Гондурас

Через четверть часа встретились в баре «Бар босс» в Думской улице. Это такая вонючая дыра, куда ходят отбросы питерского богемного общества и неугомонные студенты, жаждущие впечатлений и интимной близости со всем, что шевелится.

В этом заведении всегда полным-полно разношерстной публики, что называется — не продохнуть, не перднуть, как говаривал мой один знакомый морской офицер, в чине адмирала: «топору негде упасть».

Сидя за барной стойкой, пили Боярского — это простой коктейль в водочной рюмке: на дне капелька острого вьетнамского соуса чили, чайная ложка апельсинового сока, сверху водка. Сначала выпиваешь водку, потом рот обволакивает апельсиновым вкусом, затем обжигает язык перцем.

Выпил очередную рюмку Боярского и для поддержания разговора спросил у бармена:

— А знаешь, как в Аду черти ругаются?

— Нет, а как?

— Тысяча Боярских!

Улыбнулся во весь рот и тряхнул головой в знак одобрения шутки. Указывая на мои книжечки, которые лежали рядом со мной на стойке, спросил:

— А это что у вас?

— Это прокламации.

— Какие прокламации?

— Да шутка. Моя подруга, поэтесса, подарила мне сборники стихов. Вот, кстати, и тебе один, на чай. Здесь православная поэзия. Дорогого стоит. Так что читай и духовно обогащайся.

— Ладно, спасибо.

Бармен с интересом взял книжку, осмотрел ее, повертел в руках и бросил в нишу барной стойки.

Весь вечер мы с Михаэлем в приподнятом настроении перемещались по этой свинской берлоге. Обсуждали посетителей бара саркастически, типа, какие вот они не такие, в отличие от нас, идеальных. Завязывали с ними развлекательные беседы, слушали их пьяный бред, даже поговорили с датчанином, которого хрен знает как занесло в эту дыру.

Объяснялись жестами, спонтанно вспоминая английские слова… Он как баран повторял о своей сраной Дании: «денмарк рич кантри» — «Дания богатая страна». Мы над ним подсмеивались и оскорбляли нехорошими русскими словами, надеясь, что он по-русски не понимает.

Также заигрывали с пьяными барышнями. В плотной толпе прокуренных тел Михаэль танцевал с ними и периодически из-за громкой музыки чего-то орал им в ухо. «Понтуется как всегда», — подумал я.

В баре звучала громкая, но отлично сложенная диджейская подборка. Была сплошная круговерть, воронка, которая засасывала людей в завтрашнее похмельное утро.

Около десяти вечера обнял Михаэля и сказал:

— Салют, дружище, я пошел домой, выспаться надо. Завтра на службу.

— Давай, братан, до созвона.

Михаэль был еще в самом запале, заигрывал с девчонками. Морда пьяная, глаза масляные…

Вышел из этого вонючего пивного логова наружу, вдохнул полной грудью. Ненавижу это место. Вроде когда внутри, все это буйство затягивает в водоворот страстей и пороков, чувствуется эмоциональный подъем, а выходишь — полное опустошение. Бесовское место, высасывает энергию. Терпеть ненавижу.

Через полчаса, приняв прохладный душ, лег на диван. Укутываясь в одеяло, вспомнил, что забыл в баре свои книжки. Жаль, но, может быть, оно и к лучшему. Пусть православная поэзия попадет к заблудшим. Не исключаю, что вся история с книжками — чья-то режиссура. Именно таким образом они попали в духовно опустошенное место и начали свою терапию по очищению от грехов… погрязших.

Далее, после непродолжительного воображаемого допроса с пристрастием, застрелил президента и госсекретаря США, с вердиктом: «Это вам, мерзавцы, возмездие за работорговлю и угнетение негров, а также геноцид североамериканских коренных народов», — провалился в пьяный сон.

Приснилось, что еду на электричке в Никольское. Что это? станция, поселок, город, остановка? я не знал… Вагон очень старый, неухоженный и холодный. Поезд остановился, прозвучало объявление по динамику: «Соблюдайте осторожность при выходе из последней двери последнего вагона». По-моему, приехал на место, надо выходить… Перрона на остановке не было, поэтому из двери вагона спрыгнул на гравийную насыпь железной дороги.

По гравию спустился к тропинке, которая вела к каким-то домам. Это оказался заброшенный дачный поселок. Покосившиеся разоренные домики с проваленными крышами и выбитыми стеклами, скрипящие на ветру обшарпанные двери и завалившиеся заборы не предвещали ничего хорошего. Было зябко и неуютно.

В отдалении заметил фигуру человека. Направился к нему, чтобы выяснить, как добраться до Никольского. Приблизился. Некто, в черной суконной накидке с капюшоном, стоял ко мне спиной. Рост метра два, широкие плечи. Я подошел, тронул его за накидку, чтобы поговорить, а когда он повернулся, мгновенно набежали тучи, небо почернело, невдалеке послышались раскаты грома, и засверкали молнии. Мое лицо перекосило от дикого ужаса! Его морда была зловещей, трудно описать словами степень устрашающего облика. Взгляд дико расширенных красных глаз чудовища пронзил меня насквозь, до костей.

Особь держала в руках бензиновую газонокосилку. Его огромная костлявая рука с длинными корявыми ногтями с силой дернула за шнурок стартера, газонокосилка завелась. Особь, дребезжа своим инструментом, начала косить перед собой остатки пожухлой травы. От косьбы поднимая пыль, во все стороны разлетались куски травы, мелкой гальки и песка. Шаг за шагом нечто приближалось ко мне, вот уже косильная фреза врезалась в мои ботинки и превратила их носы в лохмотья… Убежать от него, спрятаться не представлялось возможным. Страх, страх обуял настолько, что шагу не мог ступить и пальцем пошевелить…..

Проснулся от крика тонкого фальцета, который я сам издавал от страха. «Во дела, — подумал я, — и приснится же такая хрень». Показав дулю в окно, сказал: «Куда ночь, туда и сон».

Спать больше не хотел. «Закусить надо», — подумал я. На кухне включил чайник, зарядил в тостер два куска хлеба, достал из холодильника масло, сыр, ветчину, приготовил бутерброды. Чай был крепким и в меру сладким, бутерброды хрустящие, как я люблю…

Глава четвертая

Ира

Роди ребенка, посади дерево, построй дом, напиши книгу — программа на жизнь…

Ирина давно трудится инженером-проектировщиком, но в последнее время, на новом месте, не все складывалось гладко. Ее подчиненные часто косячили в расчетах и чертежах, хреновато пользовались AutoCADом.

Казалось бы, любимое дело должно приносить удовлетворение, однако реальность оказалась куда суровее ожиданий. Вместо стремления совершенствоваться и учиться новому некоторые члены коллектива были больше увлечены сплетнями, что вызывало некоторую тревогу, снижая продуктивность работы и настроение.

Были периоды, когда вбрасывались слухи и ложные обвинения, направленные против Ирины. Ей приписывали ошибки коллег. Критиковали за спиной ее работу и даже пытались настроить руководство против нее.

На удачу, начальник отдела оказался нормальным мужиком. Был опытным штыком на фронте неслужебной деятельности внутри трудового коллектива, от этого и понимал суть происходящей возни вокруг Ирины.

Из-за того, что он дорожил ей как грамотным специалистом, решил утихомирить нападки. Сделал все просто: стал вместе с ней ходить на обед в столовую, захаживал к ней в кабинет, на кофе, на совещаниях отдавал ей должное, более чем другим работникам. Его грамотный подход к решению проблемы успокоил вакханалию инженерных хабалок.

В конечном итоге дружеская поддержка позволила Ире спокойно оценивать интриги как следствие недостаточной квалификации и низкого уровня корпоративной культуры внутри команды. Ира решила для себя, что сохранение психического здоровья — приоритет, а насчет деловой атмосферы не сильно-то и переживала, решив, что козни строит не она, а сослуживцы, пусть теперь сами живут с этим. В общем, закон жизни: «Не привыкнешь — подохнешь, не подохнешь — привыкнешь».

Более того, переехав на житье в Питер, на нее обрушились не только трения на работе, но и впечатляющий масштаб мегаполиса, который давил своей массой, перекрывая пути доступа кислорода в ее жизнь. Напрягала плотная, многоэтажная застройка Купчаги и огромное количество человеков-муравьев, сновавших по своим делам в разных направлениях.

Пора освободиться от тягот и шмыгнуть к Господину Петербургу за пазуху, поближе к русской печке с итальянскими изразцами XVIII века — решила Ира. А именно, для начала погрузиться в духовную сущность древнего города, подружиться с ним через свое увлечение творчеством.

В недавней, размеренной и более-менее спокойной жизни в небольшом сибирском городе она занималась творчеством кинодокументалистики. Была нештатным арт-корреспондентом местной телестудии. Увлечение сложное, требующее много времени, но эффект поразительный — духовное освобождение от коммунальной рутины и планов-графиков на основной работе.

Все произошло спонтанно. На одной из встреч с Леопольдом обмолвилась:

— Понимаешь, Польдик, иногда в обыденной жизни воспринимаю окружающую действительность сквозь кадры кинохроники. В автобусе, к примеру, сажусь у окна, смотрю сквозь него на улицу, и оно превращается в экран телевизора. Вот рябина с кроваво-красными гроздьями ягод; школьник из шалости задрал юбку своей однокласснице; бездомный котенок у дверей магазина заглядывает в глаза посетителям и просит приютить; старушка с мудрым и усталым от тяжкой жизни взглядом у церкви держит в руках кружку для милостыни; заснеженные, задумчивые горы; бурные перекаты рек; гладь озер; велопрогулка по лесной тропинке; буйный цвет полевых цветов… Много, много встречается ярких, красочных и, напротив — угнетающих кадров, которыми хочется поделиться с людьми…

— Мне тоже мое кино смотреть нравится. Иной раз видеорегистратор смотришь, а ощущение, как бы на машине… едешь. Особо впечатляют серпантинные переходы. Нервы щекочет. А как ты сама ощущаешь кино?

— Для меня кино это, понимаешь, такая, как бы сказать, специфическая сфера технического творчества. Человек с помощью технических средств создает художественные образы, передает свою мысль в образной форме и показывает эстетику, красоту и смысл кадра….

Леопольд ничего не ответил. Молчал.

Через два дня на работе Иру по телефону вызвал начальник охраны. Сказал, что пришла посылка на ее имя. В фойе предприятия на главной проходной стоял курьер экспресс-почты DHL, в руках держал обклеенную символикой Ди Эйч Эл коробку, предназначенную Ирине.

Получив нежданную посылку, Ира в своем кабинете сорвала почтовую пломбу, раскрыла коробку, с нетерпением вытащила содержимое на стол и — о, мой Бог!

Это было сокровище: небольшой по размеру ноутбук LG, цифровая профессиональная видеокамера Sony, миниатюрная камера Go pro, выносной жесткий диск, светофильтр, телескопическая тренога для камеры, упаковка DVD-дисков, кабели, флэшки и другая приятная мелочь для творческого человека. Все было аккуратно упаковано в пупырчатую пленку, коробочки и мешочки. Особо Иру удивил и взволновал один пакет из плотной целлюлозной бумаги. В нем лежало удостоверение нештатного сотрудника местной телестудии на ее имя, с ее фотографией, кожаная обложка для этого удостоверения с гербом и надписью «МВД России», также карточка редактора рубрики «Наш край», с дописанным от руки номером мобильника и коротенькая записка:

«Уважаемая Ирина!

Отснятые и смонтированные материалы приносите мне лично. Для редактирования. Связь по моб. т.».

Села в кресло, откинулась на спинку, глубоко выдохнула. Схватила телефон, написала сообщение Леопольду:

«Этого я тебе никогда не забуду! Сказать, что ты лучший, — очень мало…

Снимать документальное кино будет моим полетом в сказочный мир!»

На новом духовном поприще добилась хороших результатов. Обдумывала сюжеты, диспозиции, изучала информацию о местах предстоящих съемок, составляла сценарные планы, выезжала на рекогносцировки и съемки материала. Опыт инженера-проектировщика был существенным подспорьем в новом деле.

Снимала с воодушевлением. После, вечерами, монтировала отснятый материал, накладывала музыку, комментарии, спецэффекты. Сама в кадрах получалась нескучной и по-женски интересной. Получались хорошо продуманные, интересные по тематике, математически выверенные фильмы.

Редактором, с которым она сотрудничала, оказался молодой парень Толя. Влюбился в Иру с первого взгляда, отчего бескорыстно помогал в создании документалок и подаче их в телеэфир. Обучил ее навыкам операторской работы, по системе Казимира Малевича, да, того самого дядьки, который «Черный квадрат» нарисовал, и навыкам режиссерского направления.

Ира после каждого показа ролика в эфире в знак благодарности приглашала Толю в кафе «Прибой», кафешка находилась недалеко от студии, в которой они праздновали очередную победу на поприще киноиндустрии. Сидели подолгу, крепко выпивали и обсуждали идеи для очередных фильмов.

Для Толи посиделки за просто так, с вожделенной, соблазнительной женщиной являлись наградой, как счастливый лотерейный билет. Но дальше творческого союза у него с Ирой ничего не получилось. Она дала понять, что женщина замужняя, очень уважает и любит Толю по-товарищески как своего наставника и прекрасного человека.

Фильмов было немного, четыре-пять в год, практически все они транслировались по местному телевидению. Зрители телевизоров отмечали смотрибельность и увлекательность ее роликов, ее комментарии в кадре завораживали своей изюминкой, отличавшихся простотой смыслов. В общем, у зрителей создавалось впечатление о том, что она общается с каждым из них индивидуально, по-дружески, тет-а-тет. Мужики города симпатизировали ей, а Леопольд ликовал. Ото… бабу к месту пристроил…

В Петербурге Ира мечтала отыскать способ выражения своей любови к Великому Городу Мира и передать атмосферу своих сюжетов другим людям. Естественно, она понимала, что напихать в фильм достопримечательностей города, наложить на кадры романтическую музыку и наштамповать в ленте спецэффекты — это удел любителей. Она же считала себя практически состоявшимся профессионалом, ей были нужны сюжеты со смыслом, а посему готовилась к серьезной работе.

Освоение нового участка своего творчества разбила на три основных этапа:

1. Архитектура, исторические факты;

2. Дворы, люди;

3. Проблемные вопросы горожан и города.

Вечерами, после работы, в уюте домашней обстановки Ира изучала материал по интересным и историческим местам Петербурга, который отбирала для съемок. Критерием для выбора объектов был ее личный интерес и математическая интуиция.

В выходные дни ходила на киноохоту. Она бродила часами, погружаясь в тихие улочки и уютные переулки, забывая обо всех заботах. Постепенно ее работа превратилась в настоящее приключение.

Иногда снимала сюжеты целенаправленно, в соответствии со сценарным планом, а иногда просто набирала материал. Писала на камеру понравившиеся места, лица людей.

Спонтанно, показывая свое удостоверение, представляясь тележурналистом, брала короткие интервью у жителей и прохожих. В основном они рассказывали истории из своей жизни, делились своими знаниями о местах проживания, историческими фактами, бытовыми условиями, давали сравнительный анализ, то есть как раньше было, что стало, и многое другое.

Для установления контактов с жителями одаривала их сладостями и недорогими сувенирами, которые носила в операторской сумке. Среди ее сувениров особый интерес представляла Сера. В Сибири это очень распространенное гигиеническое средство для укрепления зубов и десен. Производится в домашних условиях либо небольшими сельскими артелями. Состоит из хвойной смолы, смешанной с истолченными в порошок лечебными травами, коры хвойных деревьев и березовой чаги. Жуется как горький жевательный мармелад. Зубы жемчуг, губы коралл!

Встречи бывали разные. Однажды, когда она снимала на камеру архитектуру зданий в глубине Центрального района, к ней подошел мужчина со свертком из газет «Метро» в руках. Худощав, лицо как бы выстиранное, но не отглаженное желто-серое больничное белье, взгляд выцветших глаз источал болезненность и страдание. В общем, по его внешнему виду определялась его обратная связь с психиатрией.

Протягивая Ирине свой сверток, сказал:

— Купите цветы, стоят недорого, а радость… от них… Никто не покупает, кому ни предложу, цветы, понимаешь, лишние в их жизни, а это не по-человечески. Что за люди такие непонятливые? И раньше ничего не кумекали, и сейчас недалекие. Это, что это такое… называется? Ведь должно же быть хотя бы минимальное проявление внимания и чувство верноподданства. Я в конце правления Брежнева стал отчетливо усматривать появление монголоидных черт на его физиономии. Да… лицо изменилось. Он стал человеком монголоидной расы. На приеме у врача я официально заявил, что Брежнев — Мао Цзэдун, а врачиха мне говорит: еще чего? «А больше ничего», — ответил я.

Потом начальник китайской разведки Кань Шен забрасывал своих агентов в Советский Союз для организации слежки за мной. Ведь я открыл их тайну, что Брежнева подменили. Этим агентам я не раз объяснял, что русский и китайские народы являются братскими, ибо пострадали они от злопыханий британского, немецкого и японского империализма. Они во всем со мной соглашались и в рапортах Кань Шену докладывали позитивные отзывы о моем правлении Империей.

А потом Ельцин. Ельцин своим Указом ввел в Российской Федерации Конституционный суд. В указе написано, что судьи на судебных заседаниях должны присутствовать в черных мантиях, это ему Горбачев посоветовал, потому что за границей так. Мне известно, что Горбачев поклонник Запада. Кроме того, он агент… Двойной агент, британских и германских спецслужб, вот и сделал как на Западе — мантии черного цвета. Я же своим Постановлением отменил этот Указ. Теперь судьям предписываются мантии голубого цвета. Небесного. Цвета международной дружбы, мира народов и созидания.

Также Конституционному суду и начальнику Главка военной контрразведки я совершенно секретной шифротелеграммой поручил расследовать преступления и совершенные Ельциным злодеяния, который является двойным агентом разведок: американской и израильской. Горбачев также должен быть досконально допрошен по поводу своих преступлений, совершенных против народов России и республик Российской Империи. Органы мне ответили, что мое задание приняли к исполнению.

Я предупредил, что Горбачев и Ельцин личности исторические, поэтому я контрразведке приказал пыток не применять. Действовать по обстоятельствам. После следствия Конституционный суд должен был вынести вердикт на пожизненное заключение и общественное порицание за их преступления против Коммунистической партии и народа, во все времена.

Во время следствия, кроме всего прочего, также выяснилась террористическая связь Ельцина и Горбачева с Евой Браун и императором Японии Хирохито, что недопустимо для государственных и партийных деятелей их ранга. По моим данным, они планировали сейсмологические преступления. Решили устроить землетрясение широкого охвата на Дальнем Востоке, Сибири и Урале, чтобы обеспечить военной коалиции американцев и японцев условия для захвата этих территорий. Следствием пресечены попытки осуществления враждебных замыслов.

Я, по секретному каналу разведки, послал им телеграммы: Еве Браун и Хирохито, — в которых описал доказательства их преступлений против человечности и призвал, через газету «Российские ведомости», покаяться в злодеяниях против народов Российской Империи. Потом я проходил лечение… и не был оповещен о результатах расследования. Долго болел.

Моя государственная деятельность, стремление честно служить своему народу вызывают злобный оскал моих врагов-империалистов и их пособников, которые сидят в Правительстве России. За мной ведется скрытое наблюдение агентами Демократической партии России. К квартире подключена система слежения «Бумеранг». Кроме того, применяется шантаж окружающего меня женского пола и стремление убрать меня с политической сцены.

В доказательство могу сказать… Две недели назад на православный праздник Яблочный Спас купил два пакета испанского вина. Первый пакет выпил, нормально. Второй — цианистый калий. Полчаса умирал, выжил… И теперь более осмотрителен. Пью кефир. Кефир обладает множеством полезных свойств благодаря своему составу. Он богат полезными бактериями, витаминами и минералами, снижает холестерин, снижает стресс, улучшает кожу.

Показывая на Иру желтым пальцем, сказал: «Ты кефир употребляй обязательно. Это мое распоряжение, конечно, если у тебя нет аллергии на молочные продукты. Понятно тебе?»

— Вы так говорите, как будто бы вы руководитель нашей страны, — в шутку, для поддержания разговора, сказала Ирина.

— Да, я Император Сибирский, Дальневосточный и СНГ. Президент у нас Российской Федерацией командует, а я — Российской Империей. Потому что Томск, Красноярск, Петропавловск-Камчатский, Южно-Сахалинск, Владивосток, Хабаровск и все советские республики Союза Независимых Государств — это Российская Империя.

— Вот вам шоколад к чаю. Спасибо за рассказ.

Император взял плитку, положил в карман застиранного, мятого пиджака, повернулся и пошел. Ирина еще некоторое время держала камеру, чтобы запечатлеть его удаление.

Грустную историю отсняла, подумала она, но не лишена некоторого пророческого смысла от юродивого…

В общем, каждый отснятый сюжет был особенным. В объектив попадали старые деревянные двери, украшенные резьбой, великолепная лепнина фасадов зданий, архитектурные решения древних зодчих, немеркнущая со временем эстетика строений, арки, ведущие вглубь дворов, дворовые скульптуры и фонтаны, аккуратные клумбы, разбитые жильцами, живописные граффити на стенах домов, отражающие внутренний мир местных жителей. Эти детали раскрывали невидимую глазу красоту города, которую большинство прохожих попросту игнорирует.

Дома Ира приступала к монтажу отснятого материала, просматривая который, вновь переживала каждое мгновение прогулок, вспоминая эмоции и впечатления. Кадры получались эмоциональными, искренними и живыми. Каждый кадр говорил сам за себя, рассказывая историю мест, ставших близкими ее сердцу.

После работы над проектами Ирина чувствовала облегчение и удовлетворение. Теперь у нее было нечто большее, чем просто кино: она создавала произведения искусства, которые позволяли сохранить частичку любимого города навсегда. Этот опыт помог ей обрести внутреннюю гармонию и научил видеть прекрасное там, где другие видят обыденность.

Петербург, узрев стремление Ирины попасть к нему под крыло, отнесся к ней благосклонно. Когда она с ним общалась, не отталкивал ее, напротив, внимательно наблюдал, чем она занимается, время от времени подсказывая ей идеи по сценариям.

Далее они вовсе подружились, это она чувствовала по его настроению, которое поразительным образом передавалось и ей. Иногда он был веселым и приветливым или сонным и уставшим, особенно после праздников, а то и вовсе хмурым и необщительным, погружая жителей в серый сумрак дождливого тумана.

В такие дни Ира сопереживала своему Большому Другу, отчего ей были видения страданий Города во время войн, разрух и революционных бурь. Вроде смотрит — едет трамвай, а в глазах черно-белый кадр: серая мгла, разбитый фашистским снарядом трамвай, ледяная стужа зимы, и умирающие от голода люди-тени, укутанные в тряпье, еле волочат ноги в неизвестном направлении.

Раздумывая о своем увлечении кинотворчеством, Ира не могла объяснить, чем вызвана приверженность к Миру Прекрасного? С какой радости ее тянуло к художественному созиданию? Этого она не могла объяснить, но подспудно, интуитивно догадывалась, что это ее сердце и сознание в хаосе жизненных переживаний искали душевной привязанности, жаждали любви, но любви не было, она еще не пришла, а посему Ирине, в топку страсти и утоления любовного голода приходилось кидать увлечение прекрасным.

Хвала Всевышнему, что именно так у Иры получилось, ибо многие человеки заглушают голод любви суррогатом из людских пороков: чревоугодием, алкоголизмом, наркоманией или, того хуже, переживают глубокий побочный эффект, связанный с трансформацией личности. Так, недолюбленные становятся невыносимыми скандалистами, преступниками, особями, погрязшими в неадекватной злобе и интригах.

Глава пятая

Вака

О проблемах. Бог посылает человеку только те испытания и проблемы, с которыми он может справиться, если не справляется, то это не его испытания и не его проблемы.

На заре теплой новгородской весны вышел люд мужичий от стен родного посада, города Старая Русса. Легкий ветер гулял над Ильмень-озером, игриво перекидывая облака утреннего тумана через деревянный частокол крепостной стены.

Средь бородатых купцов, одеванных в кожаные зипуны с шерстяным подбоем, их артельной челяди и невольного люда в караванном сборище отрешенно стоял молодец по имени Велемир — внебрачный отпрыск тысячника новгородского Вербина и дворовой девки Матрены.

Опекал Вербин отпрыска Велемира, дитя свое родное. Содержал достойно и в строгости. Отправлял его к балтам варяжским языки постигать чужеземные да учиться писать карты страноведные. На чужбине познал Велемир языки латинский, германский, эллинский да картоведенье. Вернулся в дом матери своей ученым мужем. Тут-то Вербин и прочил ему службу толмачом при Князе Новгородском. Но взмолился Велемир пред тятей возлюбленным. Челом бил на отцовское позволение закончить познание словесное. Просил послать его в Земли Восточные, а через то и арамейский язык постичь. Ведал Велемир, что язык арамейский — древний язык заклинаний, колдовства, тайн земных и небесных. Зело влечение его к тайнам небесным тянуло.