Читать книгу Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9 (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz (14-ая страница книги)
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Оценить:

3

Полная версия:

Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9

Как понять это единство? Как может присутствие единообразно экзистировать в названных способах и возможностях своего бытия? Явно только так, что оно само есть это бытие в своих сущностных возможностях, что каждый раз я есмь это сущее. «Я» как будто «скрепляет» целость структурного целого. «Я» и «самость» всегда понимались в «онтологии» этого сущего как несущее основание (субстанция или субъект). Настоящая аналитика натолкнулась уже при характеристике повседневности на вопрос о кто присутствия; оказалось: ближайшим и большей частью присутствие не оно само, а потеряно в самости люда; это — экзистенциальная модификация собственной самости. Вопрос об онтологической конституции самости остался без ответа. Правда, уже принципиально была фиксирована путеводная нить: если самость принадлежит к сущностным определениям присутствия, «сущность» же его лежит в экзистенции, то яйность и самость должны быть поняты экзистенциально. Негативно обнаружилось: онтологическая характеристика «Я» запрещает всякое использование категорий наличности (субстанции). Принципиально стало ясно: забота онтологически не может быть выведена из реальности или построена из категорий реальности; забота уже таит в себе феномен самости, если иначе сохраняется тезис, что выражение «самозабота» по аналогии с заботливостью как заботой о других есть тавтология. Тогда проблема онтологического определения самости обостряется до вопроса об экзистенциальной «связи» между заботой и самостью.

Прояснение экзистенциальности самости берёт «естественный» исход из повседневного самоистолкования, которое высказывается о «себе самом» в сказывании Я. «Я» это сущее имеет в виду себя самого; содержание этого выражения считается просто-напросто простым; оно имеет в виду каждый раз только меня и ничего дальше. Как это простое, «Я» не есть и определение других вещей, даже не предикат, а абсолютный «субъект»; в сказывании Я высказанное и названное всегда встречается как то же самое, держащееся в себе. Характеры «простоты», «субстанциальности» и «персональности», которые Кант положил в основу учения «о паралогизмах чистого разума», происходят из подлинного дофеноменологического опыта. Остаётся вопрос: можно ли оптически так испытанное онтологически интерпретировать с помощью названных «категорий»? Кант, правда, в строгом соответствии феноменальному составу, данному в сказывании Я, показывает, что выведенные из названных характеров оптические тезисы о душевной субстанции бесправны; но тем отклоняется лишь одно оптическое ошибочное объяснение Я. Тем отнюдь не добыта онтологическая интерпретация самости и даже не обеспечена и позитивно не подготовлена. Хотя Кант строже своих предшественников пытается держать феноменальное содержание сказывания Я, он всё же соскальзывает обратно в ту же неадекватную онтологию субстанциального, оптические основания которой он теоретически отказал Я. «Я» у Канта есть голое сознание, которое сопровождает все понятия; с ним «не представляется ничего дальше, как трансцендентальный субъект мыслей»; «сознание само по себе... не столько представление..., сколько форма его вообще»; «я мыслю» есть «форма апперцепции, которая присуща всякому опыту и предшествует ему». Кант с полным правом схватывает феноменальное содержание «Я» в выражении «я мыслю» (или, с учётом практической личности, «я действую»). Когда он называет это Я «логическим субъектом», это не означает, что Я есть понятие, добытое логическим путём; Я скорее есть субъект логического поведения, связывания. «Я мыслю» означает: я связываю; всякое связывание есть «я связываю»; во всяком собирании и отнесении уже всегда лежит в основе Я — ὑποκείμενον. Поэтому субъект — «сознание само по себе» и не представление, а «форма» его: я мыслю не есть представляемое, а формальная структура представления как такового, через которую впервые становится возможным нечто вроде представляемого. Форма представления означает ни рамку, ни общее понятие, а то, что как εἶδος делает каждое представляемое и представление тем, что оно есть; Я, понятое как форма представления, означает то же, что: оно есть «логический субъект». Позитивное в кантианском анализе двояко: он видит невозможность оптического сведения Я к субстанции и держится Я как «я мыслю». Всё же он снова понимает это Я как субъект и тем самым в онтологически неадекватном смысле: онтологическое понятие субъекта характеризует не самость Я как самость, а тождество и постоянство всегда уже наличного; определять Я онтологически как субъект означает полагать его как всегда уже наличное; бытие Я понимается как реальность res cogitans.

Почему Кант не может удержать «я мыслю»? Я не только «я мыслю», но «я мыслю нечто». Кант подчёркивает, что Я остаётся отнесённым к своим представлениям и без них есть ничто; но эти представления для него — «эмпирическое», которое «сопровождается» Я, явления, которым оно «присуще». Кант нигде, однако, не показывает способ бытия этого «присущания» и «сопровождения»; в основе же оно понимается как постоянное соприсутствие Я со своими представлениями. Кант избежал, правда, отрезания Я от мышления, не поставив, однако, само «я мыслю» в его полном сущностном составе как «я мыслю нечто» и прежде всего не увидев онтологическую «предпосылку» для «я мыслю нечто» как основную определённость самости. Ибо и подход «я мыслю нечто» онтологически недоопределён, потому что «нечто» остаётся неопределённым: если под ним понимается внутримирное сущее, то в нём невысказанно лежит предпосылка мира; и как раз этот феномен соопределяет конституцию бытия Я, если иначе оно может быть чем-то вроде «я мыслю нечто». Сказывание Я имеет в виду сущее, каково я каждый раз есмь, как: «я-есмь-в-мире». Кант не увидел феномена мира и был достаточно последователен, чтобы держать «представления» вдали от априорного содержания «я мыслю»; но тем Я было снова оттеснено к изолированному субъекту, который онтологически совершенно неопределённым образом сопровождает представления.

В сказывании Я присутствие высказывается как бытие-в-мире. Но разве повседневное сказывание Я имеет в виду себя как сущее-в-мире? Здесь нужно различать: правда, присутствие, сказывая Я, имеет в виду сущее, каковое оно каждый раз само есть; повседневное самоистолкование имеет, однако, тенденцию понимать себя из озабочиваемого «мира»; в оптическом имении-в-виду себя оно обманывается относительно способа бытия сущего, каковое оно само есть, и это прежде всего относится к основной конституции присутствия — бытию-в-мире. Чем мотивировано это «мимолётное» сказывание Я? Падением присутствия, каковое бежит от себя самого в люд; «естественная» речь о Я совершается самостью люда. В «Я» высказывается самость, каковой я ближайшим и большей частью собственно не есмь; для растворения в повседневной многообразности и само-себя-гнания озабочиваемого самость самозабытого Я-озабочения показывает себя как постоянно та же, но неопределённо-пустая простая; ведь человек есть то, что он озабочивает. Что «естественная» оптическая речь о Я просматривает феноменальное содержание присутствия, имеемого в виду в Я, не даёт онтологической интерпретации Я права соучаствовать в этом просмотре и навязывать проблематике самости неадекватный «категориальный» горизонт.

Онтологическая интерпретация «Я» отнюдь не обретает решение проблемы уже тем, что отказывает повседневной речи о Я в следовании, но обретает предочерчивание направления, в котором нужно спрашивать дальше. Я имеет в виду сущее, каковое «есть в мире»; уже-бытие-в-одном-мире как бытие-при-внутримирно-подручном означает равноизначально себя-предвосхищение. «Я» имеет в виду сущее, для которого идёт речь о бытии сущего, каковое оно есть; в «Я» высказывается забота, ближайшим и большей частью в «мимолётной» речи Я озабочения. Самость люда говорит громче и чаще всего Я-Я, потому что в основе собственно не есть она сама и уклоняется от собственной возможности-быть. Если онтологическая конституция самости не может быть сведена ни к я-субстанции, ни к «субъекту», а наоборот, повседневно-мимолётное сказывание Я-Я должно быть понято из собственной возможности-быть, то отсюда ещё не следует положение: самость есть тогда постоянно наличное основание заботы. Самость экзистенциально можно считать только с собственной возможности-быть-собой, то есть с собственности бытия присутствия как заботы; из неё получает своё прояснение и постоянство самости как мнимое постоянство subjectum. Феномен собственной возможности-быть открывает, однако, и взгляд на постоянство самости в смысле обретённой устойчивости; постоянство самости в двойном смысле постоянной устойчивости есть собственная противоположная возможность к несамостоятельности нерешительного падения. Самостоятельность означает экзистенциально не иное, как заступающую решимость; онтологическая структура этой раскрывает экзистенциальность самости самости.

Присутствие собственно есть самость в изначальном уединении молчаливой, требующей себе ужаса решимости. Собственная самость, сказывая, как раз не говорит «я-я», а «есть» в молчаливости заброшенное сущее, каковым оно собственно может быть. Самость, которую раскрывает молчаливость решительной экзистенции, есть изначальная феноменальная почва для вопроса о бытии «Я»; феноменальная ориентировка на смысл бытия собственной возможности-быть-собой впервые ставит в состояние обсудить, какое онтологическое право можно приписать субстанциальности, простоте и персональности как характерам самости. Онтологический вопрос о бытии самости нужно вывернуть из постоянно напрашиваемого господствующим сказыванием Я пред-имения постоянно наличной самостной вещи. Итог: забота не нуждается в обосновании в самости, а экзистенциальность как конститутив заботы даёт онтологическую конституцию самостоятельности присутствия, к которой сообразно полному структурному содержанию заботы принадлежит фактическое падение в несамостоятельность; полностью понятая структура заботы включает феномен самости, и его прояснение совершается как интерпретация смысла заботы, каковым было определено бытийная целость присутствия.

§ 65. Временность как онтологический смысл заботы. Забота включает самость; § 65 делает решающий шаг: раскрывает временность как онтологический смысл заботы. Это не «определение времени», а онтологический анализ: временность — не «сознание времени», а способ, каким Dasein функционирует как целое. Характеристика «связи» между заботой и самостью служила последней подготовкой феноменального схватывания целости структурного целого присутствия; нужна непрерывная дисциплина экзистенциальной постановки вопроса, чтобы способ бытия присутствия не превратился для онтологического взгляда в безразличный модус наличности. Присутствие «сущностно» есть в собственной экзистенции, которая конституируется как заступающая решимость; этот модус собственности заботы содержит изначальную самостоятельность и целость присутствия, и в нерассеянном взгляде на неё должно совершаться раскрытие онтологического смысла бытия присутствия.

Что означает «смысл»? Смысл есть то, в чём держится понятность чего-то, без того чтобы оно само отчётливо и тематически попадало в поле зрения; смысл означает на-что первичного проекта, из которого нечто как то, что оно есть, может быть понято в своей возможности. Проектирование раскрывает возможности, то есть то, что делает возможным. Раскрыть на-что проекта означает раскрыть то, что делает возможным спроектированное; это методически требует проследить лежащий в основе истолкования, большей частью невысказанный проект так, чтобы спроектированное было раскрыто и схватываемо относительно его на-что. Выставить смысл заботы означает: проследить лежащий в основе изначальной экзистенциальной интерпретации присутствия проект так, чтобы в его спроектированном стало видимым его на-что. Спроектировано бытие присутствия, раскрытое в том, что конституирует его как собственную целую возможность-быть; на-что этого спроектированного бытия есть то, что делает возможной саму эту конституцию бытия как заботы. Вопрос о смысле заботы спрашивает: что делает возможной целость расчленённого структурного целого заботы в единстве её развёрнутого членения?

Строго говоря, смысл означает на-что первичного проекта понимания бытия. Себе самой раскрытое бытие-в-мире понимает вместе с бытием сущего, каковое оно само есть, равноизначально бытие внутримирно раскрытого сущего; всякий оптический опыт сущего — осмотрительный расчёт подручного, как и научное познание наличного — основан в каждом раз более или менее прозрачных проектах бытия соответственного сущего. Эти проекты таят в себе на-что, из которого питается понимание бытия. Если мы говорим: сущее «имеет смысл», это означает: оно стало доступным в своём бытии, которое, впервые спроектированное на его на-что, «собственно» «имеет смысл». Сущее «имеет» смысл только потому, что оно, как бытие, заранее раскрытое, становится понятным в проекте бытия, то есть из его на-что; первичный проект понимания бытия «даёт» смысл. Вопрос о смысле бытия сущего делает темой на-что лежащего в основе всякого бытия сущего понимания бытия.

Присутствие себе самому в отношении своей экзистенции собственно или несобственно раскрыто; экзистируя, оно понимает себя так, что это понимание не есть чистое схватывание, а составляет экзистенциальное бытие фактической возможности-быть. Раскрытое бытие есть бытие сущего, для которого идёт речь о его бытии; смысл этого бытия, то есть заботы, который делает её возможной в её конституции, изначально составляет бытие возможности-быть. Смысл бытия присутствия не есть свободно парящее иное и «вне» его самого, а само понимающее себя присутствие. Что делает возможным бытие присутствия и тем самым его фактическую экзистенцию?

Спроектированное изначального экзистенциального проекта экзистенции раскрылось как заступающая решимость. Что делает возможным это собственное целое-бытие присутствия в отношении единства его расчленённого структурного целого? Формально экзистенциально понятое, заступающая решимость есть бытие к собственнейшей отличительной возможности-быть. Подобное возможно только так, что присутствие вообще может прийти к себе в своей собственнейшей возможности и в этом давании-себя-прийти-к-себе выдержать возможность как возможность, то есть экзистировать. Выдерживающее отличительную возможность, в ней дающее-себя-прийти-к-себе есть изначальный феномен будущего. Если к бытию присутствия принадлежит собственное или несобственное бытие-к-смерти, то оно возможно только как будущее. «Будущее» здесь означает не теперь, которое, ещё не став «действительным», некогда впервые будет, а грядущее, в котором присутствие в своей собственнейшей возможности-быть приходит к себе; заступание делает присутствие собственно будущим так, что заступание само возможно лишь поскольку присутствие как сущее вообще уже всегда приходит к себе, то есть в своём бытии вообще будуще.

Заступающая решимость понимает присутствие в его сущностном бытии-должным; это понимание означает: экзистируя взять на себя бытие-должным, быть заброшенным основанием ничтожности. Принятие заброшенности означает: присутствие собственно есть в том, как оно каждый раз уже было; принятие заброшенности возможно только так, что будущее присутствие может быть своим собственнейшим «как оно каждый раз уже было», то есть своим бывшим. Лишь поскольку присутствие вообще есть как я-есмь-бывшее, оно может, будучи, приходить к себе так, что возвращается; собственно, будущее присутствие есть собственно бывшее. Заступание в крайнюю и собственнейшую возможность есть понимающее возвращение к собственнейшему бывшему; присутствие может быть собственно бывшим лишь поскольку оно будуще; бывшесть в известном смысле происходит из будущего.

Заступающая решимость раскрывает каждую раз ситуацию «вот» так, что экзистенция, действуя, осмотрительно озабочивает фактически окружно подручное. Решившееся бытие при подручном ситуации возможно только в настоящем этого сущего; лишь как настоящее в смысле настоящивания решимость может быть тем, что она есть: непревратным даванием-встретиться того, что она, действуя, схватывает. Будучи, возвращаясь к себе, решимость настоящит себя в ситуацию; бывшесть происходит из будущего так, что бывшее (лучше: бывствующее) будущее отпускает из себя настоящее. Это единый феномен — бывствующе-настоящивающее будущее — мы называем временностью. Лишь поскольку присутствие определено как временность, оно делает возможной себе указанную собственную целую возможность-быть заступающей решимости; временность раскрывается как смысл собственной заботы.

Феноменальное содержание этого смысла исполняет значение термина временность; терминологическое употребление должно сначала держать вдали все значения «будущего», «прошлого» и «настоящего», напрашивающиеся из вульгарного понятия времени, а также понятия «субъективного» и «объективного», «имманентного» и «трансцендентного» «времени». Поскольку присутствие ближайшим и большей частью понимает себя несобственно, позволительно предполагать, что «время» вульгарного понимания хотя и представляет подлинный феномен, но производный; оно происходит из несобственной временности, которая сама имеет своё происхождение. Понятия «будущего», «прошлого» и «настоящего» выросли ближайшим образом из несобственного понимания времени; терминологическое очерчивание изначальных феноменов борется с той же трудностью, которой подвластна вся онтологическая терминология. Насилия в этом поле исследования не произвол, а обоснованная делом необходимость.

Структура заботы и её временной смысл: если решимость составляет модус собственной заботы и сама возможна только через временность, то добытый в отношении решимости феномен должен сам представлять лишь модальность временности, которая вообще делает возможной заботу как таковую. Бытийная целость присутствия как заботы означает: себя-предвосхищающее-уже-бытие-в (мире) как бытие-при (внутримирно встречающемся сущем); изначальное единство структуры заботы лежит во временности. Себя-предвосхищение основано в будущем; уже-бытие-в... свидетельствует в себе бывшесть; бытие-при... делается возможным в настоящивании. При этом из состава самой структуры запрещается понимать «вперёд» в «предвосхищении» и «уже» из вульгарного понимания времени: «вперёд» не означает «раньше» в смысле «ещё-не-теперь, но позже»; «уже» не означает «не-более-теперь, но раньше». Имей эти выражения это временное значение, тогда временностью заботы было бы сказано, что она есть нечто, что «раньше» и «позже», «ещё не» и «не более» вместе; забота была бы тогда понята как сущее, которое «во времени» встречается и протекает, а бытие сущего характера присутствия превратилось бы в наличное.

«Вперёд» и «предвосхищающе» указывают будущее, как каковое оно впервые делает возможным, что присутствие может быть так, что для него идёт речь о его возможности-быть; основанное в будущем проектирование себя на «ради-себя-самого» есть сущностный характер экзистенциальности, её первичный смысл — будущее. «Уже» означает экзистенциальный временной смысл бытия сущего, которое, поскольку оно есть, каждый раз уже есть заброшенное; только потому, что забота основана в бывшести, присутствие может экзистировать как заброшенное сущее, каковое оно есть. «Пока» присутствие фактически экзистирует, оно никогда не прошло, но всегда уже бывшее в смысле «я-есмь-бывшее»; и оно может быть бывшим, пока оно есть. Прошлым же мы называем сущее, которое больше не налично; поэтому присутствие, экзистируя, никогда не может установить себя как наличный факт, который «со временем» возникает и исчезает и отчасти уже прошёл. Оно «находит себя» всегда лишь как заброшенный факт; в расположенности присутствие застигается собой как сущее, каковое оно, ещё будучи, уже было. Первичный экзистенциальный смысл фактичности лежит в бывшести. Для третьего конститутивного момента заботы — падающего бытия-при... — такого указания нет: это не должно означать, что падение не основано также во временности, а указывать, что настоящее, в котором падение при озабоченном подручном и наличном первично основано, остаётся включённым в модусе изначальной временности в будущее и бывшесть. Решившееся присутствие как раз вернуло себя из падения, чтобы тем собственнее в «мгновении» быть «вот» на раскрытую ситуацию.

Временность делает возможным единство экзистенции, фактичности и падения и так изначально конституирует целость структуры заботы. Моменты заботы не составлены через накопление, так же мало как сама временность составляется впервые из будущего, бывшести и настоящего «со временем». Временность вообще «не есть» сущее; она не есть, а временится. Почему мы всё же не можем обойтись без того, чтобы сказать: «временность есть — смысл заботы», — это станет понятным лишь из прояснённой идеи бытия и «есть» вообще. Временность временится и притом возможными способами себя самой; они делают возможным многообразие способов бытия присутствия, прежде всего основную возможность собственной и несобственной экзистенции. Будущее, бывшесть, настоящее показывают феноменальные характеры «на-себя-к», «назад-на», «давания-встретиться-чего»; феномены к..., на..., при... раскрывают временность как экстатическое просто-напросто. Временность есть изначальное «вне-себя» в себе и для себя; поэтому охарактеризованные феномены будущего, бывшести, настоящего мы называем экстазами временности. Она не есть сначала сущее, которое затем выходит из себя, а её сущность есть временение в единстве экстазов. Характерное для вульгарного понимания «времени» состоит в том, что в нём как чистой, безначальной и бесконечной последовательности теперь нивелирован экстатический характер изначальной временности; эта нивелировка сама основана в определённом возможном временении, сообразно которому временность как несобственная временит названное «время». Если доступное понятливости присутствия «время» показывается как не изначальное и происходящее из собственной временности, то сообразно положению a potiori fit denominatio оправдывается наименование теперь раскрытой временности изначальным временем.

При перечислении экстазов мы всегда называли будущее на первом месте; это должно указывать, что будущее в экстатическом единстве изначальной и собственной временности имеет преимущество, хотя временность не возникает впервые через накопление и последовательность экстазов, а каждый раз временится в равноизначальности их. Но внутри этой равноизначальности модусы временения различны: временение может первично определяться из различных экстазов. Изначальная и собственная временность временится из собственного будущего так, что она, будучи будущей, бывшей, впервые будит настоящее; первичный феномен изначальной и собственной временности есть будущее. Преимущество будущего будет соответственно модифицированному временению несобственной временности само преобразовываться, но проступать и в производном «времени».

Забота есть бытие-к-смерти. Заступающую решимость мы определили как собственное бытие к охарактеризованной возможности абсолютной невозможности присутствия; в таком бытии к своему концу присутствие собственно целиком экзистирует как сущее, каковое оно может быть «вброшенным в смерть». Оно не имеет конца, на котором только прекращается, а экзистирует конечно; собственное будущее, которое первично временит временность, составляющую смысл заступающей решимости, раскрывается тем самым само как конечное. Но разве «время не идёт дальше» несмотря на не-более-присутствие меня самого? И разве не может ещё безгранично многое лежать «в будущем» и приходить из него? На вопросы нужно ответить утвердительно; тем не менее они не содержат возражения против конечности изначальной временности, потому что они вообще уже не о ней. Вопрос не в том, что «в продолжающемся времени» ещё может произойти, а в том, как само давание-себя-прийти-к-себе как таковое изначально определено. Его конечность означает не первично прекращение, а есть характер временения самого: изначальное и собственное будущее есть на-себя-к, к себе, экзистируя как необгоняемая возможность ничтожности; экстатический характер изначального будущего как раз в том, что оно замыкает возможность-быть, то есть само замкнуто и как таковое делает возможным решительное экзистенциальное понимание ничтожности. Тезисом об изначальной конечности временности не оспаривается, что «время идёт дальше», а лишь должен быть удержан феноменальный характер изначальной временности. Здесь важно точное отличие от Гуссерля: у Гуссерля поток сознания бесконечен — каждое «теперь» имеет горизонт «ещё-не», и поток не имеет конца; Хайдеггер говорит: изначальная временность конечна. Это не эмпирическое прекращение, а характер временения самого: будущее «замыкает возможность-быть». Хайдеггер прямо отвечает на возможное возражение: «Разве время не идёт дальше?» — Да, но это производное, вульгарное время, которое происходит из конечной временности. Если у Гуссерля время конституируется в сознании, то у Хайдеггера сознание само конституируется временностью.

bannerbanner