Читать книгу Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9 (Валерий Антонов) онлайн бесплатно на Bookz (13-ая страница книги)
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9
Оценить:

3

Полная версия:

Путь Хайдеггера. Том 1. Путеводитель по GA 1–9

§ 61. Методический шаг от целого присутствия к временности. § 60 показал, что решимость — засвидетельствованная собственная возможность-быть. § 61 ставит назревший вопрос: как свести заступание и решимость? Единственно возможный путь — исходить из засвидетельствованного феномена решимости и спросить, указывает ли она в своей собственнейшей тенденции вперёд на заступающую решимость как на свою собственнейшую возможность. Хайдеггер формулирует это через ряд «если бы»: если бы решимость впервые пришла в свою собственность, когда проектирует себя не на любые ближайшие возможности, а на крайнюю; если бы она в заступании к смерти достигала принадлежащей ей собственной достоверности; если бы в заступании вся фактическая «предварительность» решения впервые собственно понималась. Методическое требование — «додумать до конца»: экзистенциальные феномены нужно спроектировать на предочерченные в них возможности и эти экзистенциально додумать до конца. Тем самым выработка заступающей решимости теряет характер произвольной конструкции и становится интерпретирующим освобождением присутствия для его крайней возможности экзистенции.

Этим шагом интерпретация заявляет о своём собственнейшем методическом характере: подлинный метод основан в адекватном пред-взгляде на основную конституцию раскрываемого «предмета»; прояснение методических возможностей, требований и границ аналитики обеспечивает её основополагающему шагу — раскрытию смысла бытия заботы — необходимую прозрачность. Здесь важно точное отличие от Гуссерля: если у Гуссерля метод — описание «самих вещей» и «принцип всех принципов», то у Хайдеггера метод — «герменевтическая ситуация», всегда уже включённая в бытие присутствия; описание схватывает «данности», но не «функцию» — бытие самого присутствия.

Присутствие онтологически принципиально отлично от всего наличного и реального: его «состав» основан не в субстанциальности субстанции, а в «самостоятельности» экзистирующей самости, чьё бытие понято как забота. Это прямое возражение Декарту, интерпретировавшему ego cogito как res cogitans: присутствие — не «вещь», не «субстанция», не «субъект»; «Я» — не «вещь мыслящая», а «самость», которая экзистирует. Так впервые достаточно прояснённый феномен заботы мы спрашиваем о его онтологическом смысле; определение этого смысла становится раскрытием временности. Феноменально изначально временность испытывается на собственном целом-бытии присутствия, на феномене заступающей решимости; временность может временаться в различных возможностях и различным образом, а основные возможности экзистенции — собственность и несобственность — онтологически основаны в возможных временениях временности.

Вульгарное понимание времени не может быть критерием: если уже онтологический характер собственного бытия присутствия при господстве падающего понимания бытия (бытие как наличность) далёк от присутствия, то тем более изначальные основания этого бытия; понятие времени вульгарного опыта не может функционировать как критерий адекватности интерпретации времени. Обеспечение изначального феномена временности совершается через доказательство, что все доселе выставленные фундаментальные структуры присутствия в отношении их возможной целости, единства и развёртывания в основе должны быть поняты как «временные» и как модусы временения временности; отсюда для аналитики вырастает задача повторить проведённый анализ присутствия в смысле интерпретации существенных структур на их временность. Членение главы: § 62 — заступающая решимость; § 63 — герменевтическая ситуация и методический характер аналитики; § 64 — забота и самость; § 65 — временность как онтологический смысл заботы; § 66 — временность присутствия и задачи повторения.

§ 62. Заступающая решимость. Целое присутствия должно быть понято через заступающую решимость; § 62 раскрывает её как экзистенциально собственную целую возможность-быть присутствия. Это не «синтез» заступания и решимости, а онтологический анализ: заступающая решимость — единая структура, в которой Dasein свидетельствует о своей собственнейшей возможности-быть. Исходный вопрос: в какой мере решимость, «додуманная до конца» сообразно её собственнейшей тенденции бытия, ведёт к собственному бытию-к-смерти? Даёт ли слияние обоих новый феномен, или решимость через бытие-к-смерти претерпевает экзистенциальную модализацию?

Решимость была охарактеризована как себя-ужаса-требующее, молчаливое проектирование себя на собственнейшее бытие-должным, которое означает ничтожное основание-бытие ничтожности. Принадлежащее бытию присутствия «должен» не допускает ни увеличения, ни уменьшения; оно лежит до всякого квантифицирования. Сущностно должно присутствие не иногда и потом снова не должно. Желание-иметь-совесть решается для этого бытия-должным. Экзистенциальное принятие этой «вины» в решимости совершается собственно лишь тогда, когда решимость в своём раскрытии присутствия стала настолько прозрачной, что понимает бытие-должным как постоянное; это понимание делает возможным себе только так, что присутствие раскрывает себе возможность-быть «до своего конца». До-конца-бытие присутствия означает экзистенциально бытие-к-концу; решимость собственно становится тем, чем она может быть, как понимающее бытие-к-концу, то есть как заступание в смерть. Решимость не просто «имеет» связь с заступанием как с другим себя самой — она таит в себе собственное бытие-к-смерти как возможную экзистенциальную модальность своей собственной собственности.

Бытие-должным нужно понимать, как возможность-быть-должным: присутствие «есть» постоянно должно — это может означать лишь, что оно держится в этом бытии каждый раз как собственно или несобственно экзистирующее; «должен» есть каждый раз только в каждой раз фактической возможности-быть. Решимость проектирует себя на эту возможность-быть, то есть понимает себя в ней; это понимание держится в изначальной возможности присутствия. Изначальное бытие присутствия к его возможности-быть раскрыто как бытие-к-смерти; заступание раскрывает эту возможность как возможность. Решимость поэтому впервые становится как заступающая изначальным бытием к собственнейшей возможности-быть присутствия; «мочь» возможности-быть-должным решимость понимает впервые, когда она как бытие-к-смерти «квалифицирует» себя.

Смерть и вина равноизначальны: решившись, присутствие собственно принимает в своей экзистенции, что оно есть ничтожное основание своей ничтожности. Смерть понята экзистенциально как возможность невозможности экзистенции, то есть как абсолютная ничтожность присутствия; смерть не приставляется присутствию при его «конце», а как забота присутствие есть заброшенное (то есть ничтожное) основание своей смерти. Изначально господящая бытием присутствия ничтожность раскрывается ему самому в собственном бытии-к-смерти; заступание делает бытие-должным впервые открытым из основания всего бытия присутствия. Забота таит в себе смерть и вину равноизначально; заступающая решимость впервые собственно и целиком понимает возможность-быть-должным, то есть изначально.

Понимание зова совести раскрывает потерянность в люде; решимость возвращает присутствие на его собственнейшую возможность-быть-собой. Зов совести, призывая, обходит всё «мирское» достоинство и мочь присутствия; неумолимо уединяет он присутствие на его возможность-быть-должным. Непрерывная резкость сущностного уединения на собственнейшую возможность-быть раскрывает заступание к смерти как безотносительную возможность. Желание-иметь-совесть означает готовность к призыву на собственнейшее бытие-должным, которое каждый раз уже определило фактическое присутствие до всякой фактической провинности и после её искупления; это предшествующее и постоянное бытие-должным показывает себя непревратно в своей предшествующести лишь тогда, когда оно ставится в возможность, которая для присутствия просто-напросто необгоняема. Если решимость, заступая, втянула возможность смерти в свою возможность-быть, собственная экзистенция присутствия не может быть перегнана уже ничем.

С феноменом решимости мы приведены перед изначальной истиной экзистенции: решившееся присутствие раскрыто себе самому в его каждой раз фактической возможности-быть так, что оно само есть это раскрывание и раскрытость. К истине принадлежит соответствующее ей держание-за-истинное; отчётливое усвоение раскрытого есть достоверность-бытия. Изначальная истина экзистенции требует равноизначальной достоверности-бытия как держания-себя в том, что раскрывает решимость. Ситуацию нельзя предвычислить и задать, как наличное; она раскрывается только в свободном, заранее неопределённом, но открытом для определимости решении. Достоверность решения означает держать себя свободным для его возможного и каждый раз фактически необходимого взятия назад; такое держание-за-истинное есть собственная решимость к повторению себя самой. Тем экзистенциально подорвана потерянность в нерешимость. Присутствие равноизначально в не-истине; заступающая решимость даёт ему одновременно изначальную достоверность его закрытости. Заступающе решившееся присутствие держит себя открытым для постоянной, из основания собственного бытия возможной потерянности в нерешимость люда; нерешимость как постоянная возможность присутствия содостоверна. Себе самой прозрачная решимость понимает, что неопределённость возможности-быть каждый раз определяется только в решении на каждую раз ситуацию. Неопределённость собственной, хотя в решении каждый раз достоверно ставшей возможности-быть раскрывается вполне лишь в бытии-к-смерти: заступание приводит присутствие перед возможностью, которая постоянно достоверна и всё же в любое мгновение остаётся неопределённой в том, когда возможность станет невозможностью. Неопределённость смерти раскрывается изначально в ужасе; этот изначальный ужас решимость стремится себе потребовать. Она убирает всякое сокрытие с преданности присутствия ему самому; ничто, перед которым приводит ужас, раскрывает ничтожность, которая определяет присутствие в его основании, каковое само есть как заброшенность в смерть.

Итог: анализ раскрыл по порядку вырастающие из собственного бытия-к-смерти моменты модализации, к которой решимость стремится из себя самой; она собственно и целиком есть то, чем может быть, только как заступающая решимость. Обратно: впервые интерпретация «связи» между решимостью и заступанием достигла полного экзистенциального понимания самого заступания. Заступание не есть выдуманная и навязанная присутствию возможность, а модус засвидетельствованной в присутствии экзистенциальной возможности-быть, которую оно себе требует, если иначе оно как решившееся понимает себя собственно; собственное «размышление о смерти» есть экзистенциально ставшее прозрачным желание-иметь-совесть. Если решимость как собственная стремится к очерченному через заступание модусу, заступание же составляет собственную целую возможность-быть присутствия, то в экзистенциально засвидетельствованной решимости со-засвидетельствована собственная целая возможность-быть присутствия. Вопрос о целом-бытии-возможным есть фактически-экзистенциальный; присутствие отвечает на него как решившееся. Вопрос о целом-бытии-возможным теперь полностью сбросил характер, будто он лишь теоретический, методический вопрос аналитики, возникший из усилия о полной «данности» целого присутствия; сначала лишь онтологически-методически обсуждавшийся вопрос целости присутствия имел своё право, но только потому, что его основание восходит к оптической возможности присутствия.

Защита от превращений: прояснение «связи» между заступанием и решимостью стало феноменальным выставлением собственной целой возможности-быть присутствия. Если этим феноменом задет способ бытия присутствия, в котором оно приводит себя к себе и перед собой, то он должен оставаться непонятным повседневному понятливому истолкованию присутствия люда — оптически и онтологически. Было бы недоразумением отодвинуть эту экзистенциальную возможность как «недоказанную» или захотеть её теоретически «доказать». Заступающая решимость есть не выход, выдуманный, чтобы «преодолеть» смерть, а следующее зову совести понимание, которое даёт смерти возможность стать мощной для экзистенции присутствия и в основании рассеять всякое мимолётное самосокрытие; определённое как бытие-к-смерти желание-иметь-совесть не означает мирски-беглого уединения, а без иллюзий приводит в решимость «действия». Заступающая решимость не происходит из «идеалистического» требования, перелетающего через экзистенцию и её возможности, а происходит из трезвого понимания фактических основных возможностей присутствия; с трезвым ужасом, который приводит перед уединённой возможностью-быть, идёт вместе готовая радость от этой возможности. В ней присутствие освобождается от «случайностей» развлечения, которые деловое любопытство первично доставляет себе из мировых событий. Анализ этих основных настроений превосходит, однако, границы настоящей интерпретации.

Признание «предпосылки»: в основе проведённой онтологической интерпретации экзистенции присутствия лежит определённое оптическое понимание собственной экзистенции, фактический идеал присутствия. Это так. Этот факт нельзя не только отрицать и вынужденно уступать, его нужно понять в его позитивной необходимости из тематического предмета исследования. Философия никогда не захочет отрекаться от своих «предпосылок», но и не должна просто уступать их; она понимает предпосылки и вместе с ними приводит к более настоятельному развёртыванию то, для чего они — предпосылки.

§ 63. Герменевтическая ситуация и методический характер экзистенциальной аналитики. Заступающая решимость — целая возможность-быть присутствия; § 63 очерчивает герменевтическую ситуацию, в которой стала возможной эта интерпретация, и методический характер аналитики вообще. Это не «методологическое отступление», а определение границ анализа: интерпретация имеет характер «насилия», потому что отвоёвывает бытие присутствия против его собственной тенденции сокрытия. С заступающей решимостью присутствие феноменально сделано видимым в отношении его возможной собственности и целости; прежде недостаточная герменевтическая ситуация обрела требуемую изначальность, что выражается в трёх моментах: пред-имение (присутствие изначально введено в пред-имение), пред-взгляд (идея экзистенции через прояснение собственнейшей возможности-быть обрела определённость), пред-схватывание (конкретно выработанной структурой бытия присутствия его онтологическое отличие от всего наличного стало столь ясным, что пред-схватывание экзистенциальности обладает достаточной артикуляцией, чтобы надёжно вести понятийную выработку экзистенциалов).

Пройденный путь аналитики стал конкретной демонстрацией тезиса: сущее, каковое мы сами каждый раз суть, онтологически дальше всего. Основание этого лежит в самой заботе: падающее бытие при ближайше озабочиваемом «мира» ведёт повседневное истолкование присутствия и оптически скрывает собственное бытие присутствия, чтобы тем отказать направленной на это сущее онтологии в адекватной базе. Поэтому изначальное феноменальное пред-давание этого сущего отнюдь не самоочевидно; раскрытие изначального бытия присутствия скорее должно быть вырвано у него в обратном ходе против падающей тенденции истолкования. Способ бытия присутствия требует от онтологической интерпретации, поставившей себе целью изначальность феноменального выставления, чтобы она отвоёвывала себе бытие этого сущего против его собственной тенденции сокрытия; экзистенциальный анализ имеет поэтому для притязаний и успокоенной самоочевидности повседневного истолкования постоянно характер насилия. Этот характер отличает онтологию присутствия особенно, но присущ всякой интерпретации, потому что образующееся в ней понимание имеет структуру проектирования. Здесь важно точное отличие от Гуссерля: у Гуссерля эпохэ — методическое воздержание, которое открывает имманентное сознание; у Хайдеггера интерпретация имеет характер «насилия», потому что отвоёвывает бытие присутствия против его собственной тенденции сокрытия. Если у Гуссерля эпохэ нейтрально, то у Хайдеггера интерпретация ангажирована — она «освобождает» присутствие для его собственной возможности-быть; эпохэ схватывает «данности», но не «функцию» — бытие самого присутствия.

Ответ на вопрос об указателях: к бытию присутствия принадлежит самоистолкование. В осмотрительно-озабочивающем раскрытии «мира» со-усматривается озабочение; присутствие фактически всегда уже понимает себя в определённых экзистенциальных возможностях, хотя бы проекты и происходили из понятливости люда. Всякое оптическое понимание имеет свои — хотя бы доонтологические — «включения»; всякий онтологически отчётливый вопрос о бытии присутствия уже подготовлен через способ бытия присутствия. Но чем определить, что составляет «собственную» экзистенцию присутствия? Без экзистенциального понимания всякий анализ экзистенциальности остаётся без почвы. Экзистенциальная интерпретация никогда не захочет брать на себя властное решение об экзистенциальных возможностях и обязательствах; но не должна ли она сама оправдаться в отношении экзистенциальных возможностей, которыми она даёт онтологической интерпретации оптическую почву? Если бытие присутствия сущностно есть возможность-быть и свобода для его собственнейших возможностей и если оно каждый раз экзистирует только в свободе для них или в несвободе против них, — может ли онтологическая интерпретация подкладывать иное, чем оптические возможности, и проектировать их на их онтологическую возможность? И если присутствие большей частью понимает себя из потерянности в озабочении «мира», не есть ли добытое в обратном ходе против этого определение оптически-экзистенциальных возможностей и основанный на нём анализ сообразный такому сущему способ его раскрытия? Не становится ли тогда насилие проекта освобождением непревратного феноменального состава присутствия?

«Насильственное» пред-давание возможностей экзистенции может быть методически требуемым — но можно ли его изъять из свободного произвола? Если аналитика кладёт в основу как экзистенциально собственную возможность-быть заступающую решимость, к которой присутствие само призывает и притом из основания своей экзистенции, — есть ли эта возможность произвольная? Есть ли у бытия-в-мире более высокая инстанция его возможности-быть, чем его смерть? Оптически-онтологический проект присутствия на собственную целую возможность-быть может быть даже не-произвольным — оправдывает ли этим уже себя экзистенциальная интерпретация? Откуда берёт она путеводную нить, как не из «предположенной» идеи экзистенции вообще? Чем регулировались шаги анализа несобственной повседневности, как не положенным понятием экзистенции? И если мы говорим, присутствие «падает» и потому собственность возможности-быть должна быть вырвана у него против этой тенденции бытия — из какой позиции зрения здесь говорят? Не уже ли всё, хотя и сумеречно, освещено светом «предположенной» идеи экзистенции? Откуда берёт она своё право? Было ли ведущим первое намечающее её проект? Отнюдь нет.

Формальное указание идеи экзистенции велось самим присутствием, лежащим в нём пониманием бытия. Без всякой онтологической прозрачности оно всё же раскрывает: сущее, которое мы называем присутствием, есть каждый раз я сам, и притом как возможность-быть, для которой идёт речь о том, чтобы быть этим сущим. Присутствие понимает себя, хотя и без достаточной онтологической определённости, как бытие-в-мире; так ему встречается сущее способа бытия подручного и наличного. Пусть различие экзистенции и реальности ещё далеко от онтологического понятия, пусть присутствие ближайшим образом понимает даже экзистенцию как реальность — оно не только налично, но всегда уже поняло себя в каком угодно мифическом и магическом истолковании; иначе оно не «жило» бы в мифе и не озабочивало бы в ритуале и культе свою магию. Положенная идея экзистенции есть экзистенциально необязательное предочерчивание формальной структуры понимания присутствия вообще. Под руководством этой идеи совершался подготовительный анализ ближайшей повседневности вплоть до первого понятийного очерчивания заботы; этот феномен сделал возможным обострённое схватывание экзистенции и принадлежащих ей отношений к фактичности и падению; очерчивание структуры заботы дало базу для первого онтологического различения экзистенции и реальности, что привело к тезису: субстанция человека есть экзистенция. Но уже эта формальная и экзистенциально необязательная идея экзистенции таит в себе определённое, хотя и не выставленное онтологическое «содержание», которое, как и отграниченная от него идея реальности, «предполагает» идею бытия вообще; только в её горизонте может совершиться различение экзистенции и реальности.

Возражение о «круге»: не должна ли онтологически прояснённая идея бытия вообще впервые быть добыта через выработку принадлежащего присутствию понимания бытия? Оно же изначально может быть схвачено только на основании изначальной интерпретации присутствия по путеводной нити идеи экзистенции. Не становится ли так вполне очевидным, что фундаментально-онтологическая проблема движется в «круге»? Хайдеггер напоминает: уже при анализе структуры понимания вообще было показано, что то, что порицается как «круг», принадлежит к сущности и отличию понимания самого. «Возражение о круге» хочет сказать: идея экзистенции и бытия вообще «предполагается», и «затем» интерпретируется присутствие, чтобы из этого добыть идею бытия. Но что означает «предполагать»? Ставится ли с идеей экзистенции положение, из которого по формальным правилам следования выводятся дальнейшие положения? Или это пред-полагание имеет характер понимающего проектирования — так, что образующая такое понимание интерпретация впервые даёт заговорить самому истолковываемому, чтобы оно из себя самого решило, даёт ли оно как это сущее конституцию бытия, на которую оно в проекте формально-указующе раскрыто? Может ли вообще сущее иначе заговорить относительно своего бытия? В экзистенциальной аналитике «круг» в доказательстве не только нельзя «избежать», потому что она вообще не доказывает по правилам «логики следования»: то, что понятливость, мня соответствовать высшей строгости научного исследования, хочет устранить избеганием «круга», есть ни больше ни меньше как основная структура заботы. Изначально конституированное ею, присутствие каждый раз уже есть себя-предвосхищающее; сущее, оно уже всегда спроектировало себя на определённые возможности своей экзистенции и в таких экзистенциальных проектах доонтологически со-спроектировало нечто вроде экзистенции и бытия. Может ли тогда это сущностное присутствию проектирование быть отказано исследованию, которое, как всякое исследование, есть способ бытия раскрывающего присутствия и хочет образовать и привести в понятие принадлежащее экзистенции понимание бытия?

«Возражение о круге» само приходит из способа бытия присутствия. Понятливости озабочивающего растворения в люде нечто вроде проектирования — и тем более онтологического — необходимо чуждо, потому что она «принципиально» от него замыкается; понятливость озабочивает лишь осмотрительно обозримое сущее. Отличие понятливости в том, что она мнит испытывать только «фактическое» сущее, чтобы отделаться от понимания бытия; она не признаёт, что сущее можно «фактически» испытать лишь тогда, когда бытие уже понято, хотя и не постигнуто. Понятливость не понимает понимания; и потому ей необходимо выдавать за «насилие» и то, что лежит за дальнобойностью её понимания. Речь о «круге» понимания есть выражение двоякого непризнания: что понимание само составляет основной вид бытия присутствия и что это бытие конституировано как забота. Отрицать круг, скрывать его или даже хотеть преодолеть — значит окончательно закрепить это непризнание; усилие должно скорее быть направлено на то, чтобы изначально и целиком впрыгнуть в этот «круг», чтобы уже в начале анализа присутствия обеспечить себе полный взгляд на круговое бытие присутствия. Не слишком много, а слишком мало «предполагается» для онтологии присутствия, если исходят из безмирного Я, чтобы затем доставить ему объект и онтологически безосновное отношение к нему; слишком коротко несёт взгляд, когда «жизнь» делают проблемой и затем при случае учитывают и смерть; искусственно догматически урезан тематический предмет, когда «сначала» ограничиваются «теоретическим субъектом», чтобы затем «по практической стороне» восполнить его в приложенной «этике».

§ 64. Забота и самость. Герменевтическая ситуация прояснена; § 64 раскрывает связь заботы и самости. Это не «психология самости», а онтологический анализ: самость — не «субстанция» и не «субъект», а структура, основанная в экзистенции; она не «Я» как носитель сознания, а способ, каким Dasein есть своё бытие. Исходная проблема — единство целости заботы: единство конститутивных моментов заботы — экзистенциальности, фактичности и падения — сделало возможным первое онтологическое очерчивание целости структурного целого присутствия; структура заботы приведена к формуле: себя-предвосхищающее-уже-бытие-в (мире) как бытие-при (внутримирно встречающемся сущем). Целость структуры заботы возникает не из сцепления, но она членена. Этот онтологический результат нужно было оценить: ни целое присутствие, ни его собственная возможность-быть не были сделаны темой; попытка схватить целое присутствие, казалось, терпит крах именно на структуре заботы. Себя-предвосхищение давало себя как ещё-не, но охарактеризованное в смысле недостатка, оно раскрылось подлинно-экзистенциальному рассмотрению как бытие-к-концу, которое каждое присутствие в основании своего бытия есть. Забота в зове совести призывает присутствие к его собственнейшей возможности-быть; понимание призыва открылось как заступающая решимость, которая заключает в себе собственную целую возможность-быть присутствия. Структура заботы не говорит против возможного целого-бытия, а есть условие возможности такого экзистенциального бытия-возможным; в феномене заботы укоренены экзистенциальные феномены смерти, совести и вины. Членение целости стало ещё богаче, а вместе с тем экзистенциальный вопрос о единстве этой целости — ещё настоятельнее.

bannerbanner