
Полная версия:
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Искушение просмотреть конечность изначального будущего происходит из постоянного выдвижения вульгарного понимания времени. Если оно с правом знает бесконечное время и только его, этим ещё не доказано, что оно уже и понимает это время и его «бесконечность». Что означает: время «идёт дальше» и «проходит дальше»? Что означает «во времени» вообще и «в» и «из будущего» в частности? В каком смысле «время» бесконечно? Это прояснение можно осуществить, только обретя адекватную постановку вопроса относительно конечности и бесконечности. Проблема не может звучать: как «производное» бесконечное время относится к изначальной конечной временности, — а: как из конечной собственной временности происходит несобственная и как эта несобственная из конечной временит не-конечное время? Только потому, что изначальное время конечно, «производное» может времениться как не-конечное. Доселешний анализ изначальной временности резюмируется в тезисах: время изначально как временение временности, как каковое оно делает возможной конституцию структуры заботы; временность сущностно экстатична; временность временится изначально из будущего; изначальное время конечно. Однако интерпретация заботы как временности не может оставаться ограниченной доселе добытой узкой базой; тезис «смысл присутствия есть временность» должен оправдаться на конкретном составе выставленной основной конституции этого сущего.
§ 66. Временность присутствия и задачи повторения. § 65 показал, что временность — онтологический смысл заботы; § 66 раскрывает задачи повторения временного анализа. Это не «план», а онтологический анализ: временность должна оправдаться на всех существенных структурах основной конституции присутствия. Раскрытый феномен временности требует не только более широко простирающегося оправдания своей конститутивной мощи; он сам лишь тем самым попадает в поле зрения относительно основных возможностей временения. Доказательство возможности конституции бытия присутствия на основании временности Хайдеггер называет «временнóй» интерпретацией.
Ближайшая задача — сверх временнóго анализа собственной целой возможности-быть присутствия и общей характеристики временности заботы — сделать видимой несобственность присутствия в её специфической временности. Временность показала себя сначала на заступающей решимости; она есть собственный модус раскрытости, которая большей частью держится в несобственности падающего самоистолкования люда. Характеристика временности раскрытости вообще ведёт к временнóму пониманию ближайшего озабочивающего бытия-в-мире и тем самым средней индифферентности присутствия, с которой аналитика начала; средний способ бытия присутствия, в котором оно ближайшим и большей частью держится, мы назвали повседневностью. Через повторение прежнего анализа повседневность должна раскрыться в её временнóм смысле, чтобы вышла на свет заключённая во временности проблематика и полностью исчезла кажущаяся «самоочевидность» подготовительных анализов. Временность должна оправдаться на всех существенных структурах основной конституции присутствия; это, однако, не ведёт к внешнему схематическому повторному прохождению проведённых анализов в их изображённой последовательности. Иначе направленный ход временнóго анализа должен сделать яснее связь прежних рассмотрений и снять случайность и кажущийся произвол; сверх этих методических необходимостей заявляют о себе лежащие в самом феномене мотивы, принуждающие к иному членению повторяющего анализа.
Онтологическая структура сущего, каковое я каждый раз сам есмь, центрируется в самостоятельности экзистенции. Так как самость не может быть понята ни как субстанция, ни как субъект, а основана в экзистенции, анализ несобственной самости, люда, был целиком оставлен в русле подготовительной интерпретации присутствия; после того как теперь самость отчётливо возвращена в структуру заботы, временная интерпретация самостоятельности и несамостоятельности получает собственный вес и нуждается в отдельном тематическом проведении. Она даёт не только верное обеспечение против паралогизмов и онтологически неадекватных вопросов о бытии Я вообще, но и, сообразно своей центральной функции, изначальнейший взгляд в структуру временения времени. Эта раскрывается как историчность присутствия; положение «присутствие исторично» оправдывается как экзистенциально-онтологическое фундаментальное высказывание. Оно далеко от голого оптического установления факта, что присутствие встречается во «всемирной истории»; историчность присутствия, однако, есть основа возможного исторического понимания, которое, в свою очередь, несёт в себе возможность специально схваченной выработки истории как науки.
Временнáя интерпретация повседневности и историчности достаточно укрепляет взгляд на изначальное время, чтобы раскрыть его самого как условие возможности и необходимости повседневного опыта времени. Присутствие, используя себя как сущее, для которого идёт речь о его бытии, первично — отчётливо или нет — для себя самого; ближайшим и большей частью забота есть осмотрительное озабочение. Ради себя самого используя себя, присутствие «расходует» себя; расходуя себя, присутствие нуждается в себе самом, то есть в своём времени; нуждаясь во времени, оно считается с ним. Осмотрительно-расчитывающее озабочение впервые раскрывает время и ведёт к выработке счёта времени; счёт с временем конститутивен для бытия-в-мире. Озабочивающее раскрытие осмотрительности, считая со своим временем, даёт встретиться раскрытому подручному и наличному во времени; внутримирное сущее становится так доступным как «сущее во времени». Временную определённость внутримирного сущего мы называем внутривременностью; найденное на ней ближайшим образом оптически «время» становится базой оформления вульгарного и традиционного понятия времени. Время же как внутривременность происходит из сущностного способа временения изначальной временности; это происхождение говорит: время, «в котором» наличное возникает и проходит, есть подлинный феномен времени, а не овеществление «качественного времени» в пространство, как хотела бы внушить онтологически совершенно неопределённая и недостаточная интерпретация времени Бергсона.
Выработка временности присутствия как повседневности, историчности и внутривременности впервые даёт беспощадный взгляд в запутанности изначальной онтологии присутствия. Как бытие-в-мире присутствие фактически экзистирует с внутримирно встречающимся сущим и при нём; бытие присутствия получает поэтому свою всеобъемлющую онтологическую прозрачность впервые в горизонте прояснённого бытия не-присутствие-сообразного сущего, то есть и того, что, не подручное и не наличное, лишь «имеется». Интерпретация преобразований бытия всего, о чём мы говорим, что оно есть, требует, однако, достаточно прояснённой идеи бытия вообще; пока она не добыта, остаётся неполным и обременённым неясностями и повторяющий временнóй анализ присутствия — не говоря уже о предметных трудностях. Экзистенциально-временнóй анализ присутствия требует со своей стороны нового повторения в рамках принципиального обсуждения понятия бытия.
Связь с Гуссерлем: итог четвёртой главы. Четвёртая глава — не просто «временность как смысл заботы», а переопределение самого понятия времени через экзистенциальную аналитику; именно здесь связь с Гуссерлем становится наиболее напряжённой. (1) От сознания времени к временности бытия: у Гуссерля время — структура сознания (ретенция, пра-импрессия, протенция); у Хайдеггера временность — смысл бытия присутствия, не «сознание времени», а способ быть, в котором присутствие «временит» себя. Гуссерлевская триада функционально сохраняется, но переводится из регистра актов сознания в регистр экстазов бытия; если у Гуссерля время конституируется в сознании, то у Хайдеггера сознание само конституируется временностью. (2) От ретенции к бывшести: у Гуссерля ретенция — удержание только что прошедшего, модификация пра-импрессии; у Хайдеггера бывшесть — не «удержание» прошлого, а способ быть заброшенным; присутствие «есть» своё прошлое, а не «имеет» его в сознании. (3) От протенции к будущему: у Гуссерля протенция — предвосхищение ближайшего будущего, пустая интенция, заполняемая в восприятии; у Хайдеггера будущее — «на-себя-приход», в котором присутствие приходит к себе в своей собственнейшей возможности, и будущее имеет преимущество. (4) От «живого настоящего» к мгновению: у Гуссерля «живое настоящее» — поток актуальных переживаний; у Хайдеггера настоящее — не «течение», а мгновение, которое временится из будущего и бывшести. (5) От бесконечного потока к конечной временности: у Гуссерля поток сознания бесконечен; у Хайдеггера изначальная временность конечна — не эмпирическое прекращение, а характер временения самого. (6) От эпохэ к «насилию» интерпретации: у Гуссерля эпохэ — методическое воздержание; у Хайдеггера интерпретация имеет характер «насилия», отвоёвывая бытие присутствия против его собственной тенденции сокрытия. (7) От «круга» к «впрыгиванию в круг»: у Гуссерля «круг» в обосновании — проблема; у Хайдеггера «круг» — структура понимания, и нужно не избегать круга, а «впрыгнуть» в него изначально и целиком. Общий вывод: третья глава — поворот в диалоге с Гуссерлем; временность у Хайдеггера — не «сознание времени», а бытие присутствия; это не отрицание Гуссерля, а радикализация его вопроса: если время конституируется в сознании, то что значит быть этим сознанием? Ответ Хайдеггера: быть временным. И этот ответ требует нового повторения — уже не в горизонте сознания, а в горизонте вопроса о бытии вообще; именно здесь «Бытие и время» обрывается на вопросе, который Гуссерль не ставил, но который, по Хайдеггеру, является подлинным основанием всей феноменологии.
§ 67. Основной состав экзистенциальной конституции присутствия и предочерчивание её временной интерпретации. § 67 не добавляет новых феноменов, а выполняет методическую задачу: вернуть в феноменологический взгляд многообразие добытого в первом разделе и предочертить его временную интерпретацию. Ключевой тезис: изначальность бытийной конституции не совпадает с простотой и единственностью последнего элемента построения; онтологический исток не «меньше» происходящего из него, а превосходит его по мощи, и всякое «происхождение» в онтологическом поле есть дегенерация. Продвижение к «истоку» не ведёт к оптическим самоочевидностям «обыденного рассудка», а открывает проблематичность всего самоочевидного. Пройденный путь: ограничение заботы выросло из анализа раскрытости, конституирующей бытие «вот»; прояснение этого феномена означало предварительную интерпретацию бытия-в-мире; экспликация шла от онтико-онтологической характеристики «в» окружающего подручного к выделению внутримирности, чтобы сделать видимой мирность вообще; структура мирности — значимость — оказалась сцепленной с возможностью-быть присутствия, ради-чего оно экзистирует. Временная интерпретация повседневного присутствия должна начать со структур раскрытости — понимания, расположенности, падения и речи; модусы временения, высвобожденные в отношении этих феноменов, дают почву для определения временности бытия-в-мире, что снова выводит на феномен мира и позволяет очертить специфически временную проблематику мирности. Членение: § 68 — временность раскрытости вообще; § 69 — временность бытия-в-мире и проблема трансценденции; § 70 — временность присутствие-сообразной пространственности; § 71 — временной смысл повседневности.
§ 68. Временность раскрытости вообще. § 68 показывает, что временность конституирует раскрытость как таковую: это не «применение схемы» к новому материалу, а конкреция — каждый из четырёх моментов раскрытости получает в временности свою изначальную конкрецию. Решимость репрезентирует собственную раскрытость присутствия; показать её конкретную временную конституцию означает временно интерпретировать её структурные моменты — понимание, расположенность, падение и речь. Каждое понимание имеет своё настроение; каждая расположенность есть понимающая; расположенное понимание имеет характер падения; падающе настроенное понимание артикулируется в речи. Соответствующая временная конституция названных феноменов сводит каждый раз к одной временности, которая поручительствует за возможное структурное единство понимания, расположенности, падения и речи.
Временность понимания. Понимание как экзистенциал конституирует бытие «вот» так, что присутствие на основе понимания может экзистируя развивать различные возможности видения, осматривания, только-взирания; всякое объяснение коренится как понимающее раскрытие непонятного в первичном понимании присутствия. Изначально экзистенциально понятое, понимание означает проектирующе-быть к возможности-быть, ради-чего каждый раз присутствие экзистирует; оно раскрывает собственную возможность-быть так, что присутствие, понимая, каждый раз каким-то образом знает, как обстоит дело с ним самим. Это «знание» — не обнаружение факта, а держание себя в экзистенциальной возможности; соответствующее незнание — дефициентный модус наброшенности возможности-быть. Проектирующему пониманию себя в экзистенциальной возможности лежит в основе будущее как на-себя-приход из соответствующей возможности; будущее онтологически делает возможным сущее, которое, понимая, экзистирует в своей возможности-быть. В основе будущее проектирование первично не схватывает тематически спроектированную возможность в некоем мнении, а бросает себя в неё как в возможность; понимая, присутствие каждый раз есть, как оно может быть. Как изначальное и собственное экзистирование выявилась решимость; ближайшим и большей частью присутствие остаётся нерешившимся, то есть в своей собственнейшей возможности-быть замкнутым. В этом лежит: временность временится не постоянно из собственного будущего; эта непостоянность означает не то, что временности иногда недостаёт будущего, а то, что временение последнего изменяемо. Для терминологической характеристики собственного будущего Хайдеггер удерживает выражение заступание; формально индифферентный термин для будущего лежит в обозначении первого структурного момента заботы — себя-предвосхищения. Несобственное будущее имеет характер ждания: озабочивающее бытие-в-мире понимает себя из того, что оно озабочивает, и присутствие приходит к себе первично не в своей собственнейшей, безотносительной возможности-быть, а озабочиваясь ждёт себя из того, что даёт или отказывает озабочиваемое. Ждание должно уже каждый раз раскрыть горизонт и круг, из которого нечто может ожидаться; ожидание есть основанный в ждании модус будущего, которое собственно временится как заступание, поэтому в заступании лежит более изначальное бытие-к-смерти, чем в озабоченном ожидании её. Удержанное в собственной временности, следовательно, собственное настоящее мы называем мгновением: оно означает решительное, но в решимости удержанное восхищение присутствия к тому, что в ситуации встречается как озаботимые возможности, обстоятельства. Феномен мгновения принципиально не может быть разъяснён из «теперь»: «теперь» принадлежит времени как внутривременности, «в мгновении» же ничего не может происходить — как собственное настоящее оно впервые даёт встретиться тому, что как подручное или наличное может быть «во времени». В отличие от мгновения несобственное настоящее мы называем настоящиванием; когда выражение употребляется без добавления, всегда имеется в виду несобственное, без-мгновенное, нерешительное. Несобственное понимание временится как настоящивающее ждание, экстатическому единству которого принадлежит соответствующая бывшесть; собственный на-себя-приход заступающей решимости есть одновременно возвращение к собственнейшей, в своё уединение вброшенной самости. Собственную бывшесть мы называем повторением. Несобственное проектирование себя на возможности, почерпнутые из озабочиваемого, возможно только так, что присутствие забыло себя в своей собственнейшей спроектированной возможности-быть; это забывание не есть ничто или только отсутствие памяти, а собственный «позитивный» экстатический модус бывшести. Забытость как несобственная бывшесть относится к вброшенному, собственному бытию; она есть временной смысл способа бытия, согласно которому я ближайшим и большей частью был. Как ожидание возможно только на основе ждания, так воспоминание — на основе забывания, а не наоборот: в модусе забытости бывшесть первично «раскрывает» горизонт, в который потерянное в «овнешнённости» озабочиваемого присутствие может вспомнить себя. Забывающе-настоящивающее ждание есть собственное экстатическое единство, согласно которому несобственное понимание временится в отношении своей временности; единство этих экстазов замыкает собственную возможность-быть и тем самым есть экзистенциальное условие возможности нерешимости.
Временность расположенности. Понимание никогда не свободно парящее, а всегда расположенное; «вот» каждый раз равноизначально раскрывается или замыкается через настроение. Настроенность приводит присутствие перед его заброшенностью так, что последняя именно не познаётся как таковая, а в том, «как человеку есть», раскрыта гораздо изначальнее; расположенность основана в заброшенности, настроение репрезентирует способ, каким я каждый раз первично есмь вброшенное сущее. Приведение перед «что» собственной заброшенности экзистенциально возможно только тогда, когда бытие присутствия по своему смыслу постоянно было; приведение перед вброшенным сущим не создаёт впервые бывшесть, а её экстаз впервые делает возможным себя-нахождение в способе себя-чувствования. Понимание основано первично в будущем, расположенность же временится первично в бывшести; настроение временится так, однако, что бывшесть модифицирует равноизначальные экстазы. Настроения онтически известны, но не познаны в их изначальной экзистенциальной функции: они считаются мимолётными переживаниями, которые «окрашивают» целое «душевного состояния», тогда как то, что для наблюдения имеет характер мимолётного всплывания и исчезновения, принадлежит к изначальной постоянности экзистенции. Задача — показать онтологическую структуру настроенности в её экзистенциально-временной конституции; тезис «расположенность основана первично в бывшести» означает, что экзистенциальный основной характер настроения есть приведение назад к..., и это не создаёт впервые бывшесть, а расположенность открывает для экзистенциального анализа каждый раз модус бывшести. Временность страха: страх есть боязнь перед угрожающим, которое, умаляя фактическую возможность-быть присутствия, приближается в круге озабочиваемого; его экзистенциально-временной смысл конституируется себя-забыванием — смущённым выступлением перед собственной фактической возможностью-быть. Аристотель с полным правом определяет страх как λύπη τις ἢ ταραχή, подавленность или смущение; подавленность вынуждает присутствие назад к его заброшенности, но так, что последняя как раз замыкается, а смущение основано в забывании. Специфическое экстатическое единство, делающее возможным боязнь, временится первично из охарактеризованного забывания, которое как модус бывшести модифицирует принадлежащее настоящее и будущее; временность страха есть ждуще-настоящивающее забывание. Временность ужаса: ужас приводит присутствие перед его собственнейшей вброшенностью и раскрывает жуть повседневно знакомого бытия-в-мире; перед-чем и ради-чего ужаса совпадают — наполняющее их сущее есть само присутствие. Раскрытая в ужасе незначимость мира открывает ничтожность озаботимого, то есть невозможность проектирования себя на возможность-быть экзистенции, первично основанную в озабочиваемом; но открытие этой невозможности означает давание-вспыхнуть возможности собственной возможности-быть. Ужас возвращает к чистому «что» собственнейшей, уединённой вброшенности; это возвращение не имеет характера уклоняющегося забывания, но и не характера воспоминания, а приводит к вброшенности как возможной повторяемой; приведение перед повторяемостью есть специфический экстатический модус бывшести, конституирующей расположенность ужаса. Настоящее ужаса удержано в себя-возвращении к собственнейшей вброшенности, но ещё не имеет характера мгновения: ужас приводит только в настроение возможного решения. Оба настроения, страх и ужас, первично основаны в бывшести, но их исток различен: ужас возникает из будущего решимости, страх — из потерянного настоящего, которое боязливо боится страха, чтобы тем вернее ему подпасть. Тезис о временности настроений не ограничивается избранными феноменами: не только страх и ужас, но и пресыщение, печаль, уныние, отчаяние экзистенциально основаны в бывшести; и надежда, которая кажется целиком основанной в будущем, должна анализироваться соответствующим образом — решающим является не «будущий» характер того, на что надежда относится, а экзистенциальный смысл самого надеяния как себе-вы-надеяния, предполагающего себя-обретение. Бледная ненастроенность равнодушия демонстрирует мощь забывания в повседневных настроениях ближайшего озабочения; жизнь-так-себе, которая всё «оставляет» как оно есть, основана в забывающем себя-предании вброшенности и имеет экстатический смысл несобственной бывшести. Только сущее, которое по своему смыслу бытия себя чувствует, то есть экзистируя каждый раз уже было и экзистирует в постоянном модусе бывшести, может быть аффицировано; аффекция онтологически предполагает настоящее, так что в нём присутствие может быть возвращено к себе как бывшему.
Временность падения. Третий конститутивный структурный момент заботы — падение — имеет свой экзистенциальный смысл в настоящем; Хайдеггер ограничивает исследование рассмотрением любопытства, потому что на нём легче всего увидеть специфическую временность падения. Любопытство есть отличительная тенденция бытия присутствия, согласно которой оно озабочивает способность видеть; «видеть» не ограничивается восприятием через «телесные глаза», и давание-встретиться основано в настоящем, которое вообще даёт экстатический горизонт, внутри которого сущее может присутствовать во плоти. Любопытство, однако, настоящит наличное не для того, чтобы, задерживаясь при нём, понять его, а ищет видеть только чтобы видеть и увидеть; как это в себе самом запутывающееся настоящее, оно стоит в экстатическом единстве с соответствующим будущим и бывшестью. Жажда нового есть продвижение к ещё-не-виденному, но так, что настоящее ищет ускользнуть от ждания; любопытство всецело несобственно будуще и ждёт не возможности, а уже только жаждет её как действительного. Любопытство конституируется неудержимым настоящим, которое, только настоящивая, постоянно ищет убежать от ждания, в котором оно всё же неудержимо «удержано». «Выпрыгивающее» настоящее любопытства так мало отдано «делу», что в обретении вида оно уже отводит взгляд на ближайшее; «выпрыгивание» есть экстатическая модификация ждания, так что последнее прыгает вслед за настоящим, — и это экзистенциально-временное условие возможности рассеяния. Через прыгающее-вслед ждание настоящее всё больше предоставляется самому себе; так запутываясь в себе, рассеянное не-задерживание становится безместностью — крайним контрфеноменом к мгновению. В «выпрыгивании» настоящего лежит одновременно растущее забывание; то, что любопытство всегда уже задерживается при ближайшем и забыло прежнее, не есть результат, а онтологическое условие для него самого. Показанные характеры падения — искушение, успокоение, отчуждение и запутывание — означают в отношении временного смысла, что «выпрыгивающее» настоящее по своей экстатической тенденции ищет времениться из себя самого. Поскольку настоящее всегда предлагает «новое», оно не даёт присутствию вернуться к себе и постоянно успокаивает его заново, а это успокоение снова усиливает тенденцию к выпрыгиванию; не бесконечная необозримость того, что ещё не увидено, «обусловливает» любопытство, а падающий способ временения выпрыгивающего настоящего — даже если всё увидено, любопытство как раз изобретает новое. Модус временения «выпрыгивания» настоящего основан в сущности временности, которая конечна: вброшенное в бытие-к-смерти, присутствие ближайшим и большей частью бежит от этой вброшенности, и настоящее выпрыгивает из своего собственного будущего и бывшести, чтобы только на окольном пути через себя дать присутствию прийти к собственной экзистенции. Исток «выпрыгивания» настоящего, то есть падения в потерянность, есть сама изначальная, собственная временность, которая делает возможным вброшенное бытие-к-смерти. Вброшенность остаётся для присутствия в отношении её оптического откуда и как закрытой, и эта закрытость не есть только фактически существующее незнание, а конституирует фактичность присутствия; бросок вброшенности в мир сначала не подхватывается присутствием собственно, и присутствие в заброшенности увлекается, то есть как в мир вброшенное теряется в «мире» в фактической зависимости от озабочиваемого. Настоящее, которое составляет экзистенциальный смысл увлечения, само по себе никогда не обретает другого экстатического горизонта, если оно не будет возвращено в решении из своей потерянности, чтобы как удержанное мгновение раскрыть соответствующую ситуацию и вместе с тем изначальную «пограничную ситуацию» бытия-к-смерти.

