Царь Федор Иоаннович и тайные корни Русской Смуты

Ну а он постарался пристроить родню. Его племяннику и воспитаннику Борису как раз исполнилось 15, он был зачислен на низшую придворную должность стряпчего. Такие дворяне выполняли отдельные поручения, от слова «стряпать» – делать. Но Борис стал стряпчим «с платьем». Попал в подчинение дяди, должен был подавать одежду государю, следить за ее чистотой, ежедневно был на глазах у царя. Для юного дворянина это был завидный успех.

Федор же достиг 10-летнего возраста, и отец стал его тоже привлекать к делам. В 1567 г. повез с собой в Вологду смотреть на «градское строение» нового каменного кремля. 13-летнему старшему брату задачи выпадали уже куда более серьезные. В том же году он впервые должен был вместе с отцом возглавить большой военный поход. Намечалось наступать вдоль Западной Двины до Балтики. Армия уже собиралась в приграничных городах. Но вскрылся заговор боярина Федорова-Челяднина (участника уже многих измен, благополучно избегавшего наказания). Смутьяны намеревались во время боевых действий захватить царя с наследником и выдать Сигизмунду, возвести на престол Владимира Старицкого – он и сдал соучастников в обмен на прощение. Начинать поход в таких условиях было безумием, и после военного совета государь отменил его.

Выявленные виновные поплатились головами. А воевать без расчетов на «пятую колонну», у Сигизмунда была уже кишка тонка, Литва надрывалась и выдыхалась. Но поддержку ей активизировал Ватикан. Католическая церковь как раз в это время разворачивала планы широкой экспансии, силясь возвратить позиции, утраченные в Реформации. В 1563 г. завершил работу Тридентский собор, заседавший с перерывами 18 лет и принявший программу Контрреформации. Точнее, ее называли Католической реформой. То есть, и латинская церковь не оставалась прежней, тоже реформировалась. Но «сверху», под руководством папы.

На словах подтверждалась неизменность устоев религии, но на деле приоритеты стали переноситься на чисто земные, материальные факторы. Для пропаганды католицизма намечалось широко открывать свои учебные заведения, делать ставку на искусство, привлекая талантливых художников, скульпторов, литераторов. Большое внимание обращалось на искоренение пороков, послуживших толчком к Реформации – невежества священнослужителей, их пьянства, блуда, извращений. Впрочем, епископы и кардиналы не отказались от любовниц, балов, карточной игры, но обуздали их рамками «приличий», не смущая народ.

А вот на аскетизме протестантов, их суровых законах со смертными карами за прелюбодеяния католики ловко сыграли. Был взят курс еще мягче, чем прежде, относиться к подобным грехам, легко отпускать их. И люди потянулись к ним. Именно такая политика послужила одной из главных причин, остановивших распространение Реформации! Но Контрреформация предполагала уже не оборону, а решительное наступление всеми методами: карательными, пропагандистскими, агентурными. Для этого мобилизовывались силы инквизиции, монашеских орденов, и в первую очередь иезуитов.

А война Сигизмунда с русскими приобретала ключевое значение. Литву требовалось всемерно поддержать, но и Россия представляла первостепенную цель. Если обратить ее к унии, то уже никуда не делись бы православные на Украине, в Белоруссии. Открылись бы возможности распространять папское влияние среди православных народов Османской империи. Но чтобы русские приняли унию, надо было их «смирить». Разгромить, загнать в безвыходное положение.

Операции развернулись по нескольким направлениям, в разных странах. Но обращает на себя внимание их синхронность – как звенья единого плана. В Швеции король Эрик выбрал сближение с Россией, согласился заключить союз против Литвы, за что Иван Грозный оставлял ему северную часть Эстонии. Но польские и папские агенты появились около его брата Юхана, женатого на сестре Сигизмунда. Закрутился заговор. Эрик разгромил смутьянов, более 300 человек казнил, брата арестовал. Однако выловил далеко не всех.

Союзный договор с царем был уже подписан – а в самый день ратификации король вдруг свалился в беспамятстве, был отравлен. Его изменившие приближенные выпустили из заключения Юхана и в сентябре 1568 г. открыли ему ворота Стокгольма, возвели на трон. Союз с Россией был квалифицирован как «нехристианский», его поставили в вину Эрику в числе прочих «злодейств». Свергнутого короля объявили сумасшедшим, упрятали в темницу, где он очень быстро умер [12, с. 52]. Наша страна вместо союзника получила еще одного врага.

А султан Сулейман Великолепный никогда не был другом России. Но действовал сугубо исподволь, на прямое столкновение не шел. Понимал, что истощение двух держав во взаимной войне будет на руку только Западу. В 1565 г. очередной раз выделил в помощь крымскому хану турецкие пушки и янычар. Но их разбили под Болховом, и Сулейман вообще отказался от агрессии на север. Начал войну против германского императора. Однако в 1566 г. в походе он умер. Султаном стал его сын Селим, которого протолкнула в наследники мать Хюррем – западные дипломаты прозвали ее Роксоланой. Хитрая и коварная, она ради Селима привлекала любых союзников, клеветой и интригами уничтожала других сыновей повелителя и неугодных вельмож.

Теперь стало ясно, какие же силы помогали Селиму и его матери. Его имя не украсили прозвища Великого, Непобедимого, Завоевателя, как у других османских властителей. Его прозвали Селим Пьяница. Конечно, его спаивали не правоверные мусульмане и не патриоты Турции. Его другом и первым советником стал Джао Микуэца, он же Иосиф Наси, богатый португальский еврей. Селим даровал ему монополию на торговлю вином в Османской империи. Но Иосиф возглавил и личную разведку султана, у него была какая-то отличная сеть осведомителей по всей Европе. Почти наверняка он был связан с иезуитами.

Политику отца Селим круто изменил. Немедленно замирился с германским императором, даже уступил ему часть Венгрии. Поворачивал силы против России. В 1567 г. по просьбе царского тестя Темрюка Идаровича на Северном Кавказе была построена первая русская крепость, Терский городок. Турки подняли шум, будто царь влез чуть ли не в их владения, угрожает Закавказью. Крымский Девлет-Гирей снова стал требовать отдать ему Казань и Астрахань. В этих присоединенных к России ханствах появились султанские и крымские эмиссары, подстрекали к восстаниям восстания, обещая скорую помощь [5, с. 261].

Еще одна грандиозная операция осуществлялась в самих Литве и Польше. До сих пор они были связаны «личной унией» – король общий, а государства и правительства разные. И с русскими сражалась, по сути, одна Литва. Поляки особо помогать ей не спешили. Хотя Ватикан уже давно старался слить оба государства. Но сопротивлялись литовские магнаты, справедливо опасаясь, что поляки подомнут их страну под себя. Сейчас в Риме реанимировали эти проекты. И объединить государства требовалось именно так, чтобы католическая Польша поглотила Литву, где значительная часть населения оставалась православной. А для этого нужно было унифицировать законы о передаче власти. В Польше пост короля был выборным, великого князя Литвы – наследственным, и единство обеспечивалось тем, что польские паны постоянно выбирали на престол литовских властителей. Чтобы подвести литовцев под польские порядки, династию следовало прервать.

Король Сигизмунд II был верным проводником католической линии, но в глобальной игре он и сам стал пешкой. Две его жены были отравлены [13]. Потом его обманом женили на бесплодной Екатерине Австрийской. С ней король все-таки расстался, невзирая на возражения папы. Но от замыслов четвертого брака и произведения законного потомства его отвлек проходимец Юрий Мнишек. Сын второстепенного дворянина, он неведомым образом вынырнул при дворе, стал ближайшим доверенным короля. Взялся поставлять ему самых смазливых девиц, даже похищал монахинь. Еще и подогревал страсть Сигизмунда к женщинам, таскал к нему знахарок и колдуний [14, с. 64–66].

Но католические епископы и инквизиция, почему-то «не замечали» вопиющих безобразий во дворце. Кстати, и сам Мнишек состоял в родстве с луцким епископом Бернардом Мацеевском. Свой карман этот тип тоже не забывал, стал одним из богатейших магнатов в Польше – получил воеводство Сендомирское, староство Львовское и управление королевскими имениями в Самборе. Но у короля нездоровый образ жизни подорвал силы, он стал болеть, а советники настраивали его на объединение двух государств.

Еще в 1664 г. при очередных переговорах в Москве литовские послы зондировали у Ивана Грозного – что Сигизмунд плох, жизнь его может оборваться, а с бездетным королем и династия Ягеллонов. Как бы отнесся царь к возможности дать на престол своего второго сына Федора? Но предложения были сугубо неофициальными, туманными при живом короле. Государь осознавал, что послы выражают мнение не всей Литвы, а лишь определенной группировки вельмож. За «дружеское» примирение с короной для Федора потребовались бы ответные уступки вроде возвращения отвоеванных городов. Да и вообще отдавать семилетнего православного сына, совершенно неопытного, в гнездо католиков и их интриг, царь считал неприемлемым, подобный вариант отклонил.

А послы и впрямь забрасывали удочки лишь от одной партии литовской знати. Поляки и католическое духовенство склоняли Сигизмунда к другому решению, и в январе 1569 г. в Люблине был созван общий сейм двух государств. Король на нем объявил, что отрекается от наследственных прав на литовский престол, и зазвучало предложение объединяться. Его обосновывали как раз тем, что Литва терпит поражения, и без слияния с Польшей русские захватят ее. Тем не менее, литовские князья и магнаты встали на дыбы. Отказались даже обсуждать эту идею и в знак протеста покинули сейм.

Но… поляки и папская партия продолжили заседать без них. При этом хитро охомутали мелкую шляхту Украины (в XVI в. этот термин читался в прямом смысле – «окраина»). Ее-то притесняли свои, литовские аристократы. Здешних дворян поманили, что они станут равноправными с польскими панами, будут ездить в великолепную польскую столицу, Краков, служить при богатом и веселом польском дворе. Они клюнули. Сейм принял и король подписал Люблинскую унию, указ об объединении. Причем все земли Украины переходили от Литвы к Польше.

Ошеломленные литовские паны спохватились, примчались обратно на сейм. Кричали, что они не принимали участия в таком решении. Но перед ними разводили руками, что они сами виноваты, уехав с заседаний. В условиях войны поднимать восстание им было никак не с руки, да и шляхту от них откололи. Им пришлось удовлетвориться всякими мелкими уступками. А против России вместо Литвы встала объединенная держава, Речь Посполитая. И она заключила союз с Турцией. Удары на нашу страну обрушились со всех сторон.

Швеция, перейдя во враждебный лагерь, из Ревеля (Таллина) перекрывала морскую торговлю через Нарву. А Селим Пьяница по договоренности с Сигизмундом двинул армию Касима-паши с крымскими татарами из Азова на Астрахань. Спасли ее казаки. Развернули войну по вражеским тылам, отрезали турок от Азова и баз с припасами, разгромили речные флотилии изменивших астраханцев и провели в осажденный город подкрепления. После этого у самих врагов положение стало критическим. Перед ними была сильная крепость с многочисленным гарнизоном, а они остались без снабжения, голодные воины забунтовали. Повернули назад, но казачьи отряды создали впечатление, будто подошло большое царское войско. В панике турки ринулись выбираться по берегу Каспия, по безводным степям и предгорьям Кавказа, под ударами горцев и казаков. Из похода вернулись жалкие остатки армии.

Но планы операций против нашей страны, кроме Польши, Швеции и Турции включали еще одно звено. Заговор. Под прикрытием изменников в руководстве опричнины он разросся, объединял ряд бояр, церковников, новгородскую знать. Связи с Сигизмундом поддерживал кандидат в цари, Владимир Старицкий [2, с. 114]. С королем заключили письменный договор, обещая ему за помощь отдать Новгород и Псков. 6 сентября 1569 г. в разгар боевых действий с турками в Александровской Слободе умерла царица Мария Темрюковна «в муках, в терзаниях».

Убийство было официально подтверждено постановлением Освященного Собора в 1572 г., где указано, что она «вражиим злокозньством отравлена бысть» [15]. Вполне вероятно, что пострадал и наследник Иван. Он тяжело заболел и в 1570 г. послал в Кирилло-Белозерский монастырь сказочный по тем временам вклад, тысячу рублей, указав, «ино похочет постричься, царевича князя Ивана постригли за тот вклад, а если, по грехам, царевича не станет, то поминати» [16].

О Федоре ничего не известно, и по какой причине смерть обошла царя, мы не знаем. Господь уберег. А расследование сразу выявило исполнителя, царского повара. Он назвал заказчика, Владимира Старицкого [17]. Ну а Старицкий, когда ему предъявили улики, стал скопом сдавать сообщников. Точно так же, как он это сделал в 1567 г., надеясь заслужить прощение. Но прощали его уже много раз, и мягкость оборачивалась бедами не только для царя, а для всей России. Поэтому Владимиру предложили скушать то же самое вещество, которое нашли у повара, предназначенное для царской семьи – мышьяк. От арестованных изменников потянулись нити к другим. Вскрылось гнездо крамолы в Новгороде, разоблачили тайных злоумышленников в правительственных органах, в опричнине.

Это были самые масштабные репрессии в правление Ивана Грозного. В Новгороде казнили около 1500 изменников [5, с. 243], в Москве приговорили к смерти 300, но 184 из них, почти две трети, царь все же помиловал, казнил лишь главных виновников [14, с. 65–66]. Кстати, по западным меркам той эпохи количество жертв было достаточно скромным. В Англии, Франции, Германии, Италии, Испании в случаях мятежей нередко уничтожали всех причастных. Но грандиозный заговор, давно разъедавший страну, был наконец-то выкорчеван. И надежды Сигизмунда рухнули – как на турок, так и на изменников. В 1570 г. он предложил перемирие на 3 года. В России положение тоже было трудным, возобновилась эпидемия чумы, и царь согласился.

Федору было уже 13. В отцовской операции в Новгороде он не участвовал, но казни в Москве наверняка видел. Понравиться такое зрелище ему никак не могло – как и другим русским людям (в отличие от европейцев, вот там казни были очень популярными, любоваться ими приходили целыми семьями, зрители заранее занимали, а то и покупали лучшие места). Но царевич знал и причины. Рядом с ним погибла его молодая и жизнерадостная мачеха. Он сам чудом избежал подобной участи. Из разговоров старших он слышал, к чему вело бы торжество изменников для всей России: западные области доставались полякам, Казань и Астрахань – туркам с крымцами, на нашу страну снова обрушились бы татарские набеги с разных сторон. Федор делал свои выводы. Да, жестокость – зло. Но иногда без нее нельзя. Иначе преступления повторятся. Будут новые беды и невинные жертвы. А с кого Бог спросит? С того, кто попустил, не пресек вовремя…

Глава 4. Враги со всех сторон

Перемирие с Польшей Иван Грозный решил использовать, чтобы разобраться со Швецией. Из удобной базы в Ревеле она перекрывала нарвскую торговлю, которая велась уже широко, приносила солидные прибыли. Но со шведами воевал датский король Фредерик, и царь заключил с ним союз. Создал и свою каперскую эскадру капитана Роде с иностранными моряками и русскими поморами, стрельцами.

Битва при Молодях. Художник В. Нестеренко.

В Эстонии датчане захватили Моонзундские острова, там правил брат короля Магнус. Иван Грозный завоевывать всю Прибалтику не собирался, его целью было лишь обеспечить морскую торговлю. Магнуса он предложил сделать «королем Ливонии», даже породниться, сватал за него дочь казненного двоюродного брата Владимира Старицкого. Тот с радостью согласился. В королевство Магнуса должны были войти земли, которые вместе отвоюют у шведов и поляков, а за это принц признал царя «верховным владыкой и отцом», должен был выставлять по его приказам войско, платить небольшую дань и свободно пропускать через свою территорию русских купцов с товарами.

Отряды Магнуса с армией боярина Яковлева осадили Ревель. С моря должен был помочь датский флот. Хотя союзники оказались слишком ненадежными. В Копенгагене тоже поработали агенты поляков и иезуитов, и парламент-риксдаг поднял дружный протест против военных расходов и убытков. В разгар боев под Ревелем Фредерик заключил со Швецией мир, а царя даже не известил. Эскадра Роде, захватив и потопив на море 22 вражеских судна, причалила в Копенгагене, и ее неожиданно арестовали.

А Мангус и Яковлев под Ревелем командовали отвратительно, штурм даже не готовили в надежде взять город осадой. Но датский флот так и не появился, шведы провозили туда припасы, подкрепления. Наши же воины зимовали в шатрах и окопах, не хватало еды, фуража, болели, умирали. Потом в войска проникла и чума, стала косить их. От армии весной 1571 г. вернулась лишь небольшая часть.

А хан Девлет-Гирей в походе на Астрахань, в отличие от турок, благополучно увел орду и сохранил силы. Погромил царских подданных на Кавказе, Кабарду и адыгов. Но Сигизмунд, хоть и сам заключил перемирие, подстрекал его на русских. Упрекал, что ему платят «поминки», а он за три года не причинил царю «никакой шкоты», «в земле московской замку ни одного не взял» [18]. Сообщил, что «на Москве и во всех городах» был мор, а государевы войска отправлены в Прибалтику.

Хан поднял всю конницу, позвал тучи ногайцев. Сперва он намеревался всего лишь захватить и разграбить Козельск. Однако к нему явились две группы изменников, не выловленных соучастников ликвидированного заговора во главе с дворянами Сумароковым и Тишенковым. Рассказали об эпидемиях, арестах, подтвердили, что на южном рубеже войск мало, и звали прямо на Москву, обещали показать удобные дороги и броды на Оке [5, с. 263–264]. Девлет-Гирей решился…

Царь вовремя получил сигналы тревоги. Развернул полки на Оке под Серпуховом и Коломной, где были самые удобные переправы. Командовать, как следовало по традиции, назначил самых знатных бояр, Ивана Бельского и Ивана Мстиславского. Прибыл и сам с опричниками. Выслали разведку, но она, пошарив в ближайших окрестностях, никого не нашла. Доложила – татар нет. Что ж, такое бывало нередко: хан узнал, что его встречают, и повернул назад.

У царя хватало и других дел. 16 мая 1571 г. он оставил в войске часть опричной дружины под началом князя Волынского, а сам уехал в Александровскую Слободу, что потом клеветники изобразили как «бегство». Но разведка не обнаружила хана из-за того, что изменники повели его гораздо западнее. Орда переправилась через Оку в верховьях и появилась внезапно, с неожиданного направления. Опричники Волынского кинулись наперерез, но их было всего около тысячи. Лавина крымцев смела их, оставила русскую армию в тылу, и двинулись на Москву. А там войск не было!

Известия об этом обрушились на царя, как снег на голову. Он погнал в Москву свой личный конвой, поручил князю Вороному-Волынскому вооружать кого можно. А сам выехал в Ростов и Ярославль, собирать местных дворян, отзывать полки с запада. Точно так же в подобных случаях поступали Дмитрий Донской или отец Ивана Васильевича. Татарам придется осаждать столицу, а угроза, что подойдет государь с войсками, заставит их отступить.

Бельский тоже снял армию с Оки, погнал к Москве. Успели, хана опередили на день. Но Бельский, самое знатное лицо России, был совсем не лучшим полководцем. Вместо того, чтобы дать сражение в поле, он ввел полки в город. А столица далеко разрослась за пределы крепостей Кремля и Китай-города. Внешние укрепления были слабенькими – канавы, земляные насыпи, палисады. Большой полк занял оборону на Варламовской улице, полк Правой руки – на Якиманке. Лишь Воротынский расположил полк Левой руки на открытом месте, Таганском лугу, и Передовой полк встал на пустыре за Неглинкой.

24 мая подошел Девлет-Гирей. С ходу бросил татар на приступ. Бельский встретил их контратакой, «за Москву реку забил за болото». Но крымцы подожгли Москву. Стояла сушь, жара. Ветер быстро понес пламя. А в город набились жители со всех окрестностей. Неразбериха и паника парализовали возможности бороться с огнем. Толпы хлынули в Кремль, давя друг друга. От жара рванули пороховые погреба, разнесло две башни, обрушились участки стен. Люди сгорали, набивались в каменные церкви и задыхались от дыма, лезли в реку и тонули. Задохнулся сам Бельский, спрятавшись в погребе.

Но погибли и многие татары, полезшие грабить. А Девлет-Гирей и не рассчитывал на такой успех. Его орда шла грабить налегке, и он действительно боялся, что подойдет царь со свежими силами. Нахватал побольше «ясыря» (пленных) и повел воинство назад. Преследовать его и отбивать пленников кинулся один лишь Воротынский со своим полком. А в Москве после бедствия более-менее уцелел лишь Кремль, остальной город превратился в пепелище, заваленное трупами. Приехавшему Ивану Грозному пришлось мобилизовать крестьян для расчистки города и погребения.

Хан хвалился перед Сигизмундом, что угнал 60 тыс. русских, и 60 тыс. погибло. А к царю он прислал гонца с издевками – я «искал тебя в Москве», а ты не захотел встретиться, сбежал. Но после чумы, голода, татарского нашествия и сожжения столицы положение России стало катастрофическим. Иван Грозный смирил себя, изобразил, будто не заметил насмешек и оскорблений. Снарядил посольства в Крым и Константинополь. Соглашался на серьезнейшие уступки: уйти с Кавказа, приказал срыть Терский городок, раздражавший турок – все равно местные князья покорились крымцам, удерживать крепость было трудно. Соглашался платить «поминки» хану, даже отдать Астрахань. Впрочем, надеялся схитрить. Писал своему представителю в Крыму Нагому – при переговорах надо постараться выторговать, чтобы астраханского хана утверждали совместно крымцы и Москва.

Но в Турции царских послов встретили грубо и заносчиво. После таких успехов Селим Пьяница соглашался на мир лишь в том случае, если Иван Васильевич отдаст ему Казань и Астрахань, а сам станет «подручным нашего высокого порога», перейдет «под начало да в береженье к султану». В Крыму были настроены еще более решительно. Зачем какие-то уступки, если можно взять все? Прошлый поход показал, как легко громить Русь. Остается добить ее! Девлет-Гирей повелел воинам «не расседлывать коней». Заверил султана: с турецкой помощью он возьмет Москву, приведет Ивана Грозного и его сыновей пленными. Царевичи Мехмет-Гирей и Адиль-Гирей уже получили назначения казанским и астраханским ханами, между беями и мурзами распределялись наместничества в русских городах.

Поход спонсировали крымские купцы, работорговцы, и за это получали от хана ярлыки на беспошлинную торговлю на Руси. Султан тоже увлекся, видел себя великим завоевателем. Стало известно, что он просит у Сигизмунда «одолжить» Киев – как промежуточную базу для наступления на Россию. Молдавский господарь получил приказ султана строить мосты на Дунае и запасать продовольствие для большой армии. Речь шла уже не о взятых или потерянных городах. О самом существовании России…

Историки нередко насмехаются над тем, что царь в такой момент вдруг занялся собственной женитьбой. Хотя психология людей XVI в. очень отличалась от нынешней. Семья в ту пору была не прихотью и понятием отнюдь не личным. Это был долг каждого человека, продолжение рода. А царского рода – особенно. Вспомним, что неженатые священники отрешались от служения, должны были принимать постриг. А царь был в первую очередь священной особой. У него было два сына. Но в войнах, заговорах, эпидемиях, жизни обрывались слишком легко. Чем больше наследников, тем прочнее будет династия. Вот и спешил Иван Васильевич укрепить ее (а значит и все царство) именно сейчас, перед лицом нарастающей угрозы.

И не только он. Государев постельничий Дмитрий Годунов женил своего племянника Бориса. Невесту, как и полагалось, выбирал опекун – и такую, чтобы упрочить собственные позиции при дворе. Ею стала Мария, дочка Григория Скуратова-Бельского по прозвищу Малюта. После раскрытия заговора, заточения изменников Вяземского и Басмановых он как раз возвысился на ведущую роль в опричнине. Царь ценил его и за то, что он стал именно таким идеалом опричника, как виделось Ивану Васильевичу. А родство с ним сразу подняло вес Годуновых.

А государь женил наследника Ивана и для себя искал новую супругу. Для этого по обычаю собирали на смотрины лучших девушек на выданье из боярских и дворянских семей. Для Ивана, тоже по обычаям, отец сам выбрал невесту – Евдокию Сабурову. Опять же, родственницу Годуновых. Для себя – Марфу Собакину. Но как только назначили бракосочетание, здоровье девушки стало резко ухудшаться. Жених мало знал ее, но Марфа ему нравилась, царь ее искренне жалел. Понадеялся, что она поправится, что скажется благотворным образом таинство венчания.

Оно состоялось 28 октября. По этикету порядок церемонии был расписан досконально. 14-летнему Федору определили самую почетную роль, «посаженного отца» у собственного отца, за свадебным столом он занимал «большое место». Иван был «тысяцким». И стало ясно, насколько преуспел по службе Борис Годунов. Он удостоился чести мыться с женихом в бане, это значило, что вошел в ближайший круг придворных. А на свадьбе он выступал «дружкой» невесты, сопровождая ее. 4 ноября обвенчали царевича Ивана, и снова Федор занимал «большое место» посаженного отца. Но торжества сменились горем. Надежды выходить новую царскую супругу не сбылись. 13 ноября Марфа умерла. И опять налицо были признаки отравления. Это было официально признано решением Освященного Собора в 1572 г. – «Ей отраву злую учиниша» [2, с. 165]. Хотя виновных на этот раз не нашли. Чьих-либо наказаний не последовало.