Царь Федор Иоаннович и тайные корни Русской Смуты

И в это же время в Москве Адашев, пользуясь отсутствием царя, стал самовольно договариваться с литовским послом, что Россия отказывается от Ливонии, а с Сигизмундом готова заключить союз против хана [7, с. 95]. Тут уж Иван Васильевич осерчал. «Избранную раду» разогнал. Впрочем, он еще не догадывался, что в правительстве сидели предатели. Считал их лишь некомпетентными и нечестными советниками. Адашева, Курбского и иже с ними отправил в действующую армию. Сильвестр ушел в монастырь.

Но они отомстили. Царица Анастасия давно подозревала их в измене, говорила об этом мужу – временщики считали ее главной виновницей своего падения. 7 августа 1560 г. она скончалась. Точный «диагноз» был поставлен уже в XX в. при химическом анализе останков. Анастасию отравили [2, с. 167]. Но и в XVI в. определили причину по признакам действия ядов. Совместный суд Боярской думы и Освященного собора признал отравление. Арестовали исполнительницу, некую полячку Марию с сообщниками, «чаровницу и Алексееву согласницу» – она оказалась близкой к Адашеву [6, с. 81]. Только самого его привлечь к суду не успели, скоропостижно умер. Очевидно, слишком много знал…

Но следствие, суд – это было уже позже. А сперва-то было оглушающее горе. На похоронах Иван Васильевич даже не мог сам идти, «царя и великого князя от великого стенания и жалости сердца едва под руки ведяху». Государыню любили и простые люди: «И не токмо множество народу, но и все нищии и убозии со всего граду придоша на погребение, не для милостыни, но со плачем и рыданием великим провожаше; и от множества народу в улицех едва могли тело ея отнести в монастырь» [8, с. 328]. И в рыдающем море, в траурной процессии шли два мальчика, оставшиеся сиротами. Шестилетний Иван и трехлетний Федор. Такие картины должны были запечатлеться у малыша навсегда.

Смерть матери переменила и образ жизни братьев. Иван-то уже перешел на «мужскую» половину дворца, Федор оставался на «женской». Теперь отец поселил их вместе, велел построить им отдельные хоромы на кремлевском холме над Москвой-рекой. Молиться тоже в своей отдельной церкви Сретения Господня. После гибели царицы предосторожности были не лишними, вот их изолировали из многолюдного дворца. У Федора раньше положенного возраста вместо «мамок» появились «дядьки». Из верных, способных не только наставлять, но и наладить охрану, защитить. Одним из них стал думный дворянин Михаил Безнин. Но он был фигурой высокопоставленной, занятой – и войсками командовал, и выполнял дипломатические поручения. А воспитание мальчика легло на Андрея Клешнина и Григория Годунова.

Высшие места в иерархии российской знати занимали потомки удельных князей. Среди них были Рюриковичи – родственники правящей династии из других ее ветвей: князья Шуйские, Курбские, Кубенские, Ростовские, Микулинские и др. Были Гедиминовичи, потомки литовской правящей династии – Мстиславские, Бельские. При переходе на русскую службу их наделили обширными вотчинами, женили на сестрах и племянницах государей, и они тоже стали родственниками. За «княжатами» по степени знатности шло старое московское боярство. Захарьины-Юрьевы, Романовы – родственники царицы Анастасии, Шереметевы, Колычевы, Бутурлины и др.

Наставник царевича Федора Клешнин был из совсем «худородных» дворян, но считался хорошим педагогом. Годуновы стояли выше, однако не слишком. Но версия их татарского происхождения от мурзы Чета, якобы приехавшего на службу при Иване Калите, принявшего православие и основавшего Ипатьевский монастырь – не более чем легенда. При Калите ордынцы на русскую службу еще не переходили. Московская знать этой легенды явно не признавала. Иначе потомки мурзы должны были носить княжеский титул, а за Годуновыми его никогда не значилось.

Они были из «больших» (относительно знатных и состоятельных) костромских дворян, и их род делился на три ветви: Сабуровы, Годуновы, Вельяминовы. Старшей были Сабуровы, их представительница Соломония даже была женой отца Ивана Грозного Василия, хотя по бездетности приняла монашеский постриг. Но все три рода были дружными, помогали своим, поддерживали. Это позволяло выдвинуться на должности не самые высокие, но хотя бы второго порядка. Вот и Григорий Годунов стал «дядькой» не наследника престола, а второго царевича.

Еще один родственник, Дмитрий Годунов, занял важное место при дворе царского брата Юрия. Он от рождения был глухонемым. Соответственно, отставал в развитии – методик обучения глухонемых еще не существовало. Но Иван Васильевич любил его, он чисто формально участвовал во всех торжествах, церковных и земских соборах, важнейших заседаниях правительства – а при нем в российской верхушке прижился и Дмитрий Годунов. Он был бездетным и взял под опеку детей умершего брата Федора – Василия, Бориса и Ирину.

Двор Годуновых располагался в Кремле у стены, выходившей на Неглинку, рядом с хоромами царевичей. А поскольку «дядькой» Федора служил их родственник Григорий, то более чем вероятно, что он и воспитанников Дмитрия пристроил «жильцами» к царевичу, товарищами в детских играх. Это была обычная практика, «жильцами» становились дети дворцовых служащих, а потом попадали и в придворные.

А для обучения государевых сыновей выделяли дьяков, священников, ученых монахов. Курс был обширный, Ивану с Федором полагалось хорошо знать Закон Божий, Священное Писание, церковное пение и обряды, историю, географию, военное дело, государственное устройство и хозяйство, генеалогию не только свою, но и других правителей Европы – Иван Васильевич сам все это знал досконально, пройдя школу святителя Макария. Поскольку дети жили вместе, то, скорее всего, и учили их вместе, невзирая на разницу в возрасте. Но лидером всегда был Иван. А Федор оставался скромным, в тени. Не только из-за того, что был младшим. Ивану-то предстояло взойти на престол, а ему – стать всего лишь удельным князем, и мальчику внушали, что его долг слушаться старшего.

Были и торжества, приемы иностранных послов, где дети должны были присутствовать с отцом. Молча и спокойно сидели или стояли в течение всего мероприятия, показывая царскую семью народу или иноземцам. Они к такому привыкли, выработали необходимое терпение. Были и долгие праздничные церковные службы. Федор их полюбил, целиком отдавался молитвенному пению, всей детской душой вливался в него и наполнялся особенной, внутренней радостью.

Дети присутствовали и на отцовской свадьбе. Брак царя был делом отнюдь не личным, а государственным. Холостая жизнь на Руси вообще не приветствовалась. Полноценный дом должен был иметь не только хозяина, но и хозяйку, а ведь и вся страна представлялась огромным царским домом и хозяйством. В августе 1561 г. Иван Васильевич женился на кабардинской княжне Марии Темрюковне. Но на жизни царевичей это мало сказалось. Их хоромы оставались отделенными от основного дворца, и доступ к ним имели только их собственные приближенные.

Но через месяц Иван Васильевич отправился с молодой супругой на богомолье по дальним монастырям – такие поездки были и государевыми инспекциями, личными проверками с выявлением местных проблем, приемом жалоб от населения. А семилетний Иван впервые был оставлен «на государстве», замещать отца. Конечно, лишь номинально. «Помогать» ему определялись митрополит Макарий и бояре из родственников матери, дяди Данила и Никита Романовы, Василий Захарьин-Юрьев, Яковлев, Сицкий. Но по текущим делам распоряжения в течение двух месяцев издавались от имени Ивана, а по важным вопросам он писал отцу.

Коварством и изменами Россию вовлекли в войну сразу с несколькими державами, и тем не менее, она справлялась. От набегов крымского хана отбивалась, отвечая казачьими рейдами. А западных противников Иван Васильевич грамотными дипломатическими ходами перессорил между собой. С Данией и Швецией нашел возможности замириться. Главного же недруга, Литву, решил вывести из игры мощным ударом. Целью наметил Полоцк, самый крупный город Белоруссии. И вести войска вызвался сам. Заместителем «на государстве» он снова оставлял Ивана с вернейшими боярами. Федор должен был находиться как бы при нем, в «помощниках», но и ему отец выделил персонального боярина-опекуна, Василия Умного-Колычева.

30 ноября 1562 г. в Успенском соборе митрополит Макарий отслужил молебен о даровании победы. Получив его благословение, царь и полки выступили – совершенно необычно, Крестным ходом. Войско сопровождало многочисленное духовенство во главе с коломенским епископом Варлаамом, несли крест святой Ефросиньи Полоцкой, чудотворную Донскую икону Пресвятой Богородицы, другие святыни. И весь поход провозглашался «крестным», священным – освободить единоверцев от католиков и прочих сектантов (в богатом торговом Полоцке протестанты особенно разгулялись).

В этом воинском Крестном ходе участвовали оба царевича. Шли, а потом ехали с отцом. Сливались в молитвенном и боевом единстве с ратниками, ощущали себя частицами этого священного единства. И может быть, как раз здесь в детскую душу Федора запал Донской образ Божьей Матери – с которым он потом свяжет собственные воинские свершения. Сыновья провожали отца до первого стана в Крылатском. Но теперь и они, и вся столица стала жить воинскими известиями, переживаниями. Иван с боярами слал царю донесения «во все свое государство». Однако в описи царского архива сохранились свидетельства и о том, что Федор уже в пятилетнем возрасте собственноручно писал письма отцу! [3, с. 23] А это показывает, что учителя у него были хорошие, и сам он был мальчиком умным, способным, напрочь опровергая последующие байки о его неполноценности.

Можно не сомневаться и в том, что Федор усердно молился – и при этом укреплялся в убеждении о реальной силе молитв. Ведь они исполнялись! Изменники известили врагов и о времени, и о цели наступления, но Сигизмунд не успел и не сумел ничего предпринять. Царская армия двигалась быстро, проломила неприятельскую пограничную оборону, подступила к Полоцку. После двухнедельной осады и шквальной бомбардировки он сдался. В город царь вошел тоже Крестным ходом, воздал хвалу Богу в древнем Софийском соборе. Литва была в полном шоке, мощнейшая твердыня пала так быстро. Перед русскими открылись дороги и на Минск, и на Вильно.

Паны взмолились о пощаде, и для обсуждения мирных условий на полгода заключили перемирие. Возвращался Иван Васильевич торжественно. Царевич Иван с боярами выехал встречать его в Волок-Ламский. Маленький Федор поближе. 20 марта 1563 г. встретил там же, где распрощались, в Крылатском. В Москву въехали вместе. Возле церкви Бориса и Глеба на Арбате ждал святитель Макарий со всем духовенством. Царь поклонился, отчитался, что свой долг выполнил. Служили молебны, славили подвиг государя и его воинов. Федор был рядом с братом и отцом – и празднество осознавал, как общее. Ведь и он своими молитвами внес какой-то вклад в победу.

А в следующем году умер дядя царевичей, глухонемой Юрий. Никаких перемен в государстве это не предвещало. Но царь успел заметить и оценить приближенного покойного брата, Дмитрия Годунова. Взял его к собственному двору, что было заметным повышением. Вскоре преставился и митрополит Макарий, и царевичи с отцом участвовали в заседаниях Освященного собора, избиравшего и поставившего нового предстоятеля Церкви, Афанасия. Но вот взятие Полоцка ожидаемого перелома в войне не принесло. На переговорах литовские дипломаты, как обычно, виляли и тянули время. А помогать Сигизмунду деятельно взялся папа Павел IV, подключил банкиров. Присоединились еще целый ряд западных государств. Выделяли деньги, а основой европейских армий в те времена были наемники, и их вербовали целыми отрядами в Литву, в Ливонию.

Но в запасе у Сигизмунда было и тайное оружие. В 1563 г. на польском сейме он уверенно заявил, что «много бояр московских, много благородных воевод» ожидает только благоприятной возможности перейти на его сторону [5, с. 147]. Покатились измены, заговоры. Их то и дело раскрывали. Но знатных преступников могла судить только Боярская дума – а она их выгораживала, пользовалась законной возможностью брать на поруки. И новый митрополит Афанасий оказался не чета Макарию. Опорой царя он не стал, его втянули в свой круг аристократы. Первосвятитель проникся их идеями «правового государства», мощно поддерживал заступничество за изменников из гуманных, христианских соображений.

Хотя безнаказанность приводила ко все более тяжким последствиям. Армия Петра Шуйского, выступившая на Минск, по шпионской информации Курбского под Улой попала в засаду и была разгромлена [2, с. 84–85]. Потом сбежал и сам Курбский, раскрыл систему русской пограничной обороны, развернул за границей клеветническую кампанию информационной войны против Ивана Грозного. Осенью 1564 г. загрохотало по всей границе. Пользуясь данными, полученными от Курбского, несколько литовских группировок нанесли удары на Полоцк, Чернигов, Великие Луки, в Прибалтике. Крымский хан напал на Рязанщину.

Иван Васильевич предвидел это наступление. На всех участках его отразили. В Полоцке плечом к плечу с русскими встали и белорусы – за полтора года они сумели оценить, насколько царская власть лучше панской. Преследуя разбитых врагов, наши воины еще и захватили несколько крепостей. Но в такой напряженной обстановке государю вдруг стало известно, что в самой Москве вызрел широкий заговор. Оппозиционные бояре готовятся уничтожить его и всю его семью [9, 10, 11]…

Государь упредил их. Неожиданно засобирался как бы на «богомолье». Но уезжал весь царский двор. В обозы грузили казну, святыни. Маршрут не разглашался. Куда Господь укажет. С собой Иван Васильевич велел ехать некоторым боярам и дьякам «ближним дворянами з женами и з детьми». Кому именно – отбирал персонально. Годуновы «з женами и з детьми» в этот перечень попали. В них царь был уверен. 3 декабря длинный санный поезд покинул столицу. С отцом ехали и оба царевича.

На две недели остановились в Коломенском, пережидали оттепель. Окольной дорогой, не заезжая в Москву, направились в Троице-Сергиев монастырь, молились там. Но одновременно с богомольем Иван Васильевич разослал призыв к «дворяном и детем боярским выбором изо всех городов», призвал их к себе «с людми и конми и со всем служебным нарядом» [8, с. 391]. Он поднял дворянскую конницу, и отряды стекались к нему по дороге. Когда царь добрался до своей загородной резиденции, Александровской слободы, у него уже была целая армия. И тогда-то он счел возможным поговорить с зарвавшимися крамольниками именно как царь.

3 января 1565 г. его гонцы привезли в Москву грамоту, обличающую бояр в измене, хищничествах, беззакониях, а архиереев – в пособничестве им. Но одновременно привезли и зачитывали воззвание к простым горожанам. И народ взорвался негодованием, единодушно поднялся за своего царя. Обещал, что готов своими силами «потребить» лиходеев и изменников, пусть только государь укажет – кого? [5, с. 179] Оппозиция, заседавшая в кремлевских палатах, очутилась в осаде. Ей осталось только капитулировать. Знать поспешила на поклон к царю, иначе ее попросту растерзали бы – масса москвичей хлынула следом. 5 января 1565 г. государь принял явившихся бояр в столовой избе. Рядом с ним на возвышении сидели оба сына. Показывали, что с отцом они представляют династию, единое целое. Делегаты падали ниц, просили милости и прощения перед ними вместе.

Что ж, Иван Васильевич помиловал, общую опалу со всех снял. Но продиктовал ряд условий. Царь получал право наказывать виновных аристократов без суда Боярской думы. Духовенство в его дела не должно было вмешиваться. А для искоренения расплодившегося зла вводилось чрезвычайное положение, получившее в истории название «опричнина». 7-летний Федор в ее установлении тоже участвовал, хоть и символически.

Глава 3. Уроки Александровской слободы

Либералы внедрили очень искаженные и преувеличенные представления об опричнине как царстве повального террора. Хотя при ее введении было казнено лишь 5 человек – предводителей того самого заговора, ставшего причиной перемен. Их соучастники были прощены или отделались мягкими наказаниями, взятием на поруки (даже эту возможность царь не отменял, но сам решал, для кого ее допустить, а для кого нет). Иван Васильевич ставил целью не истреблять знать, а заставить ее верно служить Престолу и Отечеству. Упор делался на профилактические меры.

На сейме в Люблине Польша объединяется с Литвой. Художник Ян Матейко.

Само слово «опричнина» только позже распространилось на чрезвычайный режим. На Руси так называли часть вотчины или поместья, которая после смерти мужа оставалась вдове на прокормление – «опричь» (кроме) того, что отходило сыновьям. Царь решил сформировать свой личный удел, которому и дал имя «опричнины». В этот удел он отписал ряд уездов и городов России, весь Север, часть Москвы. Остальное считалось «земщиной». Оппозиция в борьбе с царем опиралась на обширные вотчины, наследственные владения. Там люди привыкли считать боярина «своим» властителем, местные дворяне переплелись с ним, тоже воспринимали как «своего». В противовес государь создал собственную «вотчину», а княжеские и боярские гнезда стал разрушать.

Потомков удельных князей и связанных с ними дворян начал переселять в другие места. Их не грабили, компенсировали их владения, но давали уже не вотчины, а поместья. Не в потомственную, а в условную собственность, в качестве платы за службу. При этом подрывалась материальная база их кланов, рвались их связи со «своими» городами, селами. В результате вотчинники превращались в служилое дворянство. Делалось это не сразу, а поэтапно. Сперва в одних уездах, потом в других, чтобы переселения можно было провести организованно, и они были менее болезненными. И подверглись им 12 тыс. семей. Около 20 % российских дворян [12, с. 36], так или иначе связанных с оппозицией.

А в опричнине царь учредил собственные органы управления – опричный двор, думу, опричное войско из тысячи дворян. Но это отнюдь не означало разделения России. Опричнина была именно уделом, неотъемлемой частью страны. Только управлял ею лично царь. А для решения общегосударственных дел сохранялись старые приказы, Боярская дума, и в ней, среди прочих сановников, тоже заседали доверенные лица царя – Захарьины, Морозов.

В опричнину – и в войско, и в чиновники, и в слуги людей отбирали после проверок, не замеченных ни в чем предосудительном, не имеющих связей с участниками прошлых измен, после стольких заговоров предосторожность была не лишней. Центром опричнины стала Александровская слобода. Но и говорить о переносе столицы было бы неверно. Правительственные учреждения остались в Москве, а Слобода стала «удельной» резиденцией царя. Кстати, в этом не было ничего экстраординарного. В ту эпоху многие монархи жили в своих загородных замках. А в Александровской слободе старые деревянные стены выложили кирпичом, возвели Распятскую церковь-колокольню на месте прежнего деревянного храма.

Сам термин «опричников» допускал разное понимание. В широком смысле это были все люди, вошедшие в опричнину. А в узком – чиновники опричного двора и «лучшая тысяча» дворян и детей боярских. Их функции не ограничивались охраной царя. Это была первая в России спецслужба, инструмент для очищения страны от измены, ересей, борьбы с коррупцией, злоупотреблениями вельмож и чиновников. Немец Штаден, служивший в опричнине, писал о царе: «Он хотел искоренить неправду правителей и приказных страны. Он хотел устроить так, чтобы новые правители, которых он посадит, судили бы по Судебникам без подарков, дач и приносов» [5, с. 250].

Для опричников была введена черная форма, похожая на монашеское одеяние, знаками отличия являлись метла и изображение собачьей головы – быть верными, как псы, охранять страну и выметать ее от нечисти. Любой человек, желающий сообщить об изменах и неправдах, мог объявить опричнику, что у него государево «слово и дело». Его доставляли в канцелярию, записывали показания, начиналось расследование. Опричники приносили особую присягу, не были подсудны никому, кроме царя, получали вдвое большие денежные и земельные оклады, чем обычные дети боярские, их владения освобождались от ряда налогов и повинностей.

Годуновы в опричнину вошли – и Дмитрий в царской свите, и Григорий, «дядька» Федора. Их род никогда не был замешан в крамолах, всегда служил верой и правдой, для Годуновых это было главным их средством занять и удерживать достойное место среди «второстепенной» знати. А в опричнине-то получались уже не второстепенными! Теперь и царевичи жили в Александровской слободе, и Годуновы с родней. И если Федор еще в Москве не познакомился с племянниками Дмитрия Годунова, Борисом, Василием, своей будущей женой Ириной, то уж здесь наверняка постоянно встречался – в ограниченном пространстве Александровской крепости все были на виду. А Борис Годунов впоследствии упоминал, что Ирина росла при царском дворе с 7 лет.

Но Иван Грозный не хотел, чтобы его выдвиженцы-опричники, получившие значительные привилегии и права, возгордились и занеслись. Сам он воспринимал собственную власть в первую очередь как служение Господу и православному государству. Желал, чтобы его приближенные тоже осознавали себя лишь смиренными слугами. Царь лично взялся воспитывать тех, кого он считал перспективными. Отобрал 300 молодых опричников в своеобразную духовную школу, установил в ней порядки военно-религиозного братства.

Государь считался игуменом, Вяземский келарем, Григорий Лукьянов-Бельский (Малюта Скуратов) – пономарем. Распорядок был монастырским. В полночь все вставали к полунощнице, молились. Короткий отдых – и в 4 утра шли к заутрене. В 8 – Литургия. Церковные службы занимали около 9 часов в день. Опоздание или неявка на них наказывались восьмидневной епитимьей. Царь показывал пример благочестия, сам звонил в колокол, пел на клиросе. Во время общей трапезы читал Священное Писание, а потом обедал один.

Байки о притворстве, о буйных пиршествах опричников относятся к многочисленным голословным домыслам очернителей Ивана Грозного. На праздниках и торжественных приемах, разумеется, надевались парадные одежды, накрывались столы. Но такие мероприятия обычно проходили в Москве. Там был построен опричный дворец на Арбате, жила царица с частью двора, и царь периодически приезжал в столицу. А в Слободе шла совсем другая жизнь. Насчет пиров, попробуйте себе представить – государь читает Священное Писание, а перед ним 300 молодых людей обжираются, напиваются и бузят? Сами трапезы, как в монастырях, были короткими, только утолить голод. От молитвы до молитвы, а все, что осталось не съеденным, отдавалось нищим. Да никто и не выдержит строгий монастырский распорядок, если сопровождать его пьянками и гульбой! По нему живут именно с верой, в заданном режиме, иначе не получится.

Хотя в целом Иван Васильевич не смог выполнить поставленную задачу – вырастить поколение «новой знати», духовно чистой и целиком, по-монашески, отдающей себя высшему служению. Многие из его подопечных лишь подстраивались к условиям «игры», абы угодить царю. Позже среди них обнаружились изменники, как Басмановы и Вяземский (ведь и оппозиция, и литовская агентура целенаправленно искали подходящие фигуры в ближайшем окружении государя). Обнаружились и такие, кого пришлось казнить за злоупотребления и беззакония.

Но в этом же монастырском распорядке жили и царевичи. Ивана отец уже брал с собой в поездки по стране, проводил с ним смотры полков на южных рубежах. Федор оставался в Александровской слободе со своими уроками и церковными службами. Вобрал в себя их дух, полюбил искусство колокольного звона, подражая отцу. Научился радостно отдаваться течению молитвенных песнопений и сливаться с ними. На него пока мало обращали внимания, а у него формировалась особая натура царевича-молитвенника.

Впрочем, и забавы были ему не чуждыми. Сказки и былины народных бахарей, песни скоморохов, удалые кулачные бои, звериные травли – когда богатырь-ловчий выходил один на один с рогатиной против свирепого медведя. В те времена подобные зрелища на Руси были очень популярными (кстати, как и в европейских странах). Их и опричники ценили, и царь, и Федор смотрел с мальчишеским азартом. Хотя в 1566 г. стало совсем не до забав и развлечений. Засуха, неурожай – искали, как спасать голодающих. А тут еще и эпидемия чумы, дороги перекрыли заставы, карантины.

Добросовестную службу Годуновых Иван Васильевич не оставлял незамеченной. В 1567 г. умер Василий Наумов, царский постельничий и глава Постельного приказа. Государь назначил на его место Дмитрия Годунова. Это была великая честь и ответственность. Постельничий обеспечивал отдых государя как во дворце, так и в поездках. И не только удобства, но и безопасность в ночное время. Ему подчинялись внутренние караулы, сторожа, и сам он должен был ночевать в одном помещении с царем. Даже печать «для скорых и тайных его царских дел» хранилась у постельничего.

В его ведении находились и гардероб государя, многочисленные дворцовые мастерские, обслуживавшие одежду, обувь, головные уборы монарха. И певчие царской капеллы тоже относились к Постельному приказу. Через руки постельничего проходили крупные суммы – только на жалованье слугам и мастерам до тысячи рублей в год. Ясное дело, что подобную должность мог занимать лишь человек, безусловно верный, да еще и расторопный, справляющийся со всеми многочисленными обязанностями. Такого слугу Грозный и нашел в лице Дмитрия Ивановича.