на соседней двери венок из искусственной лаванды.

— Напротив. Квартира семьдесят четыре. Я семьдесят третья. Стены у нас такие тонкие, что я знаю, когда её сын опять поругался с девушкой.

— Он часто бывает?

— В последние месяцы почти каждый день. То коробки привозит, то уносит. Говорит, матери помогает. Я не заглядываю в сумки, просто когда он приезжает, лифт занят надолго.

Я собрала найденные чеки в отдельную папку и передала её хозяйке. На этом сортировку закончила: дальше мои обязанности не простирались.

— Ой, — произнесла Вероника. — Я ведь хотела спросить у вас кое-что. Вы во вторник на собрании до конца были?

— Да, почти до девяти.

— Елена тогда грозилась назвать виновного. Страшно всё это. Я утром, когда узнала, даже подумала: может, видела что-то важное, а не поняла.

Я посмотрела на неё.

— Если у вас есть воспоминания о том вечере, лучше расскажите следователю. Она умеет отличать существенное от случайного.

— Я сказала, что на лестнице внизу ничего не слышала. Но кое-что видела у себя на этаже и не сообразила, что это может иметь значение.

Вероника помолчала и поправила край салфетки на столе.

— У меня по вторникам урок по видеосвязи. Ученица из другого города, девочка хорошая, только всё время забывает держать смычок. Начинаем в девять тридцать, заканчиваем около десяти. В тот вечер у неё пропал звук. Звук пропал примерно без десяти десять, девочка писала мне в мессенджере. Пока она переподключалась, я вышла за водой.

— И?

— Услышала, как у соседей закрылась дверь. Посмотрела в глазок. Тамара вернулась с улицы.

Я поставила чашку и спросила как можно спокойнее:

— Вы помните, сколько было времени?

— Не точно. Может, без десяти десять. Или около того. Урок ещё шёл, но мы прервались. В журнале занятий запись есть.

— А Игорь был с ней?

— Нет. Она шла одна. Потом, уже ближе к половине одиннадцатого, я слышала, как снова открылся лифт. Наверное, Игорь пришёл. Но его я не видела — только слышала дверь лифта.

Вероника посмотрела на меня внимательно.

— Вы думаете, это важно?

— Думаю, это стоит рассказать Рощиной. Особенно если вы раньше не называли время возвращения Тамары.

— Я боялась напутать. Тамара ведь после смерти Елены ходила сама не своя. Я подумала, что нехорошо про неё говорить без надобности.

Я хорошо понимала это чувство. Вероника не хотела навредить знакомой женщине. Из таких вполне понятных опасений важные сведения иногда остаются непроизнесёнными.

— Вы не обвиняете её, — сказала я. — Вы просто рассказываете о том, что видели.

— Это вы, молодые, так спокойно рассуждаете.

Мне сорок один год, и слово «молодые» я приняла с благодарностью, хотя не без сомнений.

* * *

Перед уходом Вероника показала мне альбом с фотографиями прежних праздников дома. Она собиралась разобрать его до приезда внучки. Там были снимки новогодних праздников, юбилеев, первых субботников. На одной фотографии Елена Гаврилова ещё улыбалась в компании Тамары — обе сидели за столом с бумажными стаканчиками и домашним пирогом.

— Смотрите, — сказала Вероника. — Они ведь раньше дружили. А потом из-за этих посылок совсем перестали разговаривать по-человечески.

— Давно поссорились?

— Весной. Тамара всё чаще собирала вещи для приюта, а Елена требовала отчёты, куда что увозят. Они даже на собрании ругались. А потом перестали даже за одним столом чай пить.

Я перевернула страницу. На следующем снимке Тамара стояла возле длинного стола, на котором были свалены свёртки и пакеты. На каждом — наклейка с колокольчиком. Сиреневую ленту на снимке не разглядеть: фотография была сделана издалека.

— Это благотворительная ярмарка? — спросила я.

— Да. В мае. Хорошее дело, деньги собирали. Только Елена потом сказала, что половину коробок никто не мог найти. Я решила, что они уже ушли по назначению.

— А кто их вывозил?

— Игорь с приятелем. На грузовом фургоне. Может, всё и отвезли по адресу. Я сама не проверяла.

Я была благодарна ей за эту оговорку: пока никто не мог утверждать, куда уехали майские коробки.

В дверях Вероника вспомнила ещё кое-что.

— Софья Андреевна, вы говорили, у Елены была красная папка?

Я остановилась.

— На собрании видела. Потом сообщила об этом полиции.

— А она большая была? На резинке?

— Обычная канцелярская папка, тонкая, красная. Да, на резинке.