Следы на стекле

Ночь пролетела, ни одной лодки мимо не прошло, а может, и проходили, но не видно и не слышно было. Метель жуткая. Совсем раскис Коля: сутки уже как крошки во рту не было, да и вода ещё вчера вечером закончилась. Дров осталось часа на два – все коряги с берега собрал, все кусты на острове обломал. Стал потихоньку Николай с жизнью прощаться. В голове годы жизни перебирать: что хорошо было, что не очень. Всё больше о жене своей любимой думал, как она справляться будет без него.

Но вдруг видит: вроде лодка на его огонёк приближается. Да только очень уж медленно. Нет, навряд ли лодка – бревно, наверное, какое-то. И чем ближе непонятный предмет к берегу подходил, тем отчётливей видно, что лодка это с волнами борется, но идёт прямиком к острову. Затрепеталась в сердце рыбака робкая надежда на спасение. И через полчаса действительно лодка причалила – вёсельная. А на вёслах Валюша, жена Николаева. Вся мокрая, замёрзшая, а лодка наполовину в снегу. Но и у Валюши радость, что Николая нашла, и Николай не в себе от счастья, что спасенье пришло. И как она умудрилась пять километров по такой волне на вёслах пройти? Привезла с собой водички немного да кило сухарей для супруга.

– Как же ты, милая, нашла меня? Как с волнами справилась? Неужто никто на подмогу тебе не согласился? – Коля, счастливый и возмущённый одновременно, крепко обнял жену.

– А некому, Коленька, кроме меня, тебе на подмогу идти было, – с грустью ответила Валентина.

– Как же некому? Филипп Краснов с моторкой, да и Егор Соломатин не отказался бы помочь.

– Да, не отказался бы, но вчера как раз Филипп разболелся, и Егор его в больницу на своём катере в город повёз. До сих пор не вернулся. Вот же беда. Подумала я, что без тебя всё одно жизни нет, уселась на нашу старую лодочку да и пошла тебя искать. Благо предполагала, где ты есть – иногда ты меня сюда за смородиной привозил. Течение помогло. Боялась мимо острова промахнуться, тогда бы в море унесло, и всё, поминай как звали. А если бы здесь тебя не оказалось, то я бы точно сгибла тут на острове, обратно супротив течения выплыть даже бы и не пыталась. Но повезло.

Вновь крепко обнялись супруги. Поцеловались. Николай водички попил, сухарей погрыз. Уселся за вёсла, супругу на корму посадил, и поплыли к дому. Как же ему с женой повезло!

А свою моторку Николай позже нашёл. Егор из города вернулся, с ним по островам прошмыгнули. Оказалось, к берегу соседнего острова прибило её – не потонула и в море не унесло. Сплошное везение.

***

Хоженые тропки поросли бурьяном, Набок покосился старый отчий дом. Не ищу я в стенах трещин и изъянов, Ласково поглажу, вспомню о былом. Выйду на дорогу, крикну что есть мочи, Может кто услышит, к дому подойдёт? Эхо отзовётся, новых встреч не проча, Да вороньей стаи в вышине полёт. Вымершей деревни скромные домишки, Утлые дороги, брошены поля, Ветхостью пахнуло грустное затишье. Потихоньку тлеет русская земля.

Ветер

Опять ветер. Сильный. Выдувающий всю дурь из головы, заставляющий неистово сжиматься сердце. Ветер, который напоминает, что мы здесь, на нашей планете, на самом деле – гости.

Но если заглянуть в умную книгу, что такое ветер? Адвекция. Горизонтальное перемещение воздушных масс. И всё? Ну уж нет.

Ветер – это стихия. Это буря. Это ураган. Иногда тёплому летнему воздуху надоедает быть мягким и пушистым, наблюдая всё наше людское безобразие, – и тогда он становится злым и агрессивным. Ломает на корню столетние деревья, срывает крыши с крепких каменных домов, поднимает огромные морские волны, сметающие всё на своём пути. И нет от него спасенья.

А бывает, что воздух скучает и начинает озорничать: задирает пышные юбки у молодых дамочек, вырывает важные документы из рук незадачливых клерков, срывает панамки с зазевавшихся малышей. «Догоняйте!»

Ветер… Как ждём мы его в изнуряющую жару! Но он приходит только по ночам – жарким суховеем, выгрызающим с почвы плодородный слой и совершенно не приносящим прохлады. Как мечтаем мы, чтоб ветер разогнал зимние грозовые тучи, из которых много дней льются потоки воды. Но иногда он нас слышит. И помогает.

Ветер. Сегодня опять сильный ветер. Настоящий хозяин планеты Земля.

***

Сегодня ветер, северо-восток, Стучится непрерывно в наши окна, Бабулек и детей сбивает с ног, Такая вот у ветра работёнка. Летит с горы и набирает ход, Завьюжил облако песка и пыли, Держи поклажу, мигом унесёт, Пробегаешь потом, вся шея в мыле. Закрыты школы, детские сады, Четвёртый день играет непогода. И вой и свист, такие вот хиты, Случаются в любое время года. Норд-ост пришёл и улица пуста, А скорость ветра выглядит трехзначной, Срывает крыши, сносит провода. Лишь только небо чисто и прозрачно.

Стюард

Виталик был счастлив. Он, совершенно без опыта, очень удачно устроился стюардом на небольшой частный корабль и ожидал скорого отправления в полёт. Межзвёздный корабль малого класса SZ-1101 производства компании Soyuz был вершиной земного кораблестроения и самым современным кораблём своего класса, доступным на сегодняшний день на рынке Земли. Были, конечно, правительственные звездолёты, но они изготавливались исключительно под заказ и в свободную продажу не поступали. Ещё были корабли неземных рас, и те зачастую превосходили по многим характеристикам SZ-1101, но были совершенно неудобны в использовании землянами. Находились умельцы, которые перестраивали пассажирский отсек под земные нужды, но управление кораблём всё равно оставалось чужим и совершенно неудобным для наших пилотов. Да и цена переоборудования порой достигала стоимости добротного подержанного корабля.

SZ-1101, кто бы мог подумать? Виталик совсем недавно закончил трёхмесячные курсы стюардов и даже не мечтал, что ему так повезёт.

Не корабль, а сказка. Повышенная стабилизация полёта, улучшенная гравитация, продвинутая шумоизоляция, переход в гиперсвет за девять секунд, скорость в гиперсвете – один парсек в час. Конечно, до межгалактических скоростей далековато, но для межзвёздных – это суперскорость.

Долететь до системы Альфа Центавра можно за час, а до Сириуса – менее чем за три. В школе стюардов инструкторы про этот звездолёт только восхищённо рассказывали, даже тренажёров пока не было.

Знакомьтесь, Виталий Зыков, новоиспечённый стюард двадцати двух лет от роду, с русыми волосами и серыми глазами, с типичной, в целом достаточно симпатичной восточнославянской внешностью, но с нетипичным длинным носом с горбинкой. Наверное, в предках присутствовал кто-нибудь с южных берегов: может, грек, может, турок, может, кавказец. Но Зыковскую внешность нос не портил, скорее придавал ей загадочности, так как национальность определить практически невозможно.

Так вот, Виталий, одетый в чёрный костюм, розовую рубашку и оранжевый галстук – отличительную униформу выпускников школы стюардов имени Комарова, – в назначенный час стоял около трапа корабля в ожидании хозяина судна, точнее, хозяйки.

Разумеется, в рекрутской службе по набору персонала ему сообщили, на кого он будет работать, но имя и фамилия Татьяна Петрова слишком часто встречаются в открытых справочниках, и Виталик оставил попытки понять, что же за персона его наняла на работу. А это, я вам скажу, оказалась просто персонище.

Татьяна Петрова, особа двадцати трёх лет, умница, красавица и единственная наследница создателя и президента фармацевтической империи, производящей лекарство от старости. Лекарство это, само собой, годы жизни не прибавляет, но люди умирают, по крайней мере, выглядя молодыми и красивыми. Стоят эти таблетки бешеных денег и, естественно, доступны далеко не всем.

И та самая Татьяна Петрова, платиновая блондинка с распущенными волосами, с идеальными чертами лица и ещё более идеальной фигурой, которая различалась под лёгким летним платьем, приближалась к своему кораблю в сопровождении девушки азиатской внешности, одетой в серебристый комбинезон.

– Новый стюард? Отлично. Имя?

– Виталий, – отчеканил Зыков и почему-то очень сильно испугался, причём не хозяйку, а её загадочную азиатскую спутницу, которая слишком пристально на него смотрела.

– Хорошо, Виталика у нас ещё не было. Да, Юна? – хозяйка обратилась к азиатке.

– Стюарда не было. Был пилот года два назад. Помнишь, мы его уволили где-то в районе Проксимы? Такой придурок, – Юна тараторила, как будто не вспоминала эти подробности, а подготовилась заранее.

– Точно-точно, помню, – мелодично пропела Татьяна, – ты не придурок, Виталик?

– Н-н-н-ет, – только и смог выдавить из себя новоиспечённый стюард.

– Это радует, – сказала за хозяйку Юна и продолжила: – меня зовут Юна, я секретарь и одновременно телохранитель Татьяны, все текущие вопросы решать со мной, на хозяйку даже не смотреть, понял, Виталий? – Юна говорила очень строго, при этом голос у неё был ещё девичий, на вид она была ровесница Татьяны, а может быть, глотала таблетки от старости, кто их теперь, богатеев, разберёт.

– Понял, – резко и громко ответил Зыков.

– Молодец, Виталик, но отвечать нужно односложно: да или нет. Понял?

– Да!

– Молодец, давай, провожай нас в салон. Пилот на месте? – спросила Юна.

– Нет, задерживается, наверное, – начал отвечать Виталик, но тут же осёкся, – извиняюсь, нет.

– Вот же гад, не даром у него фамилия Курицын, – сказала телохранительница и хохотнула, хозяйка в ответ залилась звонким обворожительным смехом.

– Веди давай, чего встал? – опять резко сменила тон Юна, обращаясь к стюарду.

Виталик сорвался с места и побежал открывать дверь в каюты, которые недавно приготовил к приходу пассажиров. Кают в корабле всего было шесть, он был уверен, что понадобятся только две левые, так как пару часов назад носильщики принесли багаж и, видимо зная больше Виталика, разместили его как раз в левых каютах. Но Зыков на всякий случай подготовил к полёту все каюты, и это было не зря. Девушки, не сговариваясь, прошли в правые каюты, видно, заранее решили проверить расторопность нового стюарда.

– Перенеси сюда наш багаж, – скомандовала Юна, – и налей нам шампанского в гостиной.

– Я сказала, шампанского в гостиную принеси, – Юна говорила таким мерзким голосом, что хотелось шампанское не в бокалы разлить, а плеснуть ей в лицо.Виталик побежал переносить вещи в новые каюты, как услышал:

Виталик побежал к барной стойке, достал вино, быстро и ловко разлил по фужерам и вытянулся в ожидании новых приказаний.

– Чего стоишь? Вещи! – Юна зверски на него зашипела.

Стюард бросился в каюту.

– Фу, ты что за помои нам налил? – раздался голос Юны из гостиной, – какая кислятина, налей нам лучше бурбон.

Виталик снова метнулся к барной стойке, наливать виски, но случайно зацепил столик, на котором стояли фужеры с недопитым шампанским, и разбитое стекло с жутким дребезгом разлетелось по гостиной.

– Прошу прощения, – лицо Виталика стало бордовым от злости и неловкости.

– Иди сюда, – Юна подозвала нерадивого стюарда и влепила Виталику увесистую пощёчину.

Через десять минут нервный и злой Виталик покидал космодром.

– Вот же стервы, думают, что если богаты, то можно над людьми издеваться, – шептал сам себе Виталик, снимая фирменный оранжевый галстук и выкидывая его на дорогу, – пошли вы, знаете куда? Чтоб я ещё раз! Ни за что! – Виталик твёрдо решил не связывать свою жизнь со стюардским ремеслом.

А две девушки сидели в гостиной новейшего SZ-1101, пили виски и непринуждённо общались.

– Послушай, Юна, может быть, ну их, эти проверки? Выдержит – не выдержит. Мы так совсем без стюардов останемся, – Татьяна грустно улыбалась своей подруге.

– Да он слабак, и десяти минут не продержался. Ничего, тяжело в учении, легко в бою. А вдруг нам и правда в дороге крышу снесёт? А стюард подготовленный будет, – ответила Юна, – может, домой пойдём? Завтра уже следующий кандидат.

***

Кошки торопят полночь, Им темнота не в тягость. Может, какая сволочь, Ищет, как сделать пакость? Что ж, веселись, зараза, Радуйся, дали волю. Видно, с чужого сглаза, Глупости я глаголю. Сотни котят и кошек, Тише, не то озлобишь. Смотрят из всех окошек, Заколебал поскрëбыш. Завтра ведь выходные, Руки раскрою в бурю. Кошки, мои родные, Я за вас подежурю.

Хенде-Хох

Митька Соболев слыл форменным неучем. Хоть и хороший мужик, но в науках – болван болваном. При этом, отважным болваном, я вам скажу, среди товарищей числился. С виду слабак слабаком, худой, росточком невелик, волос черен, глаз сер, и, что самое смешное, лопоухим был Митяй, прямо караул. Но, от атак не прятался, на кухне не отсиживался, приказы командиров выполнял четко и в срок, а в разведке так вообще был незаменимым человеком, хитер, тих и терпелив, все что разведчику и нужно. Но неуч – куда деваться. Обычный такой среднестатистический крестьянин, который в школе не учился. Ну, что ж поделать, в семье уродился старшим сыном, учиться некогда, надобно отцу было в поле помогать, так в школе и не побывал. Так что, к своим двадцати годам, читать-писать Митяй не умел и с арифметикой дружил исключительно по количеству пальцев на руках. Зато, что не отнять, так это что шутки-прибаутки на все случаи жизни знавал, на любое дело у Митяя шуточка веселая найдётся.

Разведка языка немецкого добудет, Митяя первым делом зовут, а тот уже его допрашивает:

– Как, – мол, – до Киева добраться? Ты, – говорит, – язык или не язык? Доводи, – мол, – до Киева.

Да притом, с пристрастием допрашивает, с оплеухами. Немец совершенно не понимает, что происходит, а наши солдаты веселятся – хохочут.

Или вот, окопы солдаты роют, сил уже ни у кого не осталось, а Митяй копает и песню народную напевает:

Пахал Захар огород,

Пахал Захар огород.

Чуры-вьюры-верьверьюры,

Шанцы-брянцы-верьверьянцы,

Верьверьюшки-вертатушки,

Вертаты-таты-татэ.

И вроде бы устали все, но улыбка на лице у товарищей.

Что и говорить, любили этого рязанского парня в роте, да что там в роте, во всем полку его привечали.

Рассказывали про Митьку такую боевую историю. Было это в сорок первом, немец тогда давил, а мы отступали. На Украине было, под Харьковом вроде.

Наши войска окопались, ждут наступления немцев. Вот-вот должно начаться. Ночь, темнота, луна ещё не взошла. Часовые расставлены, остальные бойцы в окопах отдыхают, шинельками укрылись, спят, а Митяю не спится, хоть ты тресни. Тогда еще совсем молодой и неопытный был, не ценил короткий солдатский сон. Лежит Митяй и думает, как же он будет с немцами разговаривать, если их повстречает? Он и русских-то слов не много знает, а уж немецких и совсем не одного. А вдруг, немец какой порядочный попадется? Сам придет сдаваться, а он с ним даже не поздоровается. И до того это Митяя взволновало, что решился он разбудить Мишку-москвича, уж тот парень городской, точно знает, как с немцем поздороваться. Прикурил Митяй папироску, и пошел от её огонька в лица товарищей по окопам всматриваться, Мишку выискивать. Нашел, конечно, что не говори, а Митяй всегда настырным был.

Разбудил, да спрашивает:

– Говори, – мол, – Мишка, как с немцем поздороваться?

А Михаил спросонья совсем туго соображает, ругается на Митяя, посылает его ко всем возможным матерям, в том числе немецким, но Митяй не отступается. Надоело Михаилу с неучем препираться, он и сдался.

– Хальт, – говорит, – хенде хох.

– А как переводится? – не унимался Митяй.

– Привет, – мол, – как дела, по-нашему, – ответил Мишка и тут же уснул с улыбкой на лице.

Митяй, вроде слова запомнил, но пока шёл до своего окопа все забыл. Опять к Мишке приперся, по новой всё спросил.

Долго ругался Мишка, но заветную фразу все же повторил.

Что бы больше не позориться, решил Митяй десять раз по десять приветствие это повторить, чтоб точно не забыть. Сидит, бубнит:

– Хальт, – говорит, – хенде хох.

Часовой не далеко стоял, испугался, что это за нерусь тут на немецком в наших окопах балакает? Заругался на Митяя и прогнал его в конец окопов.

– Там, – говорит, – тренируйся.

Митяю делать нечего, послушался, служба есть служба. Ушел в самый дальний окоп. А тут и луна взошла. Выглянул из окопа, залюбовался Митька полной луной. Красота. Какими нарядными лунушка верхушки деревьев делает, как их серебрит. Вспомнил свою родную деревню, да как он с Настюхой – невестой под полной луной на задворках целовался. Ух, было время. Да сам себя перебил, ведь немецкий язык пришёл сюда изучать. Ну и забубнил вполголоса.

– Хальт, – говорит, – хенде хох. Хальт, хенде хох, – не забыл, слава Богу.

Вдруг смотрит, из травы руки чьи-то приподнялись, ну, Митяй с перепугу ещё громче заговорил.

– Хальт, – говорит, – хенде хох.

Тут четыре фрица с земли встали, руки вверх держат, следующей команды, видимо, ждут. Стоит немчура и не понимает, как их Митька заметил, вроде бы все, как по ихнему уставу положено, делали. А Митька-то сам оторопел, он ведь ничего, кроме приветствия, и не знает. Винтовку на врага направил и заорал:

– Часовой, – кричит, – иди сюда, тут разведка немецкая, буди Мишку, пусть дальше он с немцами разговаривает.

Вот так Митяй разведку немецкую обнаружил и задержал. Получил наш Митька за это дело медаль от генерала. Тот самолично вручал. Хвалил и за плечо трепал.

А то, что Мишка над ним подшутил, это Митяй уже потом проведал, когда сам в разведке служить стал и узнал от сослуживцев, что «хальт, хенде хох», с немецкого переводится как «стой, руки вверх», но Митяй на Мишку-товарища не обижался, шутка шуткой, а медалька-то вот она, за пазухой лежит.

***

"Желаю здравья, дорогая мать, Привет сердечный посылаю с фронта. Я рад, что получилось написать, Пока нет срочных дел на горизонте. Как бабушка, Наташка? Как отец? У нас, кажись, какое-то затишье, Два дня уже как не свистит свинец, И весточку черкнуть не будет лишним. На улице дождливая весна, Сырые вечно обувь и штанины. Я думаю, закончится война, Когда прогоним фрицов с Украины. Ну всё, пока. На штурм моё звено, Целую, передай привет сестрёнке". Рыдает в голос мама, ведь письмо Пришло одновременно с похоронкой.

Тэди

Привет. Меня зовут Тэди, и я пёс породы мальтийская болонка. Росточком я невелик, но зато шерсть у меня белая и шелковистая, и ещё, говорят, что у меня очень преданный и покладистый характер. И прямо сейчас я громко лаю на вредного ротвейлера, который недавно поселился в соседней квартире. Ну, не вживую лаю, конечно, а через стенку. Но вы не подумайте, я и вживую бы смог, но этого, правда, не случалось. Просто наши с ним прогулки категорически не совпадают. Вы спросите, зачем я лаю? Ну, а как? Ведь необходимо же ему объяснить, что он в нашем доме пёс новый, а я тут живу уже пять лет. Чтобы он не зазнавался своим высоким ростом и большими зубами, и главное, чтоб ненароком не испугал мою хозяйку Олю. Она собак боится, всех, и маленьких, и больших. Кроме меня, конечно.

Вот так и живём по-соседски: я лаю, а он молчит. Видимо, понимает, что к чему.

Да и в целом я охранник что надо! Ни одну собаку во дворе не пропущу, каждую облаю, чтоб знала своё место. Оно и правильно, нечего тут бродить и пугать мою Олю. Правда, почему-то сама хозяйка моей боевой прыти не очень-то и рада. Вот, например, недавно поехали мы с ней на выставку собак, ну, это там, где я получаю разные блестящие кубки и дипломы с картинками как самая красивая собака. Так вот, идём мы с ней по узкой дорожке к рингу, как раз нас вызвали, а прямо на дороге сидит огромная немецкая овчарка. Скажите на милость, и как нам пройти? Ну, я, конечно, гавкнул, что есть мочи: «Чего расселась, пропусти», а она, представьте, залаяла в ответ: «Простите, пожалуйста, ухожу-ухожу». Я восторженно посмотрел на хозяйку, а Оля почему-то задрожала, схватила меня на руки и побежала в обход. Очень странно. Хорошо, что успели в ринг. Кстати, я там получил очередной диплом и кубок, но для меня это совсем не важно.

А ещё я очень люблю белых собак. Так как я сам абсолютно белого цвета, что довольно редко, то считаю всех белых собак своими соплеменниками. Однажды случилась такая история: мы гуляли по набережной с хозяйкой, бегали, веселились, играли, но вдруг я увидел, что навстречу нам шагает просто шикарная пиренейская горная собака. Ну и что, если она в пять раз крупнее меня, зато какая у неё невероятная белая густая шерсть. Я не мог не уделить ей внимания и пролаял всё, что я думаю об этой красоте. Я громко гавкал, объясняя, что встретил такую неземную красотку впервые в жизни, что таких, как мы, мало, и мы созданы для того, чтобы сосуществовать рядом, и что самое главное, она мне отвечала взаимностью и любезно лаяла в ответ. Но Оля почему-то схватила меня на руки и быстро побежала в обратную сторону, прочь от моей любви. Опять очень странно. Но я на Олю не обижаюсь, в конце концов, мы с моей пиренейской горной собакой ещё обязательно встретимся и, может быть, даже заведём семью, если Оля позволит, конечно.

***

Лучший друг из тысячи друзей, Самый откровенный и прилежный, Вечером встречает у дверей, Смотрит мило, ласково и нежно. Как всегда, взъерошен и лохмат, Исподволь следит за каждым шагом, Ничего твой не пропустит взгляд, Сторожит покой мой, бедолага. Он мечтает подвиг совершить, И готов за друга прыгнуть в драку. Говорят, что дружбу не купить, Знать, не покупали вы собаку.

Сливы

Интересная история, скажу я вам, произошла однажды с Катькой Черняевой. Понимаешь головой, что глупость, а ведь на самом деле случилось. Хочешь верь, хочешь нет, а подтверждение её слов у неё на диване лежит.

Так вот, пошла как-то Катерина ранним субботним утром на рынок, помидорчиков прикупить да разносолов всяких, уж очень нравились Катьке сливы маринованные у одной армянки. Еженедельно к ней наведывалась. Давно уж друг с другом познакомились и, можно сказать, подружились, оттого и непонятно: за сливами Катя ходила или с подружкой поболтать? В общем, поход за маринадами обычно протекал не менее двух часов, хотя рынок вот под Катькиным боком расположен – пять минут ходу. А как же? Надо и свои новости за неделю рассказать, и подружку послушать. Так и сегодня стоят, языками щёлкают. А что ещё холостым тридцатипятилетним дамочкам и надобно? А на календаре лето уже, людей-покупателей много на рынке, никак нормально поговорить не дают. Но Катя торговле не мешает: как кто из клиентов хочет чего-нибудь прикупить, в сторонку отходит, чтоб не мешать.

Ну так и подходит к прилавку мужичок один, лет сорока, невзрачный такой, полулысый, с усиками, в потёртом костюмчике, капустки квашеной прикупить. А перегаром от него за версту несёт. На закусочку, видимо, опохмелиться.

И так ладно изъясняется:

– Дайте, – мол, – милые дамы, капустки мне, не обессудьте, сегодня в непотребном виде, давно, – мол, – такого не случалось.

А Катерина стоит, улыбается, фильмы советские про алкашей в пиджаках вспоминает. А мужик продолжает, что нечего, мол, на него с такой ехидной ухмылкой посматривать, мол, правду говорит. Не пьющий он. Товарища вчера встретил армейского, которого лет двадцать не видал, вот и случилось непотребство.

В общем, взял он капусту свою и отчалил восвояси.

Бабоньки улыбнулись ему напоследок и продолжили важный разговор о том, как у Катьки племянник отлично спел на детском утреннике. И тут Катерина заметила мятую пятитысячную купюру, валяющуюся прямо перед прилавком со сливами. Никак алкаш этот обронил. Деньги подняла и решила догнать незадачливого покупателя, но подружка остановила.

– Куда бежишь, – говорит, – оставь себе. Всё равно он ничего не вспомнит.

– Да как же так? – не унималась Катя, – вдруг у него это последние?

Не послушалась Катька подружкиного совета и начала искать мужичка, но того и след простыл.

Через час Катя пошла домой умиротворённая от разговоров и в переживаниях из-за пяти тысяч.

Подходя к своей старенькой хрущёвке, Катя заметила сидящего напротив подъезда на скамеечке всё того же мужичка с рынка, рядом лежал пакет, видимо, с капустой. Было на сто процентов понятно, что ему очень плохо. А может, добавился с утра, вот и плохо ему?

«Ну надо же! – подумала Катя, – где же встретились!»

Тут остановилась проезжавшая по двору машина, и оттуда залихватским голосом позвали Катю поехать с ними на незабываемую утреннюю вечеринку. И только Катерина открыла рот, чтоб послать их подальше, как рот открыл мужичок и совершенно трезвым голосом сказал, чтоб они отстали от его супруги. На этом автомобиль отчалил.

«Что ж, спасибо», – подумала Катерина, хотя и сама бы справилась, но всё равно приятно.

– Вы деньги на рынке потеряли? – обратилась Катя к мужичку, намереваясь отдать пять тысяч. – Я вот нашла, держите, – Катька протянула мятую купюру. – Что вы здесь сидите? Расстроились из-за денег? Вам плохо? Выглядите как-то не очень, – обратилась она к владельцу квашеной капусты.