Гондурас

В свое время прочел несколько романов Харуки Мураками, и в одном из них, по-моему, это был либо «Охота на овец», либо «Хроники заводной птицы», понравился один эпизод. Главный герой сидел на террасе своего дома со своим дядей. Дядя был магнат в сфере недвижимости, инвестор-застройщик. Они выпивали виски и рассуждали, как говорится, за жизнь. Ну вот, дядя и говорит:

— Ты, и все думают, что я удачливый делец, прозорливый и расчетливый, что у меня рука легкая на дела, да? С одной стороны, да, но с другой… мне помогает простой прием, некий жизненный метод, который я использую в своей деятельности. Перед каким-либо важным делом, решением трудной проблемы я бросаю все текущие занятия и выхожу на улицу. Останавливаюсь на тротуаре и начинаю всматриваться в лица проходящих людей, ничего кроме лиц, только лица. О чем я думаю в это время, да ни о чем… В это время я почти не взаимодействую с сознанием. Я просто смотрю на лица. Самое главное в этом способе то, что в течение непродолжительного времени, в процессе просмотра лиц, мозг, без команды, самостоятельно, включает мое сознание, и у меня созревает решение моей задачи, все происходит само по себе. Все просто: бизнес процветает, семейные дела в порядке и остальное все хорошо…

Вот и я, когда поднимаюсь и спускаюсь на эскалаторе, непременно смотрю на лица людей, перемещающихся в противотоке. Всматриваюсь, читая по мимике и приметам обладателей лиц, краткое содержание их жизни. У меня уже давно эта привычка. Не могу сказать, оказывает ли этот метод помощь в делах иль нет, но свою привычку не воспринимаю как экстрасенсорную практику. Для меня это просто небольшое путешествие в людской лес, где деревья — люди, а лица — плоды и цветы на них. Сказочные. Божественные… Зрелище…

Ира в это утро выглядела особенно хорошо, сексуально. В воздухе повеяло соблазном. Она загадочно улыбалась. Я подошел к ней вплотную и чмокнул ее в губы:

— Привет, Ира, как дела, солнышко?

Ира, широко раскрыв глаза, глубоко задышала, на лице появилась лучезарная, обворожительная улыбка.

— Это чего, мы уже на поцелуи перешли, что ли?

— Почему нет? По-моему, у нас многое упущено в отношениях, надо наверстывать, быстро-бегом. При каждой встрече открывать что-то новое в нашем общении, не томить себя надеждами и пустыми ожиданиями, а действовать.

— Красиво излагаешь. Театрально.

— С красивой женщиной и общаться надо красиво, это во-первых, а во-вторых, никакой подготовки, одна импровизация. Все льется из моего большого сердца. А что у тебя в пакете?

— А в пакете у меня чебуреки. Подруга дала рецепт теста для чебуреков на пиве, чтобы тесто было пышным и хрустящим, вот я и решила приготовить, дальновидно предполагая проторить путь к твоему сердцу с помощью чебуреков. Получились ничего так, вкусные. Надо где-то нам место найти и поесть их, правда, они уже остыли.

— Ого, с удовольствием попробую твою кулинарию.

Далее, состроив заговорщицкую гримасу, полушепотом на ухо сказал:

— А ты знаешь как название «чебурек» переводится на русский с древневавилонского языка? То-то и оно, что не знаешь, однако все очень просто: Че — большой, Бу — жареный, Рек — пельмень. Обязательно отведаем этих пельментов, только вот давай походим друг с дружкой по городу, нагуляем аппетит, а потом зайдем ко мне домой и откушаем яства твоего приготовления. Ну как, по рукам? Вижу, что согласна. Я, кстати, тоже готовился и пожарил куру с картошкой, болгарским перцем и брокколи. Запек в духовке. Естественно, по-холостяцки мазика добавил, ну и куда уж без тертого сыра… Не буду хвастаться, но кушанье изысканное. Курочка румяная, а овощи ароматные, запеченные — объедение.

— Да ты гурман… как ты любишь говорить, «это во-первых», а во-вторых, по- моему, ты заманиваешь меня в свои сети. Хочешь привести к себе беззащитную женщину и опорочить?

— Да…. Ирочка, золотце мое, я гурман. И гурман во всех отношениях. Посмотри, — я указал на нее пальцем, — какой я себе экземпляр подобрал. Приятно, есть на что поглядеть, а что касается опорочить, то твоя проницательность несокрушима. Так оно и будет на самом деле, есть у меня такая навязчивая идея.

— Кто бы говорил, а? Кто кого подобрал еще? Опорочиватель выискался.

— Ладно, Ира, встреча представителей переговорных групп на конспиративной вилле прошла успешно, события требуют развития. Пошли гулеванить.

— А куда пойдем?

— Можно просто погулять, бесцельно, здесь много чего можно посмотреть, что голова закружится от красоты, а можно и в музей сходить или в кино.

— Ой, пошли в музей, а? Люблю, очень по нраву ходить по музеям и выставкам, любым.

— Решено, твое желание для меня закон. Идем в Русский музей. Без проблем купим билеты и все посмотрим.

От Адмиралтейской прошли по Кирпичному переулку до Тряпочки, так на ленинградском жаргоне называется Институт технологии и дизайна. На Большой морской улице навстречу нам шел парень монгольской внешности. По его загорелому лицу и внешнему виду предполагалось, что он бездомный. Он уверенно двигался в нашем направлении. Поравнявшись с нами, спросил:

— Не подскажете, где здесь поблизости есть хлебный магазин?

Я человек дружелюбный и не чураюсь общения с людьми разных сословий, социального статуса, в том числе и оказавшимися на дне бедолагами, указав рукой направление, объяснил:

— Иди, друг мой, по Мойке туда, до Красного моста, на Гороховую улицу, там от него направо и налево полно магазинов, а на перекрестке Гороховой и набережной Екатерининского канала, сразу за Каменным мостом есть булошная «Фучека», там хлеб-булку продают. Ну давай, беги. Блаженны идущие, ибо дойдут.

Ира в нашем разговоре участия не принимала, более того, отвернулась в сторону и рассматривала архитектуру Тряпочки, а Монгол с прищуром, оценивающе осмотрел меня, как бы вспоминая, где он меня видел раньше, немного опомнившись, сказал:

— Ааа… а у меня и денег-то нет, -хлеба купить.

— Здравствуй, жопа, новый год, — с саркастической иронией ответил я.

— Здравствуйте.

Ответное приветствие развеселило меня. Достал из пакета чебурек, дал его Монголу. Он, поморгав глазами, взял мой подарок, повернулся и пошел. Окликнув его, достал из партмонета стошку, вручил ее Монголу:

— На-ка вот, возьми и это, пригодится шкалик купить.

Монгол взял деньги и, не благодаря, пошел своей дорогой, отнюдь не в сторону хлебного магазина.

«Какой-то странный парень», — подумал я, несмотря на вроде бы внешний вид отрешенного, невозмутимого человека, в его взгляде улавливалось что-то хищное, исподтишка подлое, вероломное, как у воина Субудай Богатура в XIII веке. Невольно представил его как бы в виде немой, черно-белой кинохроники. Он, в узбекском халате с меховой подбивкой, в лисьей шапке с хвостом. В руках небольшой медный щит и кривой китайский меч. Стоит рядом с юртой посреди бескрайней монгольской пустыни Гоби. Степной ветер, треплет полы его халата…

— Так мы без пирожков останемся, — сказала Ира.

— Тебя должен любить не только я за твою стряпню, но и другие джентльмены — это во-первых, а во-вторых, в беде надо идти человеку навстречу, а если не идти, не беда. Тем более что этот Монгол мне не понравился. Ты заметила его взгляд?

Ира промолчала.

По Невскому проспекту дошли до Михайловской улицы, в Михайловском сквере посидели на лавочке, послушали ленинградского гитариста. Виртуозно, очень профессионально исполнял рок-н-рольные композиции популярных на Западе групп.

Выходя из сквера, мысленно поздоровался с памятником Александру Пушкину, и… вот он, помпезный, могучий красавец Господин Русский музей!

Изначально он назывался Русский музей Александра Третьего. Именно Александр III был большим поклонником русской живописи и скульптуры. Собирал свою коллекцию картин для дарения будущему музею, но осуществить задуманное, в силу трагических обстоятельств, не удалось. Был подло убит террористами-революционерами. Воплотил эту мечту в жизнь его сын — Император Николай Второй.

Впоследствии его и всю его семью с детьми, к великой скорби народов России, тоже убили террористы. Расстреляли из револьверов. Трупы залили соляной кислотой и сбросили в заброшенную шахту.

В музее разделись в гардеробе, пакет с едой оставили в ячейке. После покупки билетов прошли к парадной лестнице и приступили к осмотру экспозиций.

Посмотрели выдающиеся шедевры русской живописи: «Взятие снежного городка» и «Покорение Сибири Ермаком Тимофеевичем» Василия Сурикова; «Бурлаки на Волге» и «Садко» Ильи Репина, «Последний день Помпеи» и «Итальянский полдень» Карла Брюллова; «Лунная ночь на Днепре» Архипа Куинджи; «Шестикрылый Серафим» Михаила Врубеля. Особое восхищение произвели картины Ивана Айвазовского.

При осмотре «Девятого вала» («Волна») Ира спросила:

— Ты как думаешь, выживут моряки?

— Не знаю… Волна-то размером с многоэтажный дом. Тысячи тонн гидры… не могу представить благополучный исход...

— А я знаю, выживут.

— Ибо почему? Моряки тебе сами рассказали?

— Нет.

И, кривляя меня, продолжила:

— «Ибо» они мне ничего не рассказывали. Скорее всего, они поведали свою страшную историю о кораблекрушении и гигантском шторме самому Айвазовскому, и он взял ее за основу сюжета будущего полотна. Логично?

— Да…. Вполне. Моряки уцелели, и это радует.

Залы авангардного искусства, можно сказать, не смотрели, а прошли. Было не очень интересно, а то и вовсе глупо.

Новое искусство авангард, по моему мнению, давно уже не новое и авангардом называется с большой натяжкой, по крайней мере это касается солидной части экспозиции Русского музея, которая включает в себя в основном примитивизм и специально отвратительно нарисованные картины. Кляксы, непонятно размытые краски и черные квадраты на холсте, непропорционально, по-детски выписанные фигуры и лица людей, все это — примитивные решения, в которых критики, отрабатывая свое предназначение, ищут скрытое философское начало, а его вовсе нет. Есть вызов здравому смыслу, в основе которого лежит принцип: я малюю, что хочу, а смотреть вам. Народ в массе своей не может воспринимать «Иное видение мира» этих аферистов от искусства. Одним из ярчайших представителей, создателей цельного вагона мазни, названной искусством, является Пабло Пикассо.

Особенно взбесил один экземпляр, в экспозиции Поделок из фарфора и стекла, — фарфоровая суповая тарелка с коммунистическим лозунгом: «Да здравствует гражданская война, самая мирная война в мире!». То есть один имбецил нарисовал этот лозунг, а второй, не хочу говорить кто он, выставил эту циничную ерунду в экспозицию.

Безусловно, авангардизм и модернизм в лучших его проявлениях и традициях есть. Он существует. Есть замечательные художники, которые продвигают художественное искусство вперед, по исполнению, технике, оригинальным композициям, сюжетам, колористике и так далее. В качестве примера мне вспомнился ленинградский художник Иван Славинский. Посещал его художественный салон на Ваське (Васильевский остров). Огромные полотна, техника исполнения космическая до умопомрачения. Смысл? Да…. Куда там бедному Сальвадору Дали до нашего Вани. Все картины сложные… по сюжетам: философские или фантастические романы, на худой конец интересные притчи.

Выйдя из музея, поймал себя на мысли, что не приложил достаточно усидчивости и внимания при осматривании шедевров художественного искусства. Думал о другом и, что греха таить, торопил события. Даже, по-моему, сердце билось немного быстрее, чем положено по медицинским показателям. Ира, наверное, понимала, исподволь чувствовала мою некую нетерпеливость, от чего периодически на ее лице проскальзывала улыбка и ироничное покачивание головой. Мол, знаю, что у тебя на уме, торопунька.

По дороге домой за великолепным Банковским мостом зашли в индийскую лавку. Продавщица, молодая девчонка с пирсингом, была приветлива и участлива в нашем интересе к восточным безделушкам. С охотой объясняла предназначение диковинных предметов. Там я купил Ирине серебряный гарнитур: сережки, кулон и колечко с яшмой, а себе красную в китайском стиле рубаху с широкими рукавами из очень плотной конопляной ткани. Из магазина мы прямиком пошли ко мне на хавиру.

Зайдя в дом, сняли с себя куртки и обувь. Прошли в комнату и тут, не сговариваясь, стали обниматься и целоваться друг с дружкой. Это было похоже на долгожданную встречу близких родственников, бывших в разлуке многие годы. Такая ассоциация показалась мне веселым началом серьезных, глубоких отношений.

Тем не менее обнимания и целование перешли во взаимное раздевание. Ее нагая красота оправдала мои ожидания — «Венера Милосская, только с руками», — подумал я, и по лицу проскочила глупая ухмылочка…

Ира была восхитительна. В любви она оказалась искусницей-соблазнительницей с хорошим практическим опытом и глубокими познаниями. Показалось, что она, знающая толк в любви женщина, во время нашей близости воспринимала меня неким девственным юношей, которому открывала главную тайну женского соблазна и премудрости ласк. Нежность и чувствительность были запредельно хороши.

Еще мне понравился аромат ее тела. Аромат женщины, отдаленно напоминающий запах моря, перемешанный с горькой степной полынью, который поднимался от нее вверх в виде наэлектризованных, радужных шариков. С еле слышным звуком они лопались в воздухе, разметывая слабые искорки аромата вожделенной, властной в любви женщины.

Отдыхая от любовной утехи, я лежал на спине, Ира, прижавшись ко мне всем телом, положила голову на грудь. Прилепленная ко мне нагая красота восхищали меня своей нежностью. Сердце уже успокоилось, стучало где-то там, далеко, за горизонтами небес, отчего овладело впечатление, что покачивает на волнах, будто плаваю по теплому морю на пустынном пляже, далеко за пределами цивилизации, на необитаемом острове с белым песком и пальмами.

Молчали. Каждый думал о своем: я о белом песке на острове, а она о сибирской природе, быть может.

Затем я тихо спросил ее:

— Извините, что к вам обращаемся… Ты есть хочешь? Как насчет дегустации твоих больших жареных пельменей?

Ира молчала, смотрела как бы сквозь меня, в пустоту. Потихоньку освободился от ее головы, встал с дивана, укрыл ее одеялом. Нежно так укрыл, как спящее дорогое дитя. Оделся в домашнее. Взял в шкафу свою футболку и семейные трусы-шорты, мужские тапки:

— Вот тебе, Ирунчик, одежда. Как полежишь, отдохнешь, одевайся и иди на кухню. Я пошел накрывать на стол.

Ира молчала… смотрела в сторону.

— Эй, красавица, ты на что-то обиделась? Не злись на меня, пожалуйста, я тебя очень люблю.

Молчала задумчиво.

Выйдя на кухню, налил себе большую рюмку коньяка, выпил в пару глотков. Стал накрывать на стол. От коньяка захорошело. «Надо вторую, за родителей», — мелькнула в голове крамольная мысль. Налил, хлопнул, по телу пошло тепло. Вот это я понимаю, результат…

Когда кухонный столик был накрыт и на кухне стоял аромат от разогретых блюд, в проеме двери появилась Ира. В экстравагантном наряде — мужских трусах и футболке «Русская рыбалка»:

— Господи Боже мой, красота-то какая! Дивное чудо в перьях. Куда эти кутюрье смотрят? Вот оно, смелое решение. Вот образец громкого заявления в искусстве моды! Как говорится: «Вот гвоздь, вот подкова, раз-два и готово!» Великолепно выглядишь. Мне нравится. Особенно мужские трусы тебе к лицу.

— А я уже посмотрела на себя в зеркало, первый раз в жизни так весело выгляжу, но карнавал должен продолжаться, — как ни в чем не бывало, широко улыбаясь, проворковала Ира.

— Карнавал и праздничный ужин при свете электрической лампы. Сейчас я тебе вино открою.

— Ой, если можно, вина не открывай, мы, сибиряки, в нем мало чего понимаем, водку пить привыкшие.

— А… у меня коньяк, ладно, сейчас водки принесу.

— Не, не надо… Коньяк нормально.

Расположившись поудобнее за кухонным столом, смотрели друг на дружку, выжидая момент начала ужина. Мне хотелось, чтобы Ира напилась сегодня пьяная, может, таким образом ее напряжение сойдет на нет, настроение улучшится и будет о чем поболтать.

Наконец, я прервал молчание, налил по полной, поднял свой бокал:

— Ну, со свиданьицем!

— Взаимно.

Засунула в рюмку самый кончик указательного пальца и уже с пальца тихонько стряхнула пару капель коньяка на скатерть.

— Это что, проверка на яд? — спросил я.

— Да нет, это у нас в Сибири такой обычай, который мы переняли у сибирских аборигенов. Это как бы говорит о том, что за столом находятся не только люди, но и духи их предков и родственников.

— А я уж, грешным делом, подумал о твоем подозрении, что я тебе, типа, в коньяк цианюги подмешал. Ладно, со свиданьицем.

Выпили. Коньяк мягко обжигал глотку. Оба вздохнули облегченно.

— Закусывай, козленок, все с пылу, с жару. Вот курочка, салат, чебуреки, сало, острые перцы, огурцы. Сало и огурцы на Сенном рынке взял. Люблю коньяк с соленым огурцом. Многим лимон подавай, а мне огурец, такой ядреный, ароматный, из бочки.

— За огурцы и за сало тебе отдельное спасибо. Это моя любимая закуска, — хрумкая, сказала Ирина.

В этот вечер мы долго сидели за столом, ели мало, в основном на коньяк налегали. Коньяк великолепно сочетался с разговорами. Ира в этот ужин много чего нарассказывала о себе и своей жизни. В память врезался рассказ о ее взаимоотношениях с мужем Константином и другом Леопольдом.

Был у нее любовник Леопольд. Постарше на десяток лет, в хорошей спортивной форме. Местный бизнесмен, который, по совокупности признаков, выявленных Ириной, владел артелью на золотом прииске. Не из блатных и не из бандитов. О своих делах никогда ничего не говорил. Отшучивался, мол, не хочет удачу сглазить, зато много увлекательных историй поведал о своей службе в армии и о босоногом детстве.

Дружила она с ним не из-за его обеспеченного материального положения, никаких меркантильных соображений по поводу любовника не вынашивала. Ей только лишь был нужен сильный, уверенный в себе, отзывчивый мужик. Характеризовала его как доброго, интеллигентного, влюбленного в нее дядьку.

Встречались несколько лет, но совсем не часто: иногда среди недели в короткую — в тайной квартире Леопольда, иногда на выходных, в длинную — на его даче. Один раз вместе ездили в Пицунду на десять дней. Жили в дорогом отеле у моря. Если Ира оставалась на ночь или на больший срок, то заранее иль по телефону предупреждала мужа, что будет у Леопольда, чтобы не волновался.

Костя обо всем знал и не возражал против знакомства своей жены с чужим мужчиной. Более того, со временем у него появился своеобразный психический комплекс, можно сказать психо-маниакальный ритуал, посвященный любовным отношениям жены на стороне.

Однажды, когда Ира приехала домой от Леопольда, Костя, как и всегда, был показательно учтив, приветлив и заботлив.

Прошла на кухню, села за столик чаю попить. А Костя взял из платяного шкафа тонкий длинный шарф, обмотал вокруг шеи один раз, зашел на кухню. Немного постоял в замешательстве, сел напротив, смотрел на нее. Ира, жуя бутерброд с ветчиной и сыром, прихлебывала чай.

— Расскажиии.

— Чего ты вырядился в шарфик? Что тебе рассказать, зайчик?

— Кааак, каак этооо былооо.

— Чего было?

— Чего ты вытворяла с Леопольдом и как это все… В подробностях.

Вкрадчивый, немигающий взгляд Кости сверлил насквозь. Ира подумала и сказала:

— Ну ладно… — решила, что все-таки когда-то надо внести ясность во всех этих запутанных отношениях, будь что будет, поделюсь впечатлениями.

Рассказывала о любовных похождениях с Леопольдом подробно, без бахвальства, как это иногда делают мужики, а по-женски, только без лирики, сверкающей Амурами, Единорогами и белыми конями. Обстоятельно. Перебирала в памяти события и воспроизводила их.

По ходу ее изложения Константином неистовство овладела чрезвычайная возбудимость. Закатив глаза, взялся руками за концы шарфика, натянул их, лицо побагровело:

— Я протестую, свинья, протест… табу… табуууу, вот свиньяааа, — хрипел Костя.

Ира остановилась.

— Дальше… дальше продолжай!

Иру обуял ужас… Она посмотрела на кухонный нож, что лежал на столе, подумала, вот и все: сейчас он меня зарежет, а потом заметет следы, сбежит в тайгу, к эвенкам и будет до конца дней своих жить в зимовке, рыбу ловить да золото мыть, и никакая милиция его не найдет. Никогда.

— Пожалуйста… Я тебя прошууууу…

— Ладно, ладно, — сказала она и, немного успокоившись, продолжала описывать в красках историю своих порочных похождений, а Костя, увлеченный своим нежданно появившимся синдромом, не унимался, сдавливал горло и громко шептал: «Свинья, я протестую, свиньяааа».

Слова «протестую», «свинья» и другие выражения, по глубокому убеждению Ирины, к ней не относились. Ни к ней, ни к Леопольду. Она была уверена в этом.

Затем, как ни в чем не бывало, Костя встал из-за стола, снял шарф и пошел в спальню. Долго, упершись лицом в подушку, лежал на диване, создавая впечатление самоудушения. Эта практика продолжалась вплоть до гибели Леопольда…

Смерть произошла неожиданно. В один из дней Ира вышла из квартиры Леопольда. Спускаясь по лестнице, столкнулась с двумя мужчинами, которые поднимались наверх. Они были в блестящих кожаных куртках, в черных водолазках и черных джинсах. На головах зимние бейсболки черного цвета. Лица… отвратительные, пугающие, хищные, с мощными надбровными дугами, как бы неандерталы, только выбритые.

В мозгу промелькнула тревожная мысль, но отогнала ее от себя. В хорошем, приподнятом настроении вышла из парадной, направилась по своим делам. На углу дома в машине ее ждал Константин, чтобы отвезти.

По дороге зазвонил телефон. Взяла трубку, звонок от Леопольда, нажала кнопку «ответить». В динамике телефона послышалась какая-то возня, а потом звук, похожий на падение телефона. Сигнал прервался. Самоуспокаивая себя, подумала, что Лео набрал ее номер по ошибке. Перезванивать не стала.

Через некоторое время по местной телепрограмме в криминальных новостях прошел сюжет о зверском убийстве местного бизнесмена, им оказался Леопольд.

В квартире две ночи подряд громко работал телевизор мешал отдыхать. Соседи звонили в дверь, громко стучали, никто не отвечал. Предположив, что произошел несчастный случай, вызвали полицию. Полиция вызвала МЧС. Дверь взломали, вошли в квартиру, выключили телевизор. В зале находился труп Леопольда. Руки и ноги были примотаны скотчем к стулу, его рот также был крепко перетянут скотчем. Живот вспорот вместе с футболкой. Из раны свисали успевшие заветриться за двое суток кишки. В луже запекшейся крови валялся разбитый телефон Леопольда. Убийц по горячим следам найти не удалось.

Ира поняла, что Леопольд именно во время нападения убийц пытался ей позвонить, когда она от него ехала с мужем на машине.

Убийство друга потрясло ее до глубины души. Плакала навзрыд. Грустила. Она даже и подозревать не могла, что Леопольду грозит опасность. Он никогда ей о своих делах и проблемах ничего не рассказывал. Хотела было пойти в полицию и все рассказать, но потом подумала, что там сами разберутся. «Вызовут — дам показания; не вызовут — не надо, значит». Не вызвали.

Через некоторое время по городу поползли слухи, мол, из-за бабы бизнесмена-то порешили. Муж выследил и резанул. А бабу кончать не стал, пощадил. Сбежал, куды глаза глядят. Ищут его.

После смерти Леопольда Константин замкнулся в себе, мало общался, а потом и вовсе увлекся мистикой, все вечера и выходные безвылазно сидел в интернете, в каком-то оккультном сообществе, изучал практики спиритизма. Потом и вовсе засобирался в туристическую экспедицию на Северный Урал, на Плато Путорана. По его уверению, именно в том месте можно включиться в прямую связь с космосом и через это постичь тайные магические практики.

Еще рассказала, что однажды на рынке увидела неандерталов, которых в день убийства Леопольда встретила в его парадной. Чуть не обмочилась… со страху-то. Неандерталы с суровыми лицами на ходу жрали беляши и зырили по сторонам. Их засаленные от беляшей зловещие морды производили страх на окружающих. Поравнявшись с Ириной, не обратили на нее внимания. Пошли дальше своей дорогой.

Ира выдохнула, находясь в нервном, практически полуобморочном состоянии, ускоренным шагом пошла домой. Дома, выдохнув второй раз, отыскала номер телефона и созвонилась с питерской организацией, которая предоставляла ей место начальника бюро. Договорилась о скором переезде в Петербург.

Гибель друга, Костины «завихрения», работа и прочие неурядицы принуждали Иру бросить родные места и постараться забыть все плохое. Встреча неандерталов послужила убедительным мотивом в принятии тяжелого и одновременно легкого решения… Решения бежать от всего…

После звонка в Питер подошла к Константину, чмокнула его в щеку и сказала:

— Зайчик, отпросись на завтра на часок с работы, нам нужно в ЗАГС съездить. Заявление подать.

Константин, интуитивно поняв, что за заявление надо подавать, часто заморгал, его подбородок начал подрагивать. Он встал из-за стола, глубоко вздохнул, сказал: