Записки эмигранта

— Тут с Украиной всегда было сложнее. Где-то лет 8 назад здесь довольно активно праздновали День Победы. Приезжал российский консул всегда, привозил какие-то медали, грамоты, поздравления. От Украины никогда, ничего не было. Кстати, 12 числа в 3 часа дня, в Peretz Centre, будет большой концерт, приходите, обязательно…

— Уходит время и все меньше молодых людей участвуют в этих мероприятиях, — продолжил редактор. — Я помню, у нас в Свердловске была столовая, и там вне очереди обслуживались старые большевики, ветераны гражданской войны. Мы ходили туда, хоть и не всегда это было удобно. Хлеб и чай с сахаром был бесплатно, и для студента это было хорошо. Бабушки готовили вкусные супы. Мы смотрели на все это с умилением и пониманием, но даже для нас это было уже черт знает когда. А сейчас кто и что помнит о том времени? И о той войне знает все меньше людей. А ведь сколько погибло народа!..

Немного о детях эмигрантов первой волны

— А вообще, мы проводим разные вещи. В прошлом году я с приятелем поставили в монастыре крест, большой, метра 4, в честь 200-летия победы над Наполеоном. А другие ребята сделали памятник: возвели большую стелу на аллее в честь погибших сербов.

— А где здесь монастырь?

— В Мишине, за городом, примерно в двух часах езды.

— А кому пришла в голову мысль поставить крест?

— Был такой дедушка, Георгий Патрикеев. Он недавно ушел из жизни. Это была его идея. Он как-то сказал: «Надо поставить крест»! Вот мы и поставили в августе прошлого года, как раз к 200-летию. Но решено это было еще три года назад. Сначала думали, где поставить…Власти надо просить, что-то говорить, объяснять, инициативную группу собирать. Потом подумали, подумали и с приятелем сделали все вдвоем. Я больше организатор, а он рукастый... Постоянно выезжает на Севера. Он безлошадный. У него ничего нет, ни машины, ни дома.

— А жена, дети есть?

— Жены нет, а дети есть. Он – потрясающий мен, фактурный, женщины его сразу чувствуют…Он строит лодку и живет там, и живет так, что к нему все тянутся. Его трудно найти, но кому надо, находят.

Мы там много чего делали. К 100-летию японской войны…Джордж Патрикеев был замечательный человек. Имел большую библиотеку по истории русской культуры. Никакого образования он не получил, но был жуткий книгочей и собирал много вещей. У него потрясающая библиотека, и он очень уважительно относился к тем войнам. Для него очень важны были войны 1812г, потом 1905г, первая мировая. Ко всем этим юбилейным датам мы делали в монастыре выставки из его материалов. К революционным войнам он никакого отношения не имел и не интересовался ими, поскольку вырос и жил в Китае, и в России никогда не был.

— По-моему, в последнем номере газеты есть небольшой некролог! А где его библиотека теперь?

— Да, это я писал. Он завещал ее монастырю. В последние годы он много общался с монастырем, был очень набожным человеком, и все им отдал. Это его право, но я думаю, что библиотеку растащут. У него не было детей и…Вот такое поколение уходит. Пообщаешься, наметишь какие-то встречи, а человек ушел. И так, часто...

— Вот… сноха генерала Хорвата, который был правителем России, назначен Колчаком. Жена у него была, Камилла Бенуа, дочь Альберта Бенуа. Она и сын умерли здесь. Вот лежит атлас 1914 г, с его стола. Я общался со снохой. Мы с ней встречались, договаривались о новой встрече, а потом позвонил, а ее уже нет. Такие люди были интересные… Остаются еще люди…дети, но и они тоже уже уходят.

Когда редактор назвал фамилию Бенуа, я внутренне встрепенулся. Сам того не зная, собеседник коснулся саднящей раны: лет 20 назад мне не удалось приобрести «Мои воспоминания» в любимой серии «Литературные памятники», и потому о знаменитой семье я имел самое общее представление. Фамилия же Хорват не говорила мне вообще ничего. – Надо обязательно заглянуть в Интернет, – подумал и спросил:

— А как же можно сохранить эту память?

— Ой, это очень трудно. Для этого я организую музей иммиграции, Вы видели…

— Видел. Потому и спросил насчет библиотеки, полагая, что м.б. туда пойдет. Ведь музей еще в стадии становления!?

— Ну да. Это же я делаю. Вот видите, здесь много чего есть и, конечно, бардак.

— Да, я сначала даже немного удивился, но теперь понимаю. – И, обращаясь к жене, - Вот видишь, куда мы попали. – К собеседнику, - Этот атлас, думаю, тоже экспонат будущего музея! Кстати, у меня есть календарь 1914года, но он лилипут по сравнению с Вашим (и я развел пальцы, обозначая размер).

— Да. Но родственники остались. У них есть какие-то книги воспоминаний, еще что-то. И мемуары, и Бомарше, и 2000 рисунков Камиллы, и чего там только нет. Но они практически не говорят по-русски.

— И что просто так лежат в коробках?

— Да. Акварель, она ведь обваливается. Вот они и стоят в зашитых коробках уже лет 40. Да какой 40, если она их в 900-х годах писала. Она тут умерла. Приехала после войны, в 1948г., когда китайцы выжили всех русских…

— А Вы не можете организовать какую-нибудь выставку?

— Они сами хотели и обещали помощь, если помещу в музей. Но они боятся, и меня тоже …Лет 20 назад они делали оценку, куда-то возили, и им сделали оценку, какие-то большие тысячи... Многие картины ушли. Много ушло у снохи генерала. Приезжали из фонда Бенуа, что-то увезли, вроде бы, в Петергоф…

— Ну, там же музей А. Бенуа. Заплатили, наверное?

— Нет, не заплатили. Непонятно, туда или не туда увезли. Она говорила – Ну как же так…

— Так надо было написать Путину письмо. Пусть бы он пригласил в качестве почетной гостьи…— зачем-то ляпнул.

— Да. А ведь еще много родственников, в Лондоне, еще где-то. И, как и наши, канадские, понимают, что сидят на каком-то богатстве. Но отдать не хотят, подарить не хотят. Они и сами не знают, чего хотят. Да нет, пожалуй, знают – хотят денег. Я с ними общался много времени, а потом, как-то так, все ушло в песок…боятся. Я с ними уже давно, с год, не говорил.

— Ну, поедете, возьмите меня с собой, я обычно вызываю доверие, особенно у женщин – улыбнулся.

— Да. Вот так и получается. Хорошо хоть это удалось купить (показывает на атлас).

— Какая масса там еще вещей, которые можно было бы сделать интересными и доступными для всех! Особенно сейчас, для России – вздохнул гость.

— Да, конечно. Там очень многие вещи связаны с Китаем. Он был руководителем КВЖД. Для РЖД, например, сколько интересного. Да и для Китая, даже. Я целый сундук видел, смогли вывезти. Там всякие фотографии, грамоты, дипломы, поздравления…Какие-то картины ушли, говорят, что из лучших. Кто-то приезжал, забирал что-то. Фонд А.Бенуа не интересуется. Там есть хорошие картины, акварели. Жаль, что Ольга умерла. Этой женщине, я думал, лет 50 с чем-то. Оказалось, хорошо за 80. Потрясающая женщина (с улыбкой восхищения) – и красоты… И рассказывала всякие интересные истории. Встретил ее корнет. Ей было 12 лет, и он ждал, когда ей исполнится 18. Прожили 66 лет 66 дней…

Мистика какая-то. И зачем тут Иоанн Богослов со своим почти «числом зверя»? – подумал, но, с улыбкой глядя на жену, сказал совсем другое:

— Ну, нам уже немножко осталось, мы недавно отпраздновали золотую свадьбу.

— Очень хорошо. Мои родители вместе уже 57 лет.

— Они здесь, там? – тут же отреагировала Наташа.

— Там. Вот так и живем. Чем-то занимаемся, ковыряемся. Иногда хочется все бросить, если честно. Большие проблемы с музеем. Нужно ходить, просить, а я просить не умею, и не хочу.

— Мне это очень понятно, потому как у меня есть приятель, который собрал изумительную коллекцию живописи 20-30-40-х, 50-х годов: Петров-Водкин, Альтман, Серебрякова, Лентулов, Тышлер, Машков,… да кого там только нет! Он уже который год бьется над созданием музея частных коллекций в Харькове. Я считаю, что его собрание мирового уровня, и уже принято решение, и уже на бумаге музей существует, но…помещение…

— Да…Сейчас с помещением очень тяжело. Я думал, здесь будет проще, но…— вздохнул он.

— Ну, хорошо. Алексей, чем я могу быть Вам полезен? Какие темы Вас интересуют? Я уже сеньор, ничем не занимаюсь, время есть.

— Мне трудно сказать. Думаю, что лучше всего у человека получается то, что его привлекает. Например, история.

— Ну, это — «мое». А если дать у Вас в газете рубрику по Истории России, например, Соловьева?!

— Тоже интересно.

— Почему сказал так. Уезжая сюда, я наткнулся на свой реферат, который начал писать, как только у меня появилась эта История. Причем совершенно без всяких мыслей о том, что он пригодится когда-нибудь. А было это, страшно сказать, полвека назад. Тогда я не дочитал 3 книжки. Сейчас заканчиваю последнюю, там же 15 книг, и в этом конспекте уже набралось страниц 70. Почему бы не освежить в памяти людей Историю России, чем плохо?!

— Конечно, неплохо. Я вот собирался кое-что взять у Витте. Считаю его выдающейся личностью России за последние 100 лет.

— Но, вероятно, его записки сильно политизированы!?

— Да. Но он писал портреты тех людей, с кем работал. И это люди известные. Я хочу написать про Блаватскую, он был ее троюродным братом. Но все никак не могу к этому подойти.

Театр у микрофона

— В последнее время я стал уходить в какие-то audio вещи, ближе к Интернету, — продолжал он. — Начал записывать что-то из старых книг. История культуры мне близка. Это одна из тем, которые я хотел бы отразить в газете. Да. История культуры! Уверен – это интересно. Понятно, что это должны быть какие-то небольшие заметочки, но они должны быть интересными и содержательными. Я сам записываю…Вот такую штучку, послушайте, для примера, если есть время. — И он нажал на кнопку ноутбука: «Струве. Капитан Арифеев. Моей дочке Катеньке, посвящается…».

Это было здорово! Класс! Я сразу вспомнил те далекие, послевоенные годы, когда я, еще Глебка, сидел у репродуктора и, затаив дыхание, слушал в любимой рубрике «Театр у микрофона» сначала разные сказки, потом рассказы, выдержки из повестей, романов. А потом…До сих пор звучит в ушах пробирающее до самого нутра своим бессилием добра москвинское «Я путаюсь – я правду от неправды не отличу! Аринушка моя, …». Было это уже где-то году в 1966, когда, будучи в ранге начинающего младшего научного сотрудника, в командировке в Железногорске, на КМА, я случайно оказался у включенного приемника, во время трансляции знаменитого спектакля МХАТа. Коронная роль И.М. Москвина – царь Федор Иоаннович, Ершов – Борис Годунов.

Алексей читал своим приятным бархатистым баритоном, в лицах, и его голос очень удачно сливался со свиридовской «Метелью», тем паче, что в рассказе речь шла о реакции капитан-исправника уездного городка Шадринска, знавшего все стихи Пушкина наизусть, на известие о дуэли и смерти поэта.

Я едва сдержался, чтобы не зааплодировать.

— Три вопроса? Первый — откуда материал? Второй – ну что, Катенька внимала? Ей сколько, лет 5?

— Да, слушала с удовольствием. Ей 9. Я пишу не столько для того, чтобы она слушала сейчас, а чтобы память оставить. Вот этот отрывок нашел в лекциях 1947г, какого-то профессора; что-то перебирал…

— И чего – то добавил, нафантазировал немного?...

— Ни слова. Это же Струве. Зачем! Я это делаю для себя, мне это нравится, мне это близко.

— Понятно. Это же самое главное в жизни – делать что-то для души.

— Вот, например, Некрасов. Он нам известен как поэт, но он же писатель потрясающий! У него такие вещи! Такой язык! Есть у него «Достопримечательные письма». Как написаны! Вот послушайте, минуту… -и включил. Я услышал то же посвящение, и вдруг…— голос влюбленного Акакия Акакиевича, пишущего письмо даме сердца. Это продолжалось не больше минуты, но стало очевидно, что редактор не оговорился, когда сказал, что занимался театром: голосом своим он владел великолепно и знал его возможности.

— Ну, Вы —Аартист! — не удержался гость.

Однако пора было прощаться.

Редактор вдруг засуетился, полез в кошелек, и протянул мне $25. Я, настроенный на другую волну, сначала отказался. Потом, заглянул в себя – никакой неловкости. Взял. Сунул в нагрудный карман новой куртки.

Смотри, не посей вместе с проездным билетом. До сих пор за свои литературные труды платил ты. Это — твой первый авторский гонорар. Браво! Потому его надо пропить, сам Бог велел.

На выходе взял свежий номер газеты и, с особым удовольствием — несколько неожиданных георгиевских ленточек.

— Всего доброго. Мы пошли за чаем. Завтра Большой День.

— Это святое. Можно и водки выпить.

— Так об том и речь. С Днем Победы!

Инна Владимировна.! Как обещал – небольшой отчет о праздновании Дня Победы здесь, в славном городе Ванкувер. Все очень похоже на нашу, плохо финансируемую самодеятельность. А потому коротко, сухо, но точно.

12 мая. Peretz Centre - еврейский центр, где наиболее часто собирается русскоязычная иммиграция. В небольшом фойе прикалывают небольшие георгиевские ленточки (у нас уже были свои). В зале 250 - 300 человек. Евреи, русские, украинцы. Сегодня здесь - все русские! Большинство - старики, но есть и средний возраст, и дети. В программе "Большого сводного концерта, посвященного 9 Мая" знаменитые песни о войне, предваряемые фрагментами настоящих фронтовых писем. Исполнители - сплошь энтузиасты из иммигрантов.

Настроение у народа приподнятое. Подпевают, прихлопывают, радуются от души, но… возраст чувствуется. Видно, что этот День - настоящий праздник для людей. И неважно, что исполнитель "Темной ночи" выперся на сцену в голубом берете десантника и жилетке еврея-сапожника (портного), подпевает ему дочка, Ривка, а аккомпанирует им донья Римма.

«День Победы» пели все, стоя. И у некоторых в глазах стояли слезы.

В этот день по местному календарю отмечался mоther's day, и шел дождь.

P

.

S

.

Четыре Камиллы и один Хорват

Вернувшись домой, я не мог не поинтересоваться новыми для себя именами. И неожиданно «увяз» в них. Это оказались настолько интересные люди и судьбы, что не сказать о них хоть что-то, я уже был не в состоянии. Случайно ли, нет, но на первый план вышли женщины с именем Камилла, которое, что поразительно, передавалось из поколение в поколение. Хотелось показать их максимально живыми. Но, листая страницы Интернета, понял, что ничего лучше свидетельств их современников нет. И потому отказался от личного участия и выбрал, все больше, высказывания родс твенников, близких друзей, коллег.

Та эпоха богата удивительными женщинами. Это были либо просто прекрасные матери и жены, либо — сами знаменитости.

Камилла – греческое имя, означающее «девушка из знатной семьи». Римляне давали его дочерям, которых собирались посвятить служению богам. Если стать на эту, последнюю, точку зрения, то все четыре Камиллы из семьи Бенуа, где это имя стало наследственным, попали прямо по назначению.

Камилла Альбертовна Кавос-Бенуа (1828 - 1891). Внучка итальянца, одним из имен которого было Камилло, композитора, дирижера, много сделавшего для России, женатого на оперной певице Камилле Бальони; дочь Альберта Катериновича Кавоса, знаменитого архитектора, автора Мариинского театра. Камилла познакомилась с Николаем Бенуа на балу у живописца Федора Антоновича Бруни, автора знаменитого «Медного змия». Она только, только закончила Смольный ин-тут и начала выезжать. Однако не любила больших собраний и сборищ. И уже через несколько недель приняла предложение Николая, а еще через несколько месяцев, 15 сентября 1848 г., они поженились. Родила ему девятерых детей (кстати, в семье отца Николая, Луи Жюля Бенуа, метрдотеля императрицы Марии Федоровны, было рождено 18 детей).

А теперь слово младшему сыну, Александру:

«Подходя к десяти годам, я стал сознавать, что я обожаю свою мать (до этого как бы полное слияние, а отец - как отдельный человек), что она мне дороже всего на свете и она меня понимает лучше, чем кто-либо. Это не значит, чтоб между мной и ею не случалось споров или чтоб я частенько не огорчал ее или на нее не обижался. Надо сознаться, что свою тогдашнюю репутацию «невозможного и несносного мальчишки» я вполне заслуживал. Но как раз мамочка всему этому моему своеволию оказывала полное доверие, оно ее не пугало, и даже когда она меня бранила и упрекала, я явственно различал под сердитыми (столь ей не свойственными) тонами не только ее безграничную нежность, но именно и это ко мне доверие. Она не сомневалась, что все со временем обойдется, и может быть именно благодаря ее доверию оно и обошлось.

Она была настоящей музой моего отца и всего нашего дома. Одна ее манера думать и излагать свои мысли, ее чуткая правдивость, ее глубокое понимание других (понять - простить, была одной из ее постоянных поговорок), ее терпимость, ее беспредельная доброта, заставлявшая ее всегда и во всем жертвовать собой и совершенно отрешаться от каких бы то ни было личных утех, - все это вместе производило то, что она как-то вся светилась изнутри. Она представляла собой удивительно цельную и на редкость выдержанную человеческую личность.

Иногда мне казалось, что ее печалит ее собственная неспособность разделять художественные эмоции окружающих, тогда как «излияния художественных чувств» были в нашем доме чем-то обыденным. Мне становилось жаль ее, когда она признавалась, что «ничего не видит там, где я видел чуть ли не отверстые небеса». Однако, быть может, именно то, что она была «бездарна на художественные переживания», способствовало тому, что она была такой «чудесной женщиной». Будь в ней больше какого-либо эстетического начала - я убежден, это нарушило бы ее моральный облик. В ней, маловерующей, не понимавшей фантазии, поэзии, религии и церкви, все же светилась несомненная благодать божия.

Разумеется, это была в ней благодать «человеческой личности», человечность, воплощение нового гуманизма, что Пушкин запечатлел в Татьяне Лариной и что у Тургенева обрело тип «тургеневских барышень».

Прочитав эти строки, я подумал, что поздно родился и что, будь в области мемуаристики какая-нибудь медаль или премия, и будь моя воля, обязательно отдал бы ее Александру Бенуа за его «Воспоминания». Как написано! Какой великолепный слог! Какой диапазон! Какая память!

Камилла Николаевна Бенуа-Эдвардс (1849 - ?)

И снова слово А. Бенуа, младшему брату.

«Переходя к отдельным членам нашей семьи, я начну по старшинству — с моей сестры Камиллы Николаевны, которой, как я упомянул, был 21 год, когда я родился, и которая в 1875 г. покинула родительский дом, выйдя замуж за Матвея Яковлевича Эдвардса. В совершенно раннем детстве я ей, не отличавшейся красотой, с лицом, чуть тронутым оспой, тихой, почти безмолвной, предпочитал сестру Екатерину — веселую и очень хорошенькую, стройную, “розовую” Катю. Впоследствии же я сумел по-должному оценить всю прелесть, всю мудрость сердца, весь “абсолют доброты” и даже полное самоотречение и самопожертвование “Камиши”, и эта моя оценка приняла в конце концов форму известного обожания. Если кого я в нашей семье после матери и отца действительно обожал, так это именно ее, и если после смерти мамы мне действительно кто-либо давал иллюзию, что она все еще со мной, так это именно Камиша. Но только в маме было гораздо больше духовной крепости, того дара, который Гете называет “des Lebens ernstes F?hren” [Серьезное отношение к жизни (нем.).], в Камише же доминировала венецианская, часто граничившая с пассивностью indolence [Вялость (франц.).] и какая-то безграничная покорность обстоятельствам. Она как-то не совсем справлялась с трудностями жизни и не была способна влиять на близких людей так, как наша мать.

Свою Camille-darling, свою нежную и хрупкую подругу жизни “вполне оценил” и ее муж Матью Эдвардс — громадного роста, типичнейший “бритт”, появившийся на нашем горизонте в 1874 г. в качестве преподавателя английского языка. Он сразу влюбился в свою ученицу и нашел с ее стороны полный (хотя едва ли в пылких формах выразившийся) ответ. Выход замуж барышни нашего круга за гувернера едва ли можно было считать выгодной партией, и несомненно родители мои призадумались, когда Камиша спросила их согласия. Но “Матью” так быстро, так верно завоевал симпатии и их и всех прочих членов семьи, что колебания эти продолжались недолго, чему способствовало то, что по наведении справок на родине Матью оказалось, что этот молодой человек принадлежит если и не к очень зажиточной, то все же к весьма уважаемой семье. Да и в гувернеры-то он попал случайно, приехав в Петербург искать счастья и заработка вообще и не зная наперед, куда приложить свои силы. Преподавательская деятельность не была ему вовсе по вкусу, вследствие чего при первой же оказии (оказией оказался его брак, и событие это произошло необычайно скоро после его приезда в русскую столицу) он навсегда бросил педагогию, отдавшись всецело таким делам, которые ему лежали ближе к сердцу. Ближе сердцу Мэтью были «дела» – все равно какие, в какой области, лишь бы это были дела честные, но и доходные, сулившие быстрые, блестящие прибыли.

Известная склонность к поэтичности сказывалась еще в том, что он любил дремать у камина, слушая старые английские романсы, которые ему играла на их расстроенном пианино Камиша. К художественному творчеству членов той семьи, в которую он вступил, он относился совершенно безразлично, в театр ездил только тогда, когда его туда “насильно” тащили, выставки и концерты его не интересовали. Меньше всего его интересовал декорум личной жизни, что, в связи с беспечностью Камишеньки, накладывало на их домашний быт отпечаток “богемы”. Те, кто пытались оправдать неряшливость и даже некоторую неопрятность, царившие в их доме на Кушелевке, многочисленной семьей, добрая половина которой находилась в состоянии беспомощных беби, — были неправы. Мне известны дома, в которых маленьких ребят еще больше, но в которых все содержится в порядке и в которых жизнь протекает в формах известного изящества. Да и средства Эдвардсов позволяли им вполне пользоваться нужным количеством нянек и бонн, чтоб не оставлять детей без присмотра. Но таков был именно стиль их дома и, как ни странно, безалаберность составляла и своеобразный шарм его. Лет до двенадцати мне нигде так приятно не было гостить, как именно у Эдвардсов, и это не только потому, что я у них объедался самыми сочными ростбифами и самыми вкусными пирогами (Камишенька усвоила себе все тайны английской национальной кулинарии), но и потому, что весь этот быт и именно эта их простота, этот своеобразный уют в беспорядке (одно то, что кошки и собаки как-то распоряжались домом на равных правах с хозяевами) — все это казалось мне после сравнительной чинности нашего дома чем-то даже завидным. И до чего были распущены дети Камиши и Мата. До чего шумно и бурно выражалась их радость жизни в просторных комнатах их прелестного, построенного по чертежам моего отца дома на Кушелевке. Сколько портилось и ломалось вещей, и до чего все же эти их дети были добрые и милые дети, до чего мне, предводителю этой шайки разбойников, было с ними весело.

Камишенька через три года после его смерти эмигрировала и кончила жизнь в Англии в большой бедности»...

Камилла Матвеевна Эдвардс-Таманян (1885-1965)

Дочь четы Эдвардсов, для домашних - Мизя, в 1908г. вышла замуж за Александра Таманяна, крупного русского зодчего (дом кн. Щербатова на Новинском бульваре в Москве) и основоположника новой армянской архитекторы (ему принадлежат проекты Дома правительства и Оперного театра, украшающих Ереван). Родила ему четверых детей, и всегда была верным другом и опорой.

Камилла Альбертовна Бенуа-Хорват (1878 – 1953?).

Младшая дочь художника Альберта Николаевича Бенуа и Марии Карловны Кинд.

Здесь пришлось остановиться в раздумье, поскольку об этих родителях нужно и можно говорить долго и обстоятельно. Но я не позволил себе отклониться от темы.

Несмотря на определенные усилия, мне не удалось найти историю знакомства Камиллы и Дмитрия Хорвата, и потому я вынужден был ограничиться общими сведениями.

Получила домашнее образование, была одинаково одаренной в изобразительном искусстве, музыке и литературе. Вышла замуж за Дмитрия Леонидовича Хорвата, и с 1903г, когда он был назначен управляющим КВЖД, жила в Харбине и Пекине (с 1920).

Как художник проявила себя более всего в акварельной живописи. В 1912 стала инициатором и первым председателем Харбинского художественного общества. Принимала участие с акварельными работами в Техническо-промышленной и художественной выставке в Харбине (1921). В 1930-е устроила несколько персональных выставок в Шанхае. В 1933 участвовала в благотворительной выставке русских художников-эмигрантов в здании театра “Париж”.