Колобок, или приключения прохиндеев в России.

В начале девяностых годов в России почти не было современных, мощных машин. Или были большой редкостью. В джипе не ожидали, что у нас двигатель мощнее обычного. Тысяча пятьсот кубиков, вместо тысячи трёхсот —это не мало, прибавка в двести кубиков, коробка пятиступенчатая—ещё один плюс. Такая продвинутая «жига» редкостью была. Загрузка около шести сотен килограммов давала себя знать—хорошо прижимала к дороге, обеспечивая сцепление.

Вот он, поворот, не снижая скорости чудом в него вписались. Чуть-чуть и мы в кювете, по крышу в снегу. Вывезла, родимая! Не зря с ней нянчился Серёга.

Погоне повезло меньше. Улетела их машина в снежную кювет по самый капот, повалилась на бок и глубоко зарылась в снег. Кажется, пассажиры радоваться должны, живы остались. И слава Богу что у меня настоящего ствола нет. Пристрелил бы их к Бене и бениной матери. Оставлять живыми их было грешно, но бодливой корове Бог рогов не дал, это про меня. Путь живут, раз пистолеты у нас только газовые.

Долго разглядывать страдальцев мы не стали и поехали в город. Мы не любопытные, у нас дела ещё есть. Есть у нас свои маленькие радости, которыми делиться не ни с кем не желаем и не будем, самим мало.

Тут в голову мне пришла шальная мысль.

-Серёга, стой!—крикнул я очень громко.

-Что случилось?—остановив машину удивлённо спросил Серёга.

-Документы забыл!—вдохновенно и убедительно врал я в глаза Сергею.

-Какие документы? Откуда документы?

-Удостоверяющие личность документы!—продолжал я.

-Где ты их оставил? В кафе?—Серёга странно посмотрел на меня

—Поищи в карманах.

-Нет, в мешке вместе с деньгами оставил, там выписные документы из банка на деньги, с указанием фирмы, имена и фамилии!—уверенно соврал я.

-Блин! Ну, Вадя ты раззява! Так подставиться! Ты бы им ещё туда паспорт положил! Кто из нас идиот? Скажи мне?

-Не ругайся, толку от ругани нет, давай мухой обратно к продавцам!

-А эти?

-Кто? А, эти?

-Братва в машине?

-Они сейчас не братва, а ботва! Сколько часов им надо чтобы выбраться и вытащить свой «Блейзер»?

Тут Серёга засмеялся.

-Много, до утра просидят. Это ещё найти нужно трактор, чтобы выдернуть их ведро с гайками из кювета, застряли надолго.

-Вот и поехали спокойно к бывшим владельцам металла, доки забрать и высказать им своё «фе» за встречу с братками.

-Это правильно, я тоже имею что сказать!

Приехали обратно к дому продавцов как-то быстро, что сами не заметили.

Я нажал три раза в кнопку на воротах. Вышел хозяин и не открывая калитку ворот спросил кто звонит.

-Это мы, недавно отъехали, но машина сломалась в километре от вас.

-А я причём? Ваша машина, ваши проблемы.

-Неужели не поможете? Мы же с вами честно рассчитались!

-И что? Рассчитались честно, спасибо! А дальше сами-сами!

-Слушай, пидор! Сейчас я сам, сам! Прострелю тебе пузо через калитку, если не откроешь, мне позвонить надо! Не буди во мне агрессию!

-Какой вы вспыльчивый, проходите.—и он открыл калитку, впустил меня и Сергея во двор и дом.

Зайдя в дом, проводил к телефону. Я сделал вид что набираю номер, потом положил трубку и спросил:

-Где пакет из под денег, что оставили вам?

-А зачем он вам?—хозяин насторожился. Похоже в доме он был один, интеллигентки в доме не было, похоже вышла куда-то.

-А за тем!—я вынул пистолет и ткнут им в живот ему.

—Где, сука!—гаркнул так, что у самого уши заложило.

-В шкафу.—почему-то шёпотом сказал интеллигент.

-Где, в каком шкафу?—кричал я.

-Тут.—шёпотом указал он пальцем на шкаф-пенал.

Открыв дверцу шкафа увидел тот самый полиэтиленовый пакет в котором привёз им наличность. Пакет стоял, деньги были наместе.

-Жена где, урод!

-К детям ушла, внучка заболела.

-Это хорошо!

-Как можно так говорить, это же маленький ребёнок!—прорезался голос у хозяина.

-Хорошо что жена ушла, а внучке твоей выздороветь желаю, урод!

Обернувшись увидел , Сергей уже обрезал кусок провода от телефона и улыбаясь протягивал мне.

-Ты не барин, нечего провода мне протягивать, вяжи ему руки! Быстро! Да за спиной вяжи! И ноги тоже! Шевелись! На колени ставь его, дурень!-громыхал я.

Сергей спеленал хозяина, а я захватив пакет с деньгами пошёл к машине. Сергей догнал меня

– Вадя, ты даёшь! Жаль, что с хозяйкой не попрощались, думаю она не обидится.—Серёга смотрел на меня восхищённо.

-Даёшь? Давать дело бабье, что сказать-то хотел?

-Как ты сообразил? Как? Я бы ни за что не решился на такое!

-Какое такое?

-Бомбануть их!

-То ты, а то я, поехали от греха подальше, бабу его ждать собрался?

-Нет, не собираюсь, поехали, А доки взял?

-Какие документы?—я действительно забыл что сказал Сергею об оставленных паспортных данных..

-Да те, где ты, паспортные данные указаны? Ну, те, банковские квитанции?

-А, эти? Здесь они, здесь! —никаких документов не было, ещё находясь в банке вынул их, они только мне нужны и пусть у меня останутся. Сергею Рыжему соврал, не хотелось долго уговаривать вернуться к хозяевам, струсить мог, а так всё гладко прошло.

Дорога от Академгородка в центр города была пустынна, радость переполняла нас, покрышки шуршали по дороге, машина неслась, и нестись ей предстояло два десятка километров. Приедем, достану коньяк из заначки и нарежемся до поросячьего визга. Это моё капиталистическое обязательство, а мы ударники капиталистического труда! Вот и ударим по алкогольным напиткам, они враги разума и человечества их надо беспощадно уничтожать. Но всё по порядку, дело закончить надо. Перепрятать купленное сокровище и поделить краденную составляющую. Поделить по справедливости, а не поровну.

Спрятать решили в гараже моего будущего тестя, он сейчас пьян в стельку и в это году выходить из запоя не намерен. Машину разбил ещё в мае, так и стоит, ремонтировать денег и желания у него нет—возить на дачу жену уже не надо, умерла. Там и спрячу, ключи только у меня с Танечкой. Нам он в своё время поручил восстановление машины. Одно название машина и большой размер, ГАЗ-24, «Волга». Ржавая как помойное ведро, но двигатель был не убитый, внутри такая грязная что садиться страшно. На мой совет покрасить и продать, ответ был ёмок и краток: фиг с ней, такая пойдёт! Фиг, так фиг. Хозяину видней. Я крыло и капот заменил, своё дело сделал как обещал, а он пьёт. Куда ему за руль?

Выгружая фильтры мы запыхались и вспотели. Грузить их в машину—это мы махом управились, а сейчас как-то быстро устали. Пакет с деньгами положили в багажник «волги». Сидели в гараже на перевёрнутых вёдрах и курили.

-Куда поедем?—спросил меня Сергей.

– Может на дачу хозяина гаража? Переночуем, а утром видно будет. Устал маленько, да и ты тоже.

-Отчего нет? Очень даже можно, даже нужно сейчас поесть и выспаться. —Сергей радостно замотал рыжей башкой. —Сейчас и поедем.

-Тогда вперёд. Чего сидеть. Ночь скоро.

Доверяю я Сергею, рыжей бестии, другу-Сане тоже доверял. Деньги не повод для предательства, и вообще, что может такому поганству поводом быть? Только большие деньги. У нас сейчас товара как раз под завязку и наличности ворох. И какого товара! Если его быстро продать, то на полтора-два миллиона долларов потянет, а если продавать неспешно, то больше, значительно больше. В Лондоне палладий стоит три доллара один грамм, но у нас не Англия, один доллар заплатят и я рад буду. Вот повод для тревоги есть, искушение никто не отменял. Мысли они такие мерзкие сами возникают, сами и меня уничтожают, подозрения. Мало ли что в голову взбредёт, хоть ему, хоть мне. А что в голове у Рыжего? Не знаю. Голова предмет тёмный, исследованию не подлежит. Так один доктор сказал, в известном фильме. При совке проще было, денег таких больших не было, отношения другими были. Проще, делить особо нечего. Мерзостные, пакостные, мысли и подозрения лезли в мозг. Как хорошо, что о них Серёга не знает, не догадывается. Всё-равно, стыдно, Рыжий ничего не сделал, ничего не сказал, а недоверие и подозрения рвут мозг на кусочки. Может я схожу с ума? Паранойя! Всё может быть. Сойдёшь с такими делами, жизнь как качели стала. Дух захватывает порой, кажется иногда, что дыхание остановиться может навсегда. Кажется, уже вот-вот уже остановилось и ты уже не живой. А нет, продолжаю дышать, думать.

Так и уснул, мучаясь одновременно от подозрений и стыда за них. Проснувшись долго лежал, смотрел в потолок и пытался вспомнить какой сегодня день недели и какое число. Не смог вспомнить, протянул руку и посмотрел на календарь в часах. Пора вставать, шесть утра. Растолкав Рыжего попытался достучаться до его сознания. Получалось слабо, он встал, но не проснулся и так бродил ещё полчаса, пока не научился понимать русский язык.

Первым делом поехали на рынок, купить патронов, расстреляли их пугая злодеев в джипе, новых купить надо. К Никанору, отметиться, так сказать ещё раз заверить в своей приверженности к гражданской позиции криминального авторитета и её безусловной поддержке. Уважение и респект зафиксировать. Бога молим о здоровье паханчика, благодетеля нашего. Что б ему не подохнуть в ближайшее время! Потом можно, но без нас—мы жить хотим.

Следующий визит следовало сделать в гнездо беззакония и беспредела, к другу-Санечке Конюхову, в подвал, можно и нужно поговорить со скотиной. Как поговорить? В процессе ясно станет, как разговор пойдёт. На всякий случай прихватили два ломика-гвоздодёра, так, на случай проявления враждебности к нам и для выражения бурного негодования, если кто сопротивление оказать вздумает.

Заехали во двор осторожно, машин не было видно. Снег лежал ровный, не тронутый. Следов свежих нет, а снег только ночью и рано утром шёл. К подвалу вели одинокие следы одного человека. Только одного. Чингачгуки, блин, следопыты. Сколько народу в подвале? Может они внутри пьют и никто не выходил со вчерашнего дня? Горе у них то какое! Карась сорвался, такие деньги прошли мимо! Пьют с горя, что ещё при таких раскладах делать? Только пить. Может там кто-то один? Но кто?

Посидев недолго в машине поднялись и вышли из неё. Путь в подвал короткий, а переживаний у меня было много, как на сафари, когда на носорога идут. Правда, на сафари и сроду не был и не собирался, даже на зайцев не ходил, сравнивать не с чем.

Подвал был открыт, навесного замка не было. Горел свет и было тихо, слышна была вода, громко журчавшая в унитазе. Дверь кабинета друга-Сани распахнута, свет в нём горел, на столах пусто и чисто, будто ни пьянок, ни посиделок не было.

В кабинете на диване увидели главного виновника всей суматохи, друга-Санечку. Лежал на диване, калачиком свернувшись. Присмотрелись. Дышит, гад. Алкоголем не пахнет, что само по себе удивительно. Я б на его месте хорошенько напился. Как-никак поминки без похорон. Тризну по рабу Божьему Александру справлять пора, самое время. Мало кому захочется помянуть светлую память о нём, только если сам за себя. Покойник запомнится нам недобрыми делами, но он старался. Со всеми знакомыми и друзьями сумел изгадить отношения, всем напакостить успел, причём не по мелочи, а от всей души, по-крупному. Homo habilis, человек умелый, мать его. Будить надо.

-Я не сплю.—вдруг заговорило тело не поднимая головы и не пытаясь повернуться к нам.

-Жив, сука. -сказал Серёга.

-Не знаю.—продолжило тело.

-Помереть не желаешь? Помочь могу—начал Сергей, похлопывая по ладони гвоздодёром.

-Люди должны помогать друг другу, может помочь? —ласково издевательским тоном продолжал Рыжий,

-Удавиться, например? –предложил я.

-Вы люди добрые, вы можете, но не надо.—тихим и ясным голосом сказал друг-Санечка

-Сам?—предложил я.

-Нет, подожду.—не поднимая головы сказал друг-Санечка.

-Чего так?—продолжил я.

-Хорошей погоды подожду, помирать в плохую не хочется.

Поняв, что легко нагнать на него стужи не удалось, я сменил тон. Он конечно, падла конченая, предатель, но в уме и храбрости ему не отказать. Понял, сволочь, что убивать его сейчас не будут, догадался что у нас кишка тонка. Злость есть, но не настолько, чтобы прибить на месте. Побить его что ли? От всей души, благо ребят его рядом нет, вступиться некому. Я же не толстовец какой-то, прости Господи, со смирением у меня совсем плохо. Хочется, но не стоит, по крайней мере сейчас.

-Саня, это ты его?—продолжил я, не зная что сказать, задал идиотский вопрос по сути в никуда и ни о чём, другу-Санечке.

-Что я?

-Да, Никанора грохнуть хотел? За что?—наугад спросил я, продолжил странный разговор, проверить хотел внезапно возникшую догадку.

-Я. И что? Было просто, —или пан, или пропал. Серьёзного больше мне не доверять перестали, деньги из меня вытряс Дыня. Как жить? Денег нет, ничего не осталось! Осталось только тебя тряхануть, денег срубить. А как? Покровители у тебя крутые. Вот с Никанора начал, потом за тебя взялся. Вывести его из дела хотел, устранил бы его, разберался бы с тобой, получил деньги и Дыня сменил бы гнев на милость, несколько миллионов кусок хороший, Дыня прикрыл бы. Жадный он, деньги очень любит.

-А ты нет? Не любишь деньги? Пехота твоя где?

-Разбежались они, бойцы-то Дыни были. Работали с ними раньше, трясли торгашей и лохов разных. Успешно. До тебя. Ты везучим оказался, карта тебе хорошая пришла, расклад удачный. А пехота сбежала, трусы. Так один и остался. Лежу тут, жду.

-Ну, жди! Найдётся добрый человек, убьёт тебя. —сказал я с надеждой в голосе и переглянувшись с Серёгой мы молча вышили из кабинета. Делать тут нечего, пусть сам умрёт, самостоятельно, без нашей помощи, желающих прибить его без нас хватит, скоро очередь может выстроиться.

Так иногда бывает, не всегда очевидный интересант виновен. Я спросил наугад, ответа ожидал, но не такого. Признание неожиданное. Жизнь она такая, извилистая, прямо редко у кого течёт. Мы с Серёгой решили, что говорить Никанору, никому-либо ещё не будем. Сами, сами пусть узнают, сами решают, что с ним делать. Неблагодарное это дело, глаза на кому-то открывать.

Сидели в машине молча. При всей моей стрессоустойчивости такие новости надо переварить, запить чем-нибудь что ли? Похоже, оправдание ищу желанию выпить. Алкоголизация идёт семимильными шагами. Скоро перейду на дешёвое пойло, портвейное вино, а там и до одеколона не далеко. Качусь, качусь, так и под забором окажусь. Надо завязывать. Но не сейчас, на сегодня взял повышенное капиталистическое обязательство: напьюсь в зю-зю, так хочется. Как это получилось, что один человек всё так взбаламутил и всех запутал. Хорошо меня, это легко, уголовные и блатные разборки знаю только понаслышке, по книжкам и плохим фильмам, но Дыня и Никанор? Мамонты и мастодонты, дедушки и отцы сибирского рэкета? Реалии капитализма эпохи первоначального накопления. Ещё помыслив в этом стиле минуты две, предложил Серёге,

-Поехали на дачу? Нажрёмся…—мечтательно и печально продолжил я.

-Горячо поддерживаю генеральную линию руководства на сегодняшний день!—сказал Серёга и радостно заржал.

—Ты ещё не до конца объяснил мне, на хрена ты решил ограбить их ?

-Мне деньги нужны, а эти сами напросились. Если бы не послали за нами отобрать купленное, то и деньги у них остались бы. Алаверды от меня! Поехали, сначала выпить и немного закусить. Гора с плеч свалилась, живы-здоровы, помрём не сегодня, прятаться ни от кого не надо, заслужили отдых.

– Ты Колобок! И от дедушки ушёл, и от бабушки ушёл, ото всех оторвался!

Так закончился ещё один эпизод из жизни девяностых, не самый драматичный, не самый кровавый, за что слава Богу! Жизнь продолжилась, она будет продолжаться некоторое время, как вся наша жизнь, только тогда мы не знали, не догадывались, что история эта ещё продолжится, правда на другом уровне.

Глава 3 Об унылых буднях и маленьких радостях русского бизнеса

Наступила зима, незаметно подкрался и безрадостно прошёл ещё один новый год, а за ним начала приползла весна. В наших краях, в центре Западной Сибири, она наступает медленно—шаг вперёд, два шага назад. За ярким солнцем и капелью могут ударить вполне зимние морозы. Ещё вчера по дорогам текли ручьи, а сегодня гололёд и «день жестянщика». Работы врачам-травматологам и костоправам в автомастерских прибавляется. А наши коммерция наша шла вяло, можно сказать никак не шла—стоял как вбитый в землю кол.

Повторить какую-нибудь операцию, как с макаронами, не удавалось, случая не представилось. Искать надо информацию, тогда и случай сам придёт. Только и с информацией тоже было не очень хорошо. Спрос на металл упал, производства нет, стройки нет, а на складах металла много, рынок насытился, советские запасы ещё не истратили. Наш драгоценный металл, наши три центнера палладия не продавались, если не считать покупкой зубодёрами-стоматологами ста граммов. Деньги заканчивались. Привычки нуворишей, быстро нами освоенные остались, а вкусности всякие и выпивка хорошая стоят дорого. Инфляция могучими скачками рвалась вперёд и вверх, становясь гиперинфляцией. Сколько не заработаешь—через полгода уже не деньги, а так, призрак один. Сметана стоила сорок восемь копеек килограмм, а через полтора года уже сто сорок рублей за килограмм.

За чтобы наши власти не взялись спешат сделать быстро. Прежние, —пятилетку в три года, нынешние—отход к плавающему курсу рубля, а точнее, отскок. Шоковая терапия, словом. Шок есть, а с терапией как-то не задалось, больного в морг отвезли, но власть не унималась. Стала громко вещать о благости инвестиций в промышленность, надо возрождать её возрождать, строить новую Россию. Мы не против. Вот и решили мы с Серёгой Рыжим вложить экспроприированные у интеллигентов деньги в производство—создали завод по производству мебели. Завод! Громко сказано, заводик маленький. Построили быстро, за неполных два месяца, купили оборудование и начали выпускать мебель: столы, кровати, шкафы и стулья. Работало у нас двадцать человек, зарплата регулярная и приличная, продукция охотно раскупалась в магазинах, куда отдавали на реализацию, принимали индивидуальные заказы и всё шло прекрасно, прибыль нас удовлетворяла. Главное, мы были довольны собой! А как же? Мы строители новой России! В такой радости и любовании собой пробыли мы недолго. Всего только полгода, как вышли на рентабельность и наступили тоскливые времена. Власть торопилась построить новую Россию и для этого ей срочно понадобились деньги. И она их нашла! Налоговая потребовала деньги за непроданный товар, тот, что лежит на складе и только ждёт своего покупателя. Недолго подумав, решила не успокаиваться на достигнутом и ввела налог на убытки как на прибыль. Этого мы с Серёгой Рыжим не пережили, вернее не мы, а наше производство. После того, как мы не смогли уплатить очередной квартальный взнос, склад готовой продукции опечатали. А мы напились, пили не один день, и не два, а целую неделю и однажды сели в машину захватив с собой канистру солярки, приехали в пустующий цех и, облив его содержимым канистры, сожгли. Ибо нефиг! Самое интересное было то, что нам за это ничего не было. Сгорел завод—налоговикам работы меньше, на нет и суда нет. Даже не вспомнили о долгах перед бюджетом.

Труднее было сотрудникам объяснять, почему они работу потеряли—пособие им выдали, чтобы нас совесть не мучила и продолжили заливать душевные раны водкой.

Плохая история, хорошим в ней был только коньяк который мы пили. Расставание с иллюзиями процесс трудный и болезненный, он медленно шёл по нашим телам. Легковерных дурачков, вроде нас, поверивших в рай свободного рынка, жизнь учила новыми правилами и законами, опыт, он сын ошибок трудных, приобретался не легко. Сукин он сын, опыт этот, раз с людьми такое вытворяет.

Утро уже вошло в наш большой город, стало тревожить спящих. Одних подпихнуло к делу, других к бодрящему утреннему сексу, а если рядом с вами в постели никого нет и не с кем им заняться, предложило перевернуться на другой бок и продолжить сон, а мне предложило заняться делами текущими. Вчера пили водочку? Не пили? Правильно, и сегодня с утра не надо. А потом? Потом суп с котом. Как день пойдёт. Пить с утра, не размявшись, не узнав, чем живёт страна и всё прогрессивное человечество недопустимо. Не бросайте человечество на произвол судьбы, имейте активную жизненную позицию, будьте в каждой бочке затычкой.

Чай, глазунья с беконом и телевизор. Каждое утро одно и то же, который день подряд, уже который месяц. Уже не хочется любимой женщины и аппетит почти пропал, выпить не хочется, не радует всё, скучно. Состояние депрессии или апатии? Раньше такого не было. Раньше и времена другие были. Раньше в стране господствовал оптимизм, чувство присущее строителям социализма, а нынче господствует пессимизм, чувство присущее незадачливым строителям капитализма. Это про меня, мЫшление нынче у меня не позитивное, настроение пакостное. Так-то. Нальём! Чаю—сегодня много думать надо. Может действительно отменить понедельники? Понедельник-день тяжёлый, да хоть пятницей, хоть задницей назови его, первый день есть первый день. Ощущение тупика, собственной глупости, накрывало с головой, как одеяло. Идти в контору надо, на телефоне сидеть, собирать информацию. Собираю месяц за месяцем, толку пока что мало. Нужно быть оптимистом, чтобы продолжать это занятие, но количество должно перерасти в качество. Диалектика, как Гегель и марксята учат. Нет, всё-таки это Гегель учил, марксята только ссылаются на него. У меня больше упрямства чем оптимизма. Оптимизм выдохся он ещё в феврале, а сейчас середина апреля. Сергей вот-вот начнёт волком смотреть. Палладий сейчас замороженный актив. Где деньги, Зин? Я давно свыкся с тем, что одно неосторожное инвестирование и ты банкрот. У него такого опыта нет. Пока о банкротстве речь не идёт, но денег нет. Серёга из машины пересел на автобус—экономия! Нет денег, нет идей, в голове туман. Чего только не пил для прояснения мозгов: чай крепкий, кофе, настойки и экстракты всякие разные, таблетки круглые, а толку мало.

Отложил несколько бумаг с контактами,—проверять надо, сегодня и займусь. Один листочек показался интересным. Андрюха, посредник записку оставил.Суть её была она такова: некто, желает купить наш металл, много нашего металла, просит образец и обещает что-то в залог оставить. Почерк Андрея хорошо мне знаком. Звонить ему надо, сейчас, не откладывая, позвать для разговора.

Андрей явился вечером, извинившись за опоздание рассказал, что есть в городе Ёбурге, что раньше Свердловском назывался, общественное объединение «Уральские машины», хорошее объединение и очень общественное. И общество там состоит сплошь из пацанов, реальных пацанов, чётких. Вот и до них дошла информация о нашем металле. Что такое ФТВ, фильтры твёрдые водородные они знают и хотят купить. На вопрос, откуда у них, в далёком уральском городе знают, что есть у нас, в центре Сибири? Центр Сибири это, как центр Земли, а Москва, Вашингтон и Лондоны и Парижи всякие -провинция, окраины нашей необъятной Родины, нашей Сибири. Что там могут знать, в чём могут разбираться?

От Андрея, он рассказал, а Сергей его дядя, не последний человек в этих «уральских машинках», дал его номер телефона. Что ж, попробовать надо. Попытка не пытка, так говорил товарищ Берия, позвоню. Поговорил с дядей Андрея. Странным показался голос. Даже не голос, голосок. Тоненький такой, какой-то бабий что ли? Странная, непривычная для моего уха скороговорка, уральский говор, как потом выяснилось. Влияние зырян и вотяков сказывалось, их язык финно-угорский, видимо собеседник не коренной горожанин, если говор этот не изжил.

Оговорив по телефону с Сергеем Александровичем, —так он представился—детали первой сделки, мы распрощались, условившись держать друг друга в курсе дела. Доверия голос-голосок не вызвал, странный какой-то голосок, но других вариантов не было, надо работать с тем, кто есть. Риска большого я не видел, нам дают три тысячи долларов. Рыжему, надо рассказать, посоветоваться с партнёром, он ближний боярин, приближённый к моему телу, должен почувствовать уважение к его мнению. Пусть знает—с ним считаются, его уважают.

На следующий день, купили Андрею билет на вечерний поезд в Екатеринбург, я ещё раз затеял разговор с ним о его родственнике, дядюшке. Познавательный рассказ выслушал.

Дядя Серёжа брат его мамы, спортсмен. Чемпион России по спортивному ориентированию. Ещё в советские времена потрошил карманы и заначки у цеховиков, карточных катал, торгашей всех мастей, существовавших на нетрудовые доходы и жил весьма неплохо, не так как какие-нибудь космонавты и академики, министры всякие. Кавийяр белужий кушал на завтрак, чайком запивая. И однажды, облопавшись икрой с утра, он почувствовал новые веяния, сквознячок, так сказать. И это были не ветры в кишечнике, рвавшиеся наружу, это была речь товарища Горбачёва, Михаила Сергеевича, о перестройке. И его не изувеченный образованием и марксизмом-ленинизмом мозг нашёл то, до чего мы, умники с университетами не увидели: новые возможности. Пока все ломали головы над что такое перестройка, дядя Серёжа долго не думал, а принял её как революцию, новую со времён октября семнадцатого года. Это выражалось для него, как грабь награбленное!