Сорока-огневица

Прозрачный купол почернел изнутри, превратившись в стоящий посреди поля обелиск. Василиса тоже взвыла, спотыкаясь и едва не падая, чудом удерживаясь на ногах…

— Бабушка!..

Не глядя, она перепрыгнула одного из поверженных Анкиных людей и бросилась прямо к куполу. И наверняка погибла бы, если бы не Мала, чудом успевший перехватить ей рукой. Они оба крутанулись на месте, и Мала выкрикнул:

— Стой, Сорока! Стой!

Василиса закричала снова, страшно, без слов. Рванулась к камню, но Мала держал крепко.

— Сорока! Спокойно!

Раздался треск. Глубокий, нутряной, какой бывает по весне на промёрзших до самого дна реках. Только вот в этот раз трещал не лёд — стонал камень.

— Отходим! — скомандовал Лис.

Его люди попятились, волоча за собой пленных, напряжённо оглядываясь и держа на прицеле купол непроницаемой черноты, скрывающий Анку, ведьм и Конь-камень. Мала развернулся, толкая Василису прочь. Она больше и не сопротивлялась. Только расширившимися глазами смотрела на чёрные щупальца, похожие на густой маслянистый дым, лезущие из верхушки купола, шарящие вокруг, словно ищущие кого-то или что-то…

— Назад! — скрипуче скомандовал Лис.

И купол взорвался с оглушительным грохотом.

13

Василису швырнуло на землю и протащило по траве, подкидывая и переворачивая, как целлофановый пакет на ветру. Мала перелетел через неё, неловко рухнул на спину, перекатился и затих, в пыли и расползающейся клубами черноте.

— Мала! — крикнула Василиса. — Мала!

Он попытался встать, опираясь на автомат, но тут же завалился на обратно на спину. Василиса на четвереньках подобралась ближе и замерла, стиснув зубы и тяжело дыша через нос.

Лопнув, камень выстрелил мелкими, похожими на чешуйки осколками, как шрапнелью, и эти обломки теперь торчали из бронежилета и одежды Малы. Из множества порезов и царапин на руках и голове сочилась, мешаясь с пылью и грязью, кровь.

— Мала! — снова позвала Василиса, и он простонал в ответ:

— Нога…

Василиса посмотрела ниже и охнула. В правую ногу Малы чуть выше колена ударил особенно крупный осколок, разорвав штаны и разворотив плоть. И теперь кровь, ярко-алая, горячая, била фонтаном в такт с его колотящимся сердцем. Кусая губы, Василиса подалась вперёд и прижала фонтанчик левой ладонью, придавив сверху правой. Не думая, не пытаясь осознать свои действия — на чистых инстинктах.

Мала, бледность которого теперь была заметна даже под кровью и пылью, застонал. Василиса зарычала, и хрипло выдавила через стиснутые зубы:

— Спокойно!

Рядом кто-то с разгону рухнул на колени — фигура в такой же одежде, что и Мала, такой же запылённый и окровавленный.

— Бедренная артерия! — проговорила фигура голосом Лиса. — Медик! Медик сюда!

Бедренная артерия… Василису пробил озноб. Кровь упруго толкала её пальцы, горячая и живая, никак не желая останавливаться, текла по её ладоням, капала на землю, моментально впитываясь. Не просто кровь — сама жизнь.

— Нет! — рыкнула Василиса.

Она навалилась на свои руки всем весом, не желая ничего в мире так же сильно, как остановить текущую из раны кровь. Наклонилась к самой ране и хрипло, тяжело, так, что саднящая боль прокатилась по глотке, прорычала:

— Стой!.. Стой!.. Стой, я сказала!.. Не утекай!..

— Мала! Мала, братишка! — Лис осторожно похлопал Малу по щеке, наклонившись над ним. — Глаза не закрывай! Не закрывай глаза!

Василиса бросила быстрый взгляд на Малу — тот медленно, как под водой, мотал головой и морщился. Его лицо стало мертвенно бледным. А кровь… Кровь перестала толкать её пальцы.

— Мала! — закричала она не своим голосом. — Мала!

Её пальцы соскользнули с бедра Малы и ударились о землю. Вздрогнув, она снова прижала их к ране… и поняла, что раны больше нет. Только бугрился на бледной коже, покрытой кровавыми разводами, свежий ожог, формой в точности повторяющий очертания её ладони.

Она прижгла ему рану рукой. Прижгла. Рукой.

Не в силах поверить самой себе, Василиса повернулась к Лису:

— Лис, это…

И пришла боль. Яркая, обжигающая, как будто она сунула руку в расплавленную сталь. Соскользнула с плеча и вцепилась в пальцы, безжалостно вгоняя в плоть раскалённые когти. Василиса выгнулась дугой, ухватив левую руку правой, и повалилась на спину, до крови прикусив язык. Перед глазами побелело, в ушах поселился звон. Она снова ощутила себя маленькой девочкой, корчащейся на полу бабкиного дома, и закричала:

— Стр-р-е! Тре! Тре!..

Всё погрузилось в хаос. Из темноты раздался голос, медленный, словно распадающийся на сотни глухих отзвуков:

— Обратка накрыла!

И тут же — хриплый, надрывный шёпот:

— Держи, чтобы язык не проглотила!

— Н-н-н… — застонала Василиса.

Она почувствовала, как ей на плечи опустились сильные руки. Кто-то схватил её за ноги, прижал к земле, кто-то надавил на подбородок, заставляя открыть рот. И её стон переродился в яростный крик:

— Н-н-нйа-ха!

Руки исчезли с её тела. До неё долетели звуки упавших тел, но глухо и как будто издалека. Василиса вскочила и закружилась на месте, дико дрыгая руками и ногами, то подскакивая в воздух, то припадая к земле. Она кричала и не могла остановиться, вопила что-то бессвязное, хохотала и рыдала одновременно.

Вокруг неё плескалась тьма. Абсолютная, непроглядная, плотная и словно живая. Тьма, в которой была только смерть. Смерть — и больше ничего.

— И-и-и! — выдавила Василиса высоким голосом. — И-и-и-и-и!..

А потом замерла. Замерла, глядя на крохотную искорку, вспыхнувшую во тьме. Всхлипнула, как ребёнок, успокаивающийся после долгого плача.

Во тьме пророкотал, как гром во время далёкой грозы, смутно знакомый голос:

— Что мне злато, что мне трон?! Меч — моё сокровишше, с ним всё возьму!

Ей показалось, что она узнала голос, и Василиса крикнула, надсаживая глотку:

— Бабушка!

— Вну-у-ученька! — отозвался голос. — Вот и свиделись!

Бабушка! Голос был её. Родной, знакомый. Только почему сочился издёвкой, как змеиные клыки ядом?

Искорка дёрнулась в темноте, сдвинулась в сторону Василисы, и Василиса подалась ей навстречу, вытянув руку.

— Бабушка! Бабушка!

— Иди ко мне, внученька! — в голосе появилась не издёвка уже, а злоба, даже более чёрная, чем тьма вокруг. — Лети ко мне, сорока безклювая!

— Василиса, нет! — рыкнул кто-то, но его голос беспомощно растворился во тьме.

— Иди, иди! — прошелестел бабушкин шёпот.

И Василиса послушно двинулась на зов. Искорка, разгораясь ярче с каждым шагом, и вырастая, манила её, как мотылька — свет лампочки. Она вытянула вперёд руки, почти побежала, уже видя, или только думая, что видя бабушкин силуэт. Это она протягивала ей искорку, снова, как в детстве.

В голове вспыхнуло воспоминание: Перо! Это ведь на протянула ей Перо, выкованный папиными руками нож, в тот день много лет назад, спасая из объятий страшного мёртвого мира. Василиса улыбнулась, ожидая, что пальцы снова вот-вот сомкнутся на знакомой изогнутой рукояти. Рукоять снова обожжет её — но это ничего, это она готова потерпеть, и так уже больно, так что же…

Искорка уже почти оказалась у неё в руках.

Зрение прояснилось. Василиса увидела бабушку, парящую в полуметре над землёй. Её лицо искажала такая злоба, что оно казалось перекошенным на сторону, как после инсульта. А ещё — что искорка не была Пером. Её пальцы замерли в миллиметре от кончика меча, который бабушка протягивала в её сторону. Длинного, прекрасного хищной красотой оружия. Сквозь свечение, которое не пропало до конца, виднелся идущий по лезвию узор, похожий на переплетающиеся языки пламени.

— Не признала, дура? — поинтересовалась Анка бабушкиным голосом и улыбнулась так широко, что её щёки едва не лопнули.

— Не признала. — честно ответила Василиса, беззвучно шевеля губами.

И схватилась за клинок.

Темнота.

Василисе казалось, что она снова видит непроглядную тьму, в которой нет ни времени, ни направлений, ни расстояний.

Но нет. Здесь был лишь полумрак. Липкий, влажный, как утренний туман над озером. В этом тумане были направления, только различить их не выходило. А ещё в нём были звуки. Звук. Кто-то тихо стонал, тоненько и протяжно, тянул и тянул одну бесконечную ноту. Василиса с усилием сглотнула и спросила у мглы:

— Кто тут?

Стон прервался. И тут же раздался хохот. Василиса присела, дыша тяжело и хрипло. Хохот перешёл в рыдания. Из полумрака выступила фигура, показавшаяся Василисе знакомой. Она напрягла зрение, всматриваясь…

— Мам, пап?.. — слабым голосом позвала фигура.

Мороз хлестнул Василису по спине. Анка, снова в теле молодой девушки, шла прямо на неё, пошатываясь и обхватив себя руками. Она зябко ёжилась и вертела головой. И Василиса поняла: не Анка. Девчонка, в теле которой Анка возродилась.

— Мам, пап? Кто-нибудь?

Она прошла мимо совсем рядом. Василиса проводила её взглядом, а когда отвернулась, то обнаружила, что стоит, окружённая призрачными фигурами. Мужчины и женщины. Дети. Старики. Бледные, слепо таращащие глаза. Стонущие, причитающие, плачущие. Василиса закружилась, бросая испуганные взгляды в разные стороны, пока звуки всеобщего плача не перекрыл голос:

— Долгой тропой к нам пришла, сорочичка!

Василиса повернулась на звук и увидела витязя в латах и остроконечном шлеме. Его глаза единственные в этом сером мире не были затянуты бельмами, и он смотрел прямо на неё. Василиса сглотнула и выдавила:

— Что?

Витязь улыбнулся, глядя на неё:

— Было дело, закралась думушка тёмная, что не видать воли, как солнышка ясного, век под землёй вековать, да перед невинными каяться! Но нынче свет надежды затеплился, что освободишь нас от оков.

Василиса снова обвела взглядом стоящих кругом людей. Они замерли с выражением надежды на лице и, казалось, чутко прислушиваются к их разговору. Василиса облизнула губы и спросила тихо:

— Вы кто?

— Меч я. — витязь усмехнулся. — Схоронили меня в реке от ордынцев, а разбойница из схрона вызволила, да не на добро. А это, — он широким жестом обвёл стоящих вокруг людей. — Те, чью кровь я по её воле пролил. Без вины.

Его лицо потемнело, он опустил взгляд и продолжил глухо:

— Так что, сорочичка, примешь на службу, не убоишься? — он резко вскинул голову, и на его лице появилась улыбка: — К тебе пойду с душою лёгкою, да великой радостью!

— Ко мне? — растерянно отозвалась Василиса.

Витязь торжественно кивнул и протянул руку, закованную в тяжёлую перчатку:

— К тебе, к роду Сорокиному, да пламени, что в груди носишь! Буду тебе клювом острым и крепким!

Толпа вокруг издала согласный печальный вздох. Люди подались вперёд, тараща слепые глаза с таким томлением, смешанным со страхом, что Василиса поняла: есть только один правильный ответ.

— Приму! — тихо ответила она и взялась за протянутую витязем руку.

Вздох облегчения пролетел по толпе. Как будто ослаб, а потом и вовсе развязался узел, крепко стягивающий этих людей. Сумрачный мир посветлел. Туман рассеялся. Василиса вскрикнула, увидев, что собравшиеся вокруг люди, радостные и едва не танцующие, тлеют, как папиросная бумага: весёлое пламя бежало по их телам и лицам, превращая их в невесомый белый пар, стремящийся в обретающее цвет небо. Она проводила тоненькие струйки пара взглядом и снова посмотрела в лицо витязю.

Тот всё ещё улыбался, но улыбка стала иной: лихой и решительной. Примерно такую она видела и у Степана, и у Лиса… Воспоминания вспыхнули резко, как фейерверк в ночном небе: Степан, Лис, Мала! Бабушка!

— Не подведу, сорочичка! — выкрикнул воин. — И ты не подведи!

И Василису швырнуло обратно в реальный мир.

Рукоять меча.

Тёплая, твёрдая, оплетённая кожаным ремешком, она устроилась у Василисы в руке неожиданно удобно, почти привычно, как будто ей уже сотни раз приходилось сжимать оружие в руке. И движение, которым Василиса рванула его на себя, тоже вышло лёгким и естественным.

Раздавшийся следом вопль, казалось, пробил ей барабанные перепонки и впился прямиком в мозг. Дикий, нечеловеческий крик, похожий на скрежет ржавого металла, на стон разрушающейся кирпичной стены, на хрип умирающего зверя. Василиса отступила на шаг, тяжело дыша и сама не веря в то, что сделала.

На окровавленной траве между ней и Анкой лежали четыре пальца. Четыре отсечённых бабушкиных пальца. Василиса покачнулась. Язык защипало от привкуса бурлящей в животе желчи.

— Ты ш-ш-што-о-о?! — взвыла Анка голосом, который совсем не походил на бабушкин, и добавила несколько грязных ругательств.

Василиса едва не выронила меч. Она отсекла бабушке четыре пальца. Отсекла. Своими руками. Мечом, вложившим свою рукоять ей в руку.

— Буду тебе клювом острым и крепким! — прозвучало в голове, и Василиса, не выдержав, оглянулась, будто надеялась увидеть рядом с собой витязя.

Но рядом были только Лис и ещё несколько людей из «Круга».

— Сдавайся, Анка! — рявкнул Лис. — Сдавайся!

— Вот ещё я холуям не сдавалася! — провизжала Анка в ответ и крутанулась на месте, расставив руки и брызгая кровью на потерявшую цвет траву.

Лис и его товарищи полетели кубарем, как будто кто-то дёрнул ковёр, на котором они стояли. Устояла только Василиса — удержалась за рукоять меча, надёжную, как гранитная скала. И шагнула следом за Анкой, глядя в родные, но ставшие совершенно чужими глаза, набрала полные лёгкие раскалённого воздуха и крикнула:

— Мне сдайся!

Анка зашипела, как будто ей стало больно от этих слов, ощерилась и отскочила ещё дальше. Василиса тряхнула головой, сбрасывая капли пота с промокших волос, и шагнула следом. Она медленно подняла над головой руку с мечом, ощущая непривычную тяжесть, и скомандовала:

— Сдавайся!

— Не дамся! — завыла в ответ разбойница. — Весь мир в пеклу отправлю, да не…

Её речь прервалась на полуслове.

Полудница возникла у Анки за спиной неожиданно, словно из ниоткуда, обхватила её костлявыми руками и прижала к себе. Мгновение понадобилось, чтобы нечеловеческий, невероятный жар иссушил тело, которое она заняла, и превратил его в мумию.

— Отпусти! — Василиса поперхнулась жарким воздухом и едва не упала, глядя на то, что происходило прямо перед ней.

Полудница посмотрела прямо на Василису, прямо ей в глаза, и впервые в её взгляде появилось что-то кроме ненависти. В нём появилась боль. В нём появилось сознание. Она как будто стала той полудницей, которую Василиса помнили. Не снаружи, но внутри. Взгляд полудницы скользнул выше, к поднятому мечу. Она смотрела на него секунду, потом снова посмотрела Василисе в глаза и кивнула.

— Прости… — выдохнула Василиса и резко взмахнула мечом.

Клинок рассёк задубевшую кожу, кости и то, что держало их вместе. Жаркий, пахнущий полынью и тысячелистником, ветер с тихим шелестом мазнул Василису по лицу, и ей послышался в нём вздох облегчения. А потом два тела, полудницы и бабушки, рассыпались лёгким прахом, быстро рассеявшимся по берегу реки.

Василиса медленно, как будто тело разом перестало её слушаться, села на траву, положила меч рядом и опустила голову между колен.

Всё было кончено.

ЭПИЛОГ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

На белой футболке, которую Степан натянул поверх бинтов, проступали алые пятна, и двигался он осторожно, как будто без конца балансировал на своём теле тонкий хрусталь. Но зато был жив, и радость по этому поводу тонкими ростками пробивалась через глухую печаль, накрывшую Василису.

Каким образом они оба оказались на лавке перед домом деда Пети, Василиса толком и не помнила. И как на её левая рука оказалась в перевязке — тоже.

— Лекарь говорит, — произнёс Степан. — Что мне твой нож благодарить надо. За то, что не помер. Ещё бы чуть дальше лезвие вошло — и… А он как будто не захотел.

Василиса сжала пальцы на рукояти меча, который держала на коленях, и ответила:

— Благодари.

Она повернулась к Степану и добавила:

— Я не шучу. Благодари. Его зовут Перо.

Степан поёрзал на лавке, но всё же опустил взгляд к лежащему между ними ножу и произнёс, как будто смущаясь:

— Благодарю, что… что не убил. Перо.

Снова повисла тишина, нарушаемая только обычными вечерними звуками: перебрёхивались собаки, высвистывали трели птицы, ветер шуршал листвой. Всё казалось далёким и ненастоящим. Василисе казалось, что, стоит ей закрыть глаза — и всё вернётся. Анка, полудница, какие-то люди, вдруг вообразившие себя средневековыми разбойниками…

— Что дальше? — спросила она, чтобы разбить эту тишину, наполненную тревогой. — Стёп?

— Дальше работа. — он откинулся назад, прислонившись лопатками к стене дома. — Нам нужна человеческая версия того, что тут случилось. Объяснение для людей, хоть какое-то. Нужно будет замести следы. Разобраться, что делать с теми, кто за Анку воевал. Погибших похоронить, раненных вылечить. В общем…

— Мне что дальше делать? — Василиса сморгнула слёзы и добавила: — Конкретно мне.

— Жить, Вась. Жить.

Степан осторожно коснулся её плеча кончиками пальцев и поднялся на ноги, сжав челюсти. И повторил:

— Дальше нам жить. Иначе зачем это всё?

Василиса кивнула, прижалась спиной к стене дома, тёплой от солнца, и кивнула. Она подумала, что Степан, возможно, сказал самую банальную вещь в мире. Но в то же время — самую правильную.

Дальше она будет жить.