Сорока-огневица

А сразу следом раздался крик:

— Выходи, говнюк! Урод старый!

И снова выстрел. Дробь с шорохом пронеслась сквозь тонкиеветки, сшибая листья. Василиса плотнее прижалась к земле, уткнулась лбом всочную траву. Добегалась…

— Выходи, сказал!

Голос звучал бы грозно, если бы не был так по-мальчишескитонок и не дрожал от еле сдерживаемой истерики.

— Ну!

Новый выстрел — и рой злых дробинок пролетел так низко надголовой Василисы, что она ощутила ветерок. Ситуация ухудшалась. Стремительно.Василиса повернула голову, не поднимая её, прикидывая, куда можно спрятаться, ноничего толком не разглядела за травой.

И в этот самый момент раздался другой голос. Стариковский,чуть дребезжащий от еле сдерживаемого смеха:

— Чичас дедушка выйдет! Чичас дедушка так выйдет, что тысебе полны порты надри…

Говоривший осёкся и замер, глядя на Василису. Василиса тожезамерла, разглядывая старика: низенький, худенький, костлявый, с кудрявойбелоснежной бородкой, в которую набились травинки и опавшие листья. Он сидел,скрючившись, под кустом шиповника, и комкал что-то невидимое в руках. Егопронзительно-голубые, цвета весеннего неба, глаза вмиг заледенели, а из голосапропало веселье:

— С ними?

— Нет! — выкрикнула Василиса в ответ.

Ружьё тонкоголосого стрелка снова рявкнуло, и дробьвзрыхлила землю справа от Василисы.

— Ага! — выкрикнул стрелок. — Сволочь!

Василиса не успела ничего больше сказать, как старикоказался возле неё и дёрнул за ворот футболки, понукая встать на ноги:

— Давай-кось, подымайся!

Василиса послушно вскочила, готовая бежать, но не успеласделать и шагу, как почувствовала, как что-то упало ей на плечи, и стариквыкрикнул в самое ухо:

— И-эх, молодая-легконогая, выноси!..

И она побежала. Это вышло как-то само собой. Апотом старичок залихватски свистнул, и всё исчезло. Деревья замелькали слева исправа с такой скоростью, что Василиса даже не успевала разглядеть их. Её ноги,казалось, едва касались земли, а в лицо бил ветер.

Бешеная гонка продлилась секунду илидве. Василиса только успела понять, что они очутились на крохотной полянкепосреди дремучего леса. Потом её колени подогнулись, она упала и несколько разбеспомощно перекувырнулась. Она тут же вскочила на ноги, а крохотный старичокочутился прямо перед ней. Миг — и его тщедушная фигурка вдруг выросла,сделавшись на голову выше Василисы. Он цепко ухватил её за ухо и вывернул,дёргая из стороны в сторону:

— Куда этопонесло тебя, оглашенная, а?!

— Пусти! —взвизгнула Василиса.

И пальцы унеё на ухе расслабились, отпуская и давая возможность отойти на шаг. Стариктоже отпрянул, удивлённо глядя на свою руку. Пошевелил пальцами и подул на них,как будто только что случайно схватился за горячую сковородку. Потом поднялвзгляд на Василису и поинтересовался миролюбиво:

— Нештоведьма?

Потом еговзгляд скользнул ещё ниже, на завёрнутое в полотенце Перо, которое Василиса заткнулаза ремень, и он добавил:

— Да, гляжу,не из этих, не схватилась за ножичек-то.

Василисаотступила ещё на шаг и спросила:

— Не из каких?

— Не из тех, да не из других. — непонятно пояснил старик,ещё раз взглянул на свои пальцы и спросил: — Тебя как звать-то, дочка?

— Василиса. — буркнула Василиса и тут же добавила мягче: — Яиз дергунов, внучка Клавдии Ивановны. А вас как?..

— А меня-то кто звать будет? — старичок широко улыбнулся,показав крепкие ровные зубы, и добавил: — Я так, дедушка лесной. Сам явлюсь,коли надобность будет.

И он рассмеялся, явно довольный своей шуткой, но резкопрервал смех и спросил:

— Клавдия Ивановна — это Сорока которая?

И, не дожидаясь ответа, кивнул самому себе:

— Сорокина внучка выходит…

Василиса заметила, что лес вокруг изменился. Из дремучейнеприветливой чащи он превратился в чащу густую, почти непролазную, но страннымобразом уютную и светлую. Лесной дедушка, явно смягчившийся после знакомства,протянул руку за ближайшее дерево и вытащил оттуда орех: большой,тёмно-коричневый. Такому посреди лета взяться было неоткуда.

— Сороку-то кто не знает? Личность известная. А у тебя,гляжу, денёчек-то непростой выдался?

Он сжал орех пальцами, и скорлупа легко лопнула. Леснойдедушка взял Василису за руку и вытряхнул её на ладонь ядро: крупное,увесистое, источающее приятный запах.

— Угостись-ка, — проговорил старичок, кивая головой. — Дарасскажи дедушке-то толком, куда-то тебя понесло одну в такое время.

***

Василиса не могла точно сказать, что так на ней сказалось:не то начла уже привыкать к тому, что мир сошёл с ума, не то орех оказался непросто вкусным угощением, но к тому, что с ней завёл беседу «лесной дедушка»,перед этим промчавшийся на ней же верхом и оттаскавший за ухо, она в итогеотнеслась философски. Ну, бывает такое в мире. Наверное. Если уж полицейские ополудницах беседуют…

Кроме того, после угощения она почувствовала себя лучше: вголове прояснилось, тягучая ноющая боль перестала выкручивать мышцы, а глазабольше не казались распухшими и высохшими. Она даже смогла спокойно ипоследовательно рассказать лесному дедушке обо всём, что с ней случилось послетого, как она сошла с автобуса. Старичок выслушал Василису внимательно и неперебивая, иногда только качая головой и вздыхая. Дослушав, он вздохнул ещёраз:

— Зря сомневаешься. Полудница то была, она самая.Исковеркала её Анка, в отместку за старое-то, недоброе с нею сотворила, да…

Василиса поёрзала, устраиваясь удобнее на мягкой палойлистве, и вздохнула:

— Кто эта Анка вообще такая хоть?

— А ты не знаешь? — всплеснул руками лесной дедушка. — Эх,память-то ваша короткая… Ну слушай, расскажу…

АНКА-РАЗБОЙНИЦА

То не нами поставлено, не нам и менять: есть явичи, аесть навичи. Явичи — это всякая тварь смертная: люди да волки, да коты ссобаками, птицы небесные, букашки малые, да древа вековые… Все явичи — другдругу родня, все связаны, да друг без друга не могут. А навичам смертный пределне отмерян, да и роднёй они явичам не приходятся: они в лесах, болотах да поляххозяйствуют, за избами приглядывают. Навичи явичам — что старшие братья: когданакажут, когда помогут, когда шутку замыслят… Но речь-то не об этом.

Что навичи, что явичи – вольные, своей-то судьбойраспоряжаются, да есть заветы, которые они преступать не могут. А колипреступят — так уж добра не жди. Коли явич найдёт лазейку с того света сбежать,то кто к родным его вернётся? Верно, упырь! Ни явич, ни навич, а так, злобаодна.

Нет, Анка не упырь. Ты старших поменьше перебивай, тогдапобольше узнаешь.

Анки-то никакой вовсе существовать не должно было. Не тоей было на роду написано… Написана ей была любовь несчастная, с моста полёт, дарусалочьи волосы до пят. Влюбилась Анка. Без памяти влюбилась, да в женатого. Атому бы, ежели по совести, ей отказать стоило — да гнилой человек оказался.Попользовался девкой, а после посмеялся, осрамил при народе.

Анка терпеть не стала, вышла той же ночью на мост, да снего и сиганула в Дон. Дон-то тогда полноводнее был, шире да холоднее… Да непомерла Анка. Должна была помереть — ан нет. Водяной вмешался, навич. Не токрасоте девкиной покорился, не то ещё по какой причине — того не ведаю. Знаютолько, что не дал ей помереть. Выволок, стал быть, на берег, подальше отлюдского жилья, уложил на бережку. Думается мне, она бы и так среди живых незадержалась. Но в ту пору рядом случился Кудеяр. Кудеяр-то тебе известен?

Ох, лютый был разбойник, лютый! Да мал того — словазаветные ведал. Колдуном был, если проще говорить, да каким колдуном! Увидел онАнку да водяного на берегу. Не стану брехать, нет у меня понятия, о чём ониговорили, да, видать, друг дружку понять сумели. Передал водяной, паршивец,Анку Кудеяру с рук на руки, а тот уж применил свои умения-разумения…

Вернулась Анка к живым. Красивая, зараза, вернулась, далютая — лютее самого Кудеяра. Да к ведьмовству талантливая. Люди нынче, слыхал,болтать любят, что обязан ученик лучше своего наставника стать, да вот с Анкойтак и получилось. За неполный год Кудеяра за пояс заткнула. И мороки наводитьумела, и глаза отводить, и клады прятать так, чтобы золото в руки не давалосьбез слова тайного… И искать клады тоже наловчилась. В реке Красивой Мече и мечотыскала, сто лет как потерянный. Добрый меч, прадедовский, да только его онаво зло обратила.

Полилась кровушка рекой. Грабили, резали, невинныхбили-терзали без счёта. Нонешние люди зверями бы назвали, да где ж они такихзверей видали?.. А пуще всех Анка лютовала. Она, говорят, первым-то делом кненаглядному своему пришла, к предателю. Никого не пощадила из его сродников:ни детей, ни стариков. Всех истребила под чистую. Надеялась, что успокоится,как в крови умоется. Да только крови чем больше льёшь — тем меньше кажется, чтопролил. Никогда её не бывает довольно.

Словом, дошли вести об них аж до самого государя. Тоттерпеть не стал, отрядил стрельцов покарать негодяев, да где там? Кудеяр сАнкой-то мал того, что каждую пядь земли знают в своих местах, с каждым камнемзнакомы, да в любом болоте будто дома, так ещё и ворожат, следы путают! Так быстрельцы и сгинули мал-помалу, никого не поймавши, но местные помогли. Усталиони от Кудеяра и Анки, устали, озлобились на них, и победила та злоба страхперед разбойниками. Выследили они Кудеяра с Анкой, да стрельцам выдали.

Ох, побоище было… Одолели государевы люди Кудеяра. Головуему отсекли, брюхо вспороли, да бросили зверям на пропитание. Не заслужил онпохороны, какие тут среди явичей приняты, и покоя посмертного.

А Анка вот смогла утечь. Не то морок навела, не топовезло ей — везучая она была, будто и сама заговоренная! — утекла. Исчезла. Ине простила. Ни стрельцов не простила, ни местных тоже, ни государя.

Сказать страшно, что Анка тута творила…

За золотом не гналась уж, ни к чему ей золото было. Чтоимела — попрятала, да стала только смерть одну добывать. Носилась по полям, полесам, по болотам, да всюду, где она являлась — всё мёрло, всё подчистую. Будтозадумала всех явичей, любого роду-племени, искоренить. А ещё — поля жгла. Чтобтот, кто от её булата несчастливого, порабощённого, не помер — голода уж непережил…

Тогда-то и решила полудница поправить то, что водянойнатворил. Не она одна, конечно, там уж многие навичи против Анки были, даполудница ярее всех оказалась. Как прилипла она к Анке, даже по ночам неотступала, палила зноем, духотой морила, мучала. Анке бы в ножки полудницепоклониться, да покаяться… Но куда уж там! Не было в Анке ни смирения, ниразумения, ничего доброго, что в явичах бывает. Умирала Анка, да неостанавливалась, только лютее становилась. Уж и оружие едва держать в рукахмогла — а всё не успокаивалась.

Так её стрельцы и словили. Измождённую, сухую, мёртвуюпочти. А она — всё одно не сдавалась. Так на месте головы своей буйной илишилась. Коня своего в камень обратила, да сама не успела. Рухнула на бережкунад Доном, да издохла. И никто по ней не заплакал…