Улики не выбрасывать!

Возле подъезда стояла полицейская машина. Двор выглядел по-прежнему благоустроенным: по мокрому асфальту шла женщина с коляской, двое школьников спорили из-за наушников, у ворот дворник собирал листья в огромный мешок. Только вокруг скамейки возле входа образовался необычный кружок молчаливых жильцов.

Надежда Петровна за стойкой консьержа держала стакан воды обеими руками. Меня она узнала сразу.

— Вы-то зачем приехали? — спросила она.

— Алёна позвала.

— Правильно. Вы вчера всё видели. А я ничего не видела. Сто раз спрашивают, и каждый раз — ничего. Ночь я не дежурила. С девяти меня сменяет охранник, а он сегодня вместо работы сидит с полицейскими.

— Вы не обязаны знать то, чего не видели.

— Вот и я говорю. А Лена… — Консьержка неожиданно всхлипнула. — Она меня ругала за салфетки. Говорила, я слишком много их беру. А сегодня я целую пачку достала — и расплакалась.

Я не нашла, что ответить.

Алёна встретила меня возле двери в кладовую. Обычная решительность исчезла с её лица.

— Доступ пока закрыт. Вашу работу придётся отложить.

— Понимаю. К этому вернёмся позже.

— Следователь ждёт в кабинете управляющего. Ей нужны все, кто вчера оставался после собрания.

В кабинете сидела женщина лет сорока, с гладко убранными волосами и внимательными, почти неподвижными глазами. Представилась Ольгой Васильевной Рощиной. Поздоровалась, предложила сесть и попросила рассказать о событиях вторника с самого начала.

Я рассказала про работу, собрание, красную папку Елены, пропавшие посылки и Игоря Самойлова. Старалась не добавлять собственных предположений.

— Во сколько вы ушли? — спросила Рощина.

— Примерно в двадцать пятьдесят. По моему чеку за такси посадка в двадцать пятьдесят семь. Могу показать.

— Покажете, пожалуйста.

Она переписала время.

— Елена Сергеевна выглядела испуганной?

Я задумалась.

— Нет. Сердитой. Но когда появился Игорь, она как будто собралась с силами. Она даже перестала слушать, что я говорю. Смотрела только на Игоря.

— Вы слышали угрозы?

— Нет. Она сказала только, что надеется поговорить с ним завтра.

— А где находилась красная папка, когда вы видели её в последний раз?

— У неё в руке. В холле у лифта.

— Вы знаете, что было внутри?

— Однажды я увидела краешек распечатанной фотографии с транспортной наклейкой. Не знаю, от какой именно посылки.

Рощина кивнула и перевернула страницу.

— Чем вы занимались в кладовой?

— Фотографировала и описывала общие вещи. С согласия совета дома. Всё сохранилось в телефоне.

— Не удаляйте материалы. Нам может понадобиться копия.

— Конечно.

— И ещё просьба. Я знаю, Елена Сергеевна активно переписывалась с жильцами. Если вспомните что-то, что она сказала именно вам, а не всем на собрании, сообщите. Важно отделить собственные наблюдения от чужих рассказов.

Я кивнула. Я мысленно повторила её просьбу. Её стоило повесить над экраном в домовом чате — крупнее правил о капслоке.

У двери она задержала меня:

— Вы случайно не встречали Елену после вашего отъезда?

— Нет. Только видела её сообщение в группе в двадцать один восемнадцать.

Рощина быстро подняла глаза.

— Какое сообщение?

Я открыла чат и показала экран.

«У кого ключ от второго технического шкафа? Срочно».

Следователь несколько секунд читала переписку, потом попросила прислать ей скриншот и ссылку на сообщения.

— Спасибо, Софья Андреевна. Пока этого достаточно.

* * *

За дверью кабинета меня ждали два человека. Сначала я подумала, что они родственники, но сходства между ними не было никакого.

Мужчина в мятом пальто, лет пятидесяти, с уставшим лицом сообщил, что он Вадим Николаевич Колесников, сосед с одиннадцатого этажа. Тот самый, который спорил о холодильнике.

— Вы ведь вчера на собрании были? — спросил он.

— Была.

— Слышали, как она меня выставила идиотом?

— Слышала ваш спор. Но не думаю, что кто-то в зале воспринимал его как личную трагедию.

— А полиция теперь воспринимает! Меня уже два раза спросили, почему я на неё кричал.

— Возможно, потому, что вас слышали даже у лифта?

Он нахмурился, потом неожиданно рассмеялся.

— У вас хорошая память.

Вторая ожидавшая была Тамара Аркадьевна. Лиловый кардиган она заменила на серый жакет и теперь казалась меньше ростом и старше лет на десять.

— Сонечка, — сказала она, и мы вдруг оказались на «ты» с неприятной для меня скоростью. — Это ужасно. Я всю ночь почти не спала.

— Соболезную. Вы были близки?

— Мы много лет вместе соседям помогали. Правда, последние месяцы спорили. Лена иногда чересчур подозрительная была.

— Вы с ней говорили после собрания?

Тамара отвела глаза.

— Да, немного. Она требовала, чтобы я перестала принимать чужие коробки. А кто же поможет старикам? Не каждый может спуститься к курьеру.

— Когда вы говорили?

— Не помню. Около девяти, наверное. Я потом домой поднялась. Игорь заходил ко мне поздно, мы пили чай.

— Его уже опрашивали?

— Да. Он всё объяснит. Просто всё так страшно повернулось.

Из кабинета выглянул сотрудник полиции и назвал её фамилию. Тамара поспешила внутрь, а Вадим проводил её долгим взглядом.

— Она всегда всё объяснит, — буркнул он.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего. Вы не местная, вам и не надо.

Вот за что я особенно любила соседские дома. В этом доме молчали так многозначительно, что я начинала подозревать даже дверные доводчики.

* * *

К обеду из домового чата сделали общественную приёмную. Сообщения сыпались каждую минуту.

«Кто-нибудь знает, правда ли всё?»

«Прошу не распространять слухи».

«Я вчера слышала крики».

«Это были наши дети».

«У вас дети кричали в половине одиннадцатого?»

«У нас дети не по расписанию».

На фоне этого безумия особенно странно выглядела старая фотография профиля Елены Сергеевны. На снимке Елена стояла перед кустом сирени. Без красной папки, без суровой складки между бровями. Я вдруг впервые увидела в ней не администратора, а просто женщину, которую кто-то фотографировал в хороший майский день.

Алёна попросила меня помочь составить список уже разобранных коробок: из-за закрытой кладовой жильцы начали спрашивать, не исчезли ли их вещи. Я переслала ей фотографии с рабочей описью и договорилась подождать разрешения полиции, прежде чем продолжить разбор.

Потом поехала в офис.

Фирма «Лишнего нет» занимала одну маленькую комнату на первом этаже старого делового центра. На двери висела табличка, которую Катя однажды перепутала с названием службы психологической помощи.

Я наливала себе чай, когда позвонил Павел.

— Как ты?

— Не очень. Вчера видела человека, сегодня его нет. Не получается воспринимать это как рабочее происшествие.

— И не надо. Ты ведь с ней разговаривала.

— Она попросила меня посмотреть одну коробку. Завтра, сказала. Она говорила таким будничным тоном, словно и вправду рассчитывала меня дождаться.

Павел помолчал.

— Не обесценивай свой разговор. Ты не могла знать, что случится.

— Знаю. Умом. А всё равно перебираю, что могла спросить.

— Понимаю. О встрече и коробке следователю рассказала?

— Да. И ничего не пыталась добыть самостоятельно, представляешь?

— Начинаю беспокоиться. Ты не заболела?

Я наконец улыбнулась.

— Не исключено. Особенно если вспомнить, что вчера просидела час в домовом собрании и никого не задушила.

— Это веский аргумент в пользу твоего здоровья.

Мы договорились встретиться вечером. Я поставила чашку на стол и по привычке открыла домовой чат.

Чат был закреплён вверху списка. Последнее сообщение Елены датировалось не 21:18, как я помнила, а 22:17.

Под её именем, уже после собрания, стояло сообщение:

«Завтра в 18:00 я напишу фамилию человека, который забирает чужие посылки. С доказательствами. Не пытайтесь меня переубедить».

Вчера Елена держала красную папку, искала ключ от технического шкафа и собиралась поговорить с Игорем Самойловым.

Если обещание было отправлено сразу, значит, после десяти вечера Елена ещё была жива.

Если нет — кто-то хотел заставить соседей поверить именно в это.

Глава 4. Пятьдесят непрочитанных сообщений

К тому моменту, когда я добралась домой, в домовом чате было двести семнадцать непрочитанных сообщений. Я не открыла ни одного, но соседи, судя по уведомлениям, уже успели обсудить и меня.

Во-первых, меня обвиняли в том, что я «пришла и разворошила осиное гнездо». Во-вторых, в том, что я «почему-то фотографировала всё подряд». В-третьих, кто-то предложил временно закрыть общую кладовую на три замка, причём один должен был храниться у самого честного жильца.

Последнее вызвало жаркую дискуссию. Вопрос «кто самый честный?» решено было отложить как слишком конфликтный.

— Тебе надо отключить уведомления, — заметила Катя, приехавшая ко мне с пакетом булочек.

— Я уже отключила. Теперь он дрожит от возмущения, что его никто не слушает.

— Серьёзно, Соня. Ты себя не жалей. Люди из интернета и без твоего участия найдут, о чём поссориться.

Катя присела на кухонный табурет, положила на стол две булочки и немедленно спрятала пакет повыше. Пуговица проводил его взглядом и встал под кухонным шкафом. С виду пёс соглашался с правилами, но мысленно составлял план проникновения.

— Ты её хорошо знала? — спросила Катя.

— Два дня. Командовала всеми, не спрашивая разрешения. А перед уходом вдруг растерялась на секунду. Мне теперь всё кажется, что я могла это заметить раньше.

— И кому-то это не понравилось?

— Не знаю. Возможно, поскользнулась. Лестницы иногда опаснее людей.

Катя кивнула, но обрадоваться такому объяснению не смогла.

— А твоё знаменитое любопытство?

— Сидит на коротком поводке. В отличие от Пуговицы, это хоть иногда работает.

Мы поговорили о её встрече с клиентом, о счёте за ремонт моего рабочего принтера и о том, что синяя куртка Андрея, моего бывшего мужа, всё ещё лежит на антресоли. Катя велела отправить Андрею сообщение с адресом пункта выдачи. Я сказала, что боюсь: он сочтёт это знаком внимания.

В половине восьмого пришёл Павел. Принёс овощи, сыр и готовый суп. О самостоятельной организации ужина я решила больше не спорить.

— Ты прямо как гуманитарная миссия, — сказала я.

— Я просто помню, что утром у тебя были кофе и три яйца.

— Два яйца. Третье было запасным стратегическим.

Катя поцеловала меня в щёку и ушла, оставив недоеденную булочку под салфеткой. Пуговица сделал шаг к столу.

— Даже не думай, — сказала я.

Он сел. Вид у него был обиженный, как у несправедливо отстранённого главного дегустатора.

* * *

Мы с Павлом ужинали, когда раздался звонок Алёны Новиковой.

— Простите, что так поздно. Мне очень неловко, но нужно уточнить фотографии.

— Слушаю.

— У вас в понедельник была общая съёмка кладовой? Все полки, ящики? Не только вещи по описи?

— Да. Сначала снимала общее состояние помещения, как обычно.

— Вы могли бы сохранить исходники? Следователь спрашивала, какие коробки там были до вторника.

— Исходники сохранились. Я уже сказала ей об этом.

— Спасибо. Я совершенно растеряна. У нас ещё объявился новый спор: кто-то утверждает, что Елена пропала не после собрания, а позже, и ссылается на сообщение в двадцать два семнадцать. Пишут, будто сообщение — это медицинское свидетельство о времени смерти.

— Вы её видели после девяти?

— Нет. Я осталась в холле минут до девяти двадцати, обсуждала с Надеждой Петровной ремонт. Потом поднялась домой. Елена ушла к служебной лестнице. Красная папка была при ней. Тамара в тот момент ещё была в холле, но видела ли я, как они разговаривали, — не вспомню. Простите, всё смешалось.

— Не надо гадать, — сказала я. — Расскажите Рощиной, что точно помните.

— Уже рассказала.

Алёна замолчала.

— Софья Андреевна, — произнесла она наконец, — я не любила Елену. Мы постоянно спорили. Но я не хотела, чтобы ей стало плохо. Неужели она сама могла ночью пойти в эту лестничную клетку?

— Я не знаю. И, думаю, не мы с вами должны сейчас отвечать на этот вопрос.

После звонка Павел молча убрал со стола тарелки.

— Ты опять с утра не ела, — заметил он.

— Взяла булочку.

— Половину?

— Хорошо, четверть. Но ты не меняй тему. Можно отправить сообщение в Telegram позже, чем ты его набрал?

— Да. Там есть отложенные сообщения. И для групп тоже, если у человека есть право писать.

Я задумалась.

— Значит, сообщение в двадцать два семнадцать ещё не доказывает, что Елена была жива в это время.

— Не доказывает. Есть разные способы проверить, что происходило с аккаунтом, — пусть ими займётся следствие.

— Понимаю. Просто она собиралась всё рассказать. А теперь за неё разговаривает чат.

Павел взял мою ладонь.

— Слухи будут. Не позволяй им заставлять тебя торопиться с выводами.

— Постараюсь.

— И поешь суп. Ты сегодня очень плохо исполняешь обязанности живого человека.

Я послушалась. В этом отношении спорить с ним было бессмысленно: он уже принёс ложку.

* * *

В четверг утром мне позвонила следователь Рощина и попросила переслать фотографии понедельника в оригинальном качестве, вместе с информацией о времени съёмки. Алёна подтвердила ей, что работу я выполняла официально. Я передала исходные файлы способом, который указала следователь и отдельно перечислила, что успела передвинуть во время сортировки до вторничного собрания.

За компьютером я просматривала фотографии, чтобы сверить номера коробок с описью.

Сначала всё выглядело привычно: старые санки, коробка с мишурой, стопка журналов, пластиковая корзина с потерянными перчатками. Я на минуту отвлеклась, когда увидела на одном снимке отражение собственной головы в зеркале от сломанного шкафа. Отражение напомнило мне, что я уже третий день обходилась без нормального обеда и полноценного сна.

На следующем снимке меня заинтересовал угол верхнего стеллажа. Из-за пакета с мячами выглядывала небольшая картонная коробка — при описи я до неё так и не добралась. На крышке была наклейка службы доставки. Название получателя не читалось — его заслонила ручка пакета, — но вокруг коробки шла полоска сиреневой ленты.

Такая же лента лежала во вторник возле контейнера с печеньем Тамары Аркадьевны. Ленту продают всем желающим, и делать вывод по одному цвету было бы глупо.

Я увеличила снимок и увидела рядом ещё один предмет: маленький серый пластиковый ящик для ключей, прикрученный к стене. На нём аккуратно наклеен номер «2». Рядом был след от недавно снятой наклейки. Вчера Елена спрашивала именно о втором техническом шкафе. Я поторопилась связать номер на ящике с сообщением Елены. Вполне возможно, это были разные вещи.

Осторожно записала наблюдение для Рощиной без вывода о виновных. Приложила исходную фотографию, отметила, что предметы не проверяла и даже не открывала.

Через час следователь ответила:

«Получено. Спасибо. Пока не приезжайте в дом без согласования».

Я с облегчением закрыла ноутбук. Теперь оставалось заняться оплаченной работой и не мешать людям, которым поручено расследование.

Но покой длился недолго.

На экране всплыло новое сообщение от неизвестного номера.

«Софья Андреевна, вы фотографировали верхние полки кладовой. Не показывайте их никому. Там личные вещи».

Я перечитала строку и нахмурилась. Общего доступа у фотографий не было. Рабочие копии видели только Алёна и Рощина. Кто же знал про верхнюю полку?

«Представьтесь, пожалуйста. Какие именно вещи вы имеете в виду?» — напечатала я.

Номер не ответил.

Зато в домовом чате появилось объявление от Алёны:

«Пока полиция работает, прошу всех прекратить обсуждение обстоятельств смерти Елены Сергеевны. Доступ в кладовую закрыт. Документы и материалы будут предоставлены уполномоченным лицам».

Под объявлением сразу же написали:

«А кресло там всё ещё стоит?»

«Нельзя сейчас про кресло!»

«Но оно же моё!»

Я отложила телефон и посмотрела на Пуговицу. Тот старательно раскладывал на ковре мои домашние тапочки, явно не догадываясь, что имущество бывает не только законным и незаконным, но ещё и общедомовым.

И тут мне снова пришло сообщение с неизвестного номера.

«Я серьёзно. Особенно не смотрите на коробку с сиреневой лентой».

Я уставилась на экран. Сиреневую ленту я сама заметила только сегодня. В сообщении Рощиной она была всего лишь одной из деталей снимка. Откуда отправитель так точно знал, на какую коробку обратить внимание?

Глава 5. Соседка с безупречной репутацией

В пятницу я выдержала без домового чата целых полтора часа. Для человека, которого в нём успели обвинить во всех коммунальных бедствиях, это было достижение.

За это время никто не отменил коммунальные платежи, не ввёл чрезвычайное положение в подъезде и даже не решил вопрос со старым креслом. Мир оказался удивительно устойчив к моему отсутствию.

— Ты опять проверяешь телефон? — спросил Павел.

— Я смотрю, сколько времени.

— У настенных часов с этим тоже неплохо получается.

Я подняла глаза. Павел стоял у окна в рубашке, рукава закатаны, совершенно не похожий на человека, у которого за завтраком требуют пояснений по техническим шкафам.

— Если хочешь знать, я уже полтора часа держусь.

— Рекорд.

— Не издевайся над зависимыми людьми.

Пуговица положил подбородок Павлу на колено. Похоже, пёс наконец признал Павла своим человеком — по крайней мере, на то время, пока у него имелись свободные руки для ласки.

— Слушай, — сказала я, — в следующий раз мы можем позавтракать где-нибудь, где не нужно обсуждать преступление, омлет и собачьи притязания.

— Можно. Например, в субботу после прогулки.

— В субботу у меня Катя.

— Тогда в воскресенье.

Я улыбнулась. Раньше слово «воскресенье» означало для меня день, когда можно поставить стирку и не отвечать бывшему мужу. Теперь оно всё чаще оказывалось занято хорошими планами.

В одиннадцать мне предстояла встреча с Алёной Новиковой. Она сама попросила приехать в мой офис: договор на разбор кладовой приостановили, но нужно было оплатить уже выполненную работу и решить, куда девать опись.

— Только не позволяй этой истории съесть и твою обычную работу, — заметил Павел, застёгивая часы.

— Я собираюсь получить деньги. Это самое скучное и законопослушное занятие в мире.

— После составления декларации.

— Нет, там больше трагедий.

Он поцеловал меня в висок, а Пуговица обиженно чихнул, потому что в семейной сцене его никто не пригласил участвовать.

* * *

Алёна пришла вовремя, принесла две папки и красные от недосыпа глаза. Пальто она застегнула не на ту пуговицу.

— Простите, Софья Андреевна, мне некогда даже голову помыть. В доме меня теперь обвиняют во всём: что кладовую закрыла, что открыла её, что не заставила Елену Сергеевну раньше обратиться в полицию.

— За невыполненный ремонт крыши тоже?

— Это ещё вечером будет.

Она поставила на стол термокружку, достала договор и перевела мне деньги за два рабочих дня. Это были первые за неделю деньги, вокруг которых не возникло никакого собрания.

— Опись пока у вас, — сказала я. — Когда следователь разрешит, продолжим. Если решите отказаться, я передам вам всё, что составлено.

— Продолжим, обязательно. У меня уже пять заявлений о вещах, которые жильцы внезапно вспомнили. Все заявления начинаются словами «лично я не скандальный человек».

— Верный признак затяжного конфликта.

Алёна устало улыбнулась. Я налила ей чаю и не стала расспрашивать о смерти Елены. Но сама она заговорила об этом почти сразу.

— Тамара Аркадьевна написала заявление, что хочет организовать вечер памяти. А жильцы уже спорят, можно ли поставить свечи возле стены с противопожарными правилами.

— Тамара хорошо знала Елену?

— Очень давно. Она вообще про каждого знает всё. Когда у моего мужа было растяжение, сама приносила продукты. Когда у соседского мальчишки обнаружилась аллергия, нашла ему врача. И при этом умела так утешить одного, что второй начинал чувствовать себя виноватым.

— Звучит как человек, которого невозможно не любить.

— Почти. Вероника Петровна с девятого этажа её терпеть не может. Тамара выбросила коробку с чеками её сына, а потом неделю носила пироги в знак примирения.

Я вспомнила женщину с нотами в лифте.

— Скажите, вчера кто-то мог видеть мои фотографии, кроме вас и полиции?

Алёна приподняла брови.

— Я никому их не пересылала. Правда, вчера Игорь Самойлов заходил ко мне. Его попросили уточнить, не мог ли курьер оставить ноутбук в другой секции. Я показала ему на телефоне общий вид кладовой. Там было несколько снимков.

— В том числе верхняя полка?

— Возможно. Он увеличивал изображение, искал номер доставки. Почему вы спрашиваете?

Я открыла сообщение неизвестного номера и протянула ей экран.

Алёна прочитала. Лицо её заметно напряглось.

— Вам угрожают?

— Пока скорее пытаются меня напугать. Отправитель упомянул ленту на коробке, которую я сама разглядела только вчера.

— И вы думаете на Игоря?

— У него была возможность увидеть снимки. Это не означает, что он отправлял сообщения.

Алёна достала телефон и принялась листать переписку.

— У меня сохранилось его сообщение. Он попросил фотографию, потому что в воскресенье якобы сам привозил часть заказов в этот дом. Я ничего не отправила, предложила посмотреть на месте.

— Это он сказал до просмотра снимков?

— Да.

— Рощиной вы об этом рассказывали?

— О том, что показывала фотографии? Нет. Думала, это не относится к делу.

— Расскажите. Даже если ничего не значит.

Алёна кивнула, набрала номер следователя и отошла к окну. Пока она говорила, я ещё раз сравнила понедельничные снимки.

Коробка с сиреневой лентой стояла не на стеллаже для посылок, который находился за решёткой в холле. Она была в общей кладовой, среди мячей и новогодней мишуры. Значит, её туда кто-то перенёс. Законно или нет — вопрос открытый.

На краю коробки виднелось нечто белое, похожее на обрывок наклейки. Я увеличила снимок. Текст оставался размытым, и пытаться прочитать его силой воображения было бессмысленно.

Алёна закончила разговор.

— Следователь просила вас пока ничего не публиковать в чате. И сказала, что со мной свяжутся.

— Хороший совет. Я его уже неделю пытаюсь соблюдать.

— Знаете, что странно? — Алёна потёрла виски. — Тамара во вторник на собрании защищала Игоря ещё до того, как Елена назвала хоть чью-то фамилию.

— Мать обычно защищает сына, даже если он просто забыл шапку.

— А она потом подошла ко мне и спросила, успела ли Елена снять копии с транспортных наклеек. Именно с наклеек, понимаете? Об этом при всех не говорили.

Я поставила чашку на блюдце.

— Вы раньше упоминали наклейки при ней?

— Не помню. Мы часто обсуждали жалобы на посылки.

В этой истории каждое слово требовало проверки: то, что звучало как улика, могло оказаться обыкновенным разговором соседок.

* * *

После Алёны мне позвонила женщина, назвавшаяся Дарьей Крыловой. Сказала, что нашла мой номер в договоре на сортировку, который совет дома вывесил на доске объявлений.

— У нас ноутбук пропал, — сообщила она без приветствия. — И я не собираюсь мириться с тем, что соседки обсуждают, сколько денег я трачу на ребёнка.

— Понимаю, как вы расстроены. Но посылки я не сортировала и к стеллажу доставки не подходила.

— Знаю. Мне Алёна сказала. Я хочу показать вам фотографию посылки. Может, вы видели такую в кладовой?

Я предложила переслать фотографию следователю. Дарья сперва возмутилась: она уже ходила в полицию и не понимала, почему должна ходить ещё. Потом успокоилась и согласилась отправить снимок мне для сравнения с описью — без публикации и с передачей результата Рощиной.

На фотографии была длинная плоская коробка с белой наклейкой. В правом нижнем углу наклейки — маленькая звёздочка, нарисованная синим маркером.

— Это курьер нарисовал? — спросила я.

— Нет. Муж. Он просил отправителя сделать отметку, чтобы упаковку не перепутали с другой техникой. Покупали ноутбук к дню рождения сына.

Я посмотрела на снимок понедельника. Ни звёздочки, ни номера с такого ракурса не было видно. По форме коробки я бы не отличила ноутбук от настольной лампы. Слишком многое скрывал пакет с мячами.

— Я не могу подтвердить, что видела именно вашу посылку, — сказала я. — Если полиция попросит, предоставлю фотографии в исходном качестве.

Дарья помолчала.

— Я ведь не только из-за денег злюсь. Сын всё время спрашивает, придёт ли ноутбук. А я не могу ему объяснить, почему вещь оказалась в нашем доме, но до нас не дошла.