Тренер от Бега

Не договорив, она первой забежала в мою комнату. Оглядела потенциальные места ночного заработка и, не обнаружив ничего подозрительного, недовольно вышла. Я устало улыбнулась зеленоватой бирюзе обоев.

Ма-ло -лет-ка

Игорь Иванович Скороход не опаздывал никогда: приходил за пятнадцать минут до тренировки, самостоятельно разминался и к назначенному часу спускался в зал. Покорно выполняя все упражнения, корпел над техникой приседаний. Я выстроила тренировочный план так, чтобы Блондин сам понял принцип работы своих мышц, суставов и безопасных — «рабочих» — углов в коленях. Семь тренировок во имя одной цели.

Каждую тренировку он рвался к грифу, чтобы наконец-то пустить в дело новые умения. Но получал от меня лишь новую порцию упражнений.

— Я что, только на седьмой тренировке приседать с весом буду? — нетерпеливо показал он на гриф.

— Скорее всего. Пока не увижу, что вы готовы…

Спортсмен трогал свои ноги, колени, спину:

— Я чувствую, что у меня там что-то меняется…

Вася держался неподалёку, не стесняясь подходить ближе и слушать наши с Блондином разговоры, а после тренировки — комментировать:

— Что ты с ним делаешь? Я бы добавил гирю! Пусть хоть гирю толкает, там ноги хорошо включаются.

Но я качала головой и молча убирала за Блондином инвентарь.

Вася переживал не только за себя. Таких добрых внутри и грубых снаружи людей я ещё не встречала. За его могучей спиной я могла идти босыми ногами по головам аллигаторов и быть уверенной, что меня никто не тронет.

Но я не знала, как Вася себя поведёт, если облажаюсь.

На седьмую тренировку пришли даже те тренеры, у которых был выходной. Они стояли в дальнем от нас с Блондином углу и с удовольствием перемывали нам кости.

После разминки и подводящих упражнений мы были готовы браться за гриф.

— Игорь Иванович, это гриф, — я представила их друг другу. — Гриф, это Игорь Иванович. Сегодня вы работаете вместе.

Все друг другу кивнули. И гриф тоже, ей-богу.

— Первый подход разминочный. На восемь — десять раз, начали!

Я отошла в сторону, чтобы Блондин смог взять штангу и присесть в первом подходе. Мне нравились его настрой и техника. Интуиция закатила глаза, показывая, что она даже и не сомневалась.

— Игорь, ничего не меняем, — мы навесили по пять с каждой стороны, и вес стал 30 килограммов. — Как делали разминочный, точно так же делаем второй подход, тоже восемь — десять раз.

Блондин послушно кивнул, сделал два глубоких выдоха и на вдохе присел под гриф. Взял штангу на плечи, шагнул назад. Уверенно посмотрел на себя в зеркало и чётко, бесшумно присел десять раз.

Неприглашённые зрители округлили глаза и застрекотали пуще прежнего. На втором этаже я заметила Васю. Он, скрестив руки на груди, строго смотрел вниз, не выдавая эмоций.

— Очень хорошо, сейчас силовой шаг укорачиваем и по два с половиной килограмма вешаем по бокам.

Заправленный кортизолом и адреналином, мой клиент скакал вокруг меня.

— Зачем?! Я нормально присел, вообще не тяжёлая, давай сразу сорок!

Я не ответила, а лишь строго покачала головой.

Блондин уверенно присел 35, а за ними и 40 килограммов. Было видно, что он кайфует от процесса, результата и отражения в зеркале. Во время перерыва он гордо поднял подбородок и посмотрел на всех сверху вниз (даже на двухметрового Василия, всё так же стоявшего на втором этаже). Практически не отдохнув, Игорь приступил к следующему весу.

Только когда он, не моргнув глазом, присел шесть раз с 45 килограммами, я облегчённо выдохнула. Счастливая, повернулась к Васе — тот одобрительно кивнул. В зале все ждали спорного веса в 50 килограммов, но мы с моим начальником увидели всё раньше и уже не сомневались. Блондин-Игорь убрал мишуру из дисков в два с половиной и десять килограммов и навесил по 15 с каждойстороны грифа. Уверенно обошёл штангу и готовился к своей попытке — впервые в жизни взять 50.

Василий спустился к нам и поздоровался, предвкушая фанфары. Отойдя чуть в сторону, с нетерпением следил за происходящим.

Блондин глубоко вдохнул и на выдохе уверенно устремился к штанге. В полуметре остановился и удивлённо уставился на меня.

— Юна?!

Я не поняла, почему он замер, и с такой же интонацией ответила:

— Игорь?!

— Я же пояс забыл надеть!

Я удивлённо посмотрела на него, потом на лежащий на скамье пояс.

— Действительно. Но вы молодец! Справляетесь и без него!

Блондин кивнул и подошёл к поясу.

— Не, пятьдесят — это уже серьёзно! — просовывая ремень в металлическую пряжку, он посмотрел на штангу.

Вася бесшумно встал за моей спиной и шёпотом добавил:

— Он брат управляющего. Пусть хоть шлем, хоть бахилы натягивает, если захочет. Не мешай ему.

Затянув кожаный ремень до последней дырки, мой спортсмен выходит к штанге, как на главный помост жизни. Слышно только его дыхание и моё. Лицо его каменное, собранное, беспощадно сосредоточенное. Наклон — и гриф на плечах. Два шага назад — точно по разметке. Взгляд в зеркало — контроль позиции, дыхание, стойка. Он начинает движение: уходит вниз, корпус железный, спину держит и… орёт!

Орёт на весь спортивный зал. Штанга на его плечах отказывается подниматься, правое колено уходит внутрь — он вот-вот сложится под грифом. Мы с Васей хватаем штангу за концы и вешаем на стойку. Вася стреляет в меня разочарованным взглядом. Но не отворачивается, ждёт ответа!

Я молчу. Думаю.

Блондин расстёгивает атлетический пояс, бросает его в угол за лавку, матерится, уходит остывать в другой конец зала.

Я молчу. Думаю.

— Брат управляющего чуть не сложился пополам под штангой! Что я тебе говорил?!

Вася орёт. Я молчу. Думаю.

Интуиция закуривает одновременно всю пачку сигарет, забывая выдыхать дым.

Я молчу. Думаю. Раз за разом проматываю в голове этот сраный присед и не понимаю: что не так?! С чего его колено пошло в сторону?! Интуиция медленно стекает с кресла в надежде незаметно скрыться в подвале моего разума. Но я встряхиваю её, бью по щекам и, пока моя краснофутболочная карьера не закончилась катастрофой, кричу Блондину:

— Ещё раз!

На меня никто не реагирует.

— Игорь! Отдохнули?! Ещё. Раз.

— Ага, хрен тебе собачий, а не ещё раз! — он быстрым шагом приблизился ко мне. — Дебил я, поверил ма-ло-лет-ке!

— Рот! — я поднесла к своим губам указательный палец. — Проорётесь после второй попытки! А сейчас всё, что хотите сказать мне, скажите вот этой железяке! — и, указав на гриф, отошла в сторону.

Блондин недоверчиво посмотрел на штангу, злобно на меня, яростно в зеркало.

— Не надо остывать! Снимите гриф со стойки и сядьте с грёбаным полтинником!

От услышанного Васю парализовало, только взмокшая лысина поблёскивала.

Игорь уставился на меня: малолетка тоже может ругаться?! Я взглядом приказала взять штангу и не выделываться. Блондин сделал два глубоких вдоха, шагнул к штанге. Подсев, положил гриф на плечи — диски слегка пошатнулись. С дьявольски красным лицом Игорь Иванович Скороход стал опускаться с полтинником на плечах…

— Правое колено держать! Ровно держать! Колено! — с моим криком в зале наступила тишина.

Мы с Васей были на низком старте, готовые подхватить штангу. Я сжимала зубы и мысленно вместе с Игорем садилась его 50 килограммов.

Он удержал колено и бёдрами вытолкнул гриф наверх. А потом ещё четыре раза повторил то же самое. Сделал два шага вперёд и повесил штангу на стойку. Не проронив ни звука во время приседов.

Зал ожил, аплодисменты заполнили клуб. Парочка посетителей похлопала Игоря по плечу.

Мой Инстинкт Самосохранения лежал на полу и прикуривал у Интуиции:

«Да мы так в сорок лет откинемся! У нас нервная работа! В санаторий "всё включено"! Немедленно!»

Я разжала челюсть и смогла выдохнуть. Плечи обмякли, по телу пробежала дрожь. Моё сердце колотилось не медленнее, чем у Скорохода, возможно, даже быстрее.

— Жизнь полна сюрпризов! Никогда бы не поверил, что присяду полтинник, а научит меня этому — ма-ло-лет-ка… — вспотевшее лицо Игоря светилось от радости. — Как-то унизительно, знаешь ли, но было круто! Спасибо, тренер, — он пожал мне руку. — Спасибо, Юна. Свои слова про возраст забираю обратно.

Накинув полотенце на мокрые плечи, Игорь вышел. Его пояс так и остался валяться за скамейкой, куда он его со злости кинул после первой неудачной попытки.

— На волоске была… Когда поняла, что это пояс? — Василий приобнял меня за плечи.

— Да когда он под полтинником чуть не сложился. Дело же не в спине, он этот пояс как оберег надевал! «Сейчас застегну — и ничего не случится». Как пояс поможет, если колени в разные стороны едут? И когда он вновь нацепил его, сработала старая психологическая настройка, а когда снял, разозлился и пошёл, надеясь только на себя, — тело справилось! — выпалила я и удивилась: надо же, как лихо всё разложила.

— Ещё раз такое повторишь, выгоню к чёртовой бабушке, — подытожил Василий и сжал меня ещё крепче.

Зрители поздравляли меня, некоторые просили о консультации. Так у меня появилось шесть новых спортсменов с разными целями и задачами. Мои тренировочные дневники пухли от наборов упражнений, планов, методик, специфик работы с физическими ограничениями. Я поверила в то, что мои знания, помноженные на опыт, дают быстрый результат. В съёмной комнате я успевала лишь ночевать и была готова тренировать с самого открытия клуба и до недовольной уборщицы с мокрой тряпкой.

Прага

На Ленинградский вокзал я приехала рано, когда Москва ещё не успела окончательно проснуться. Весна была в разгаре, но в утреннем воздухе оставалась прохлада. Перрон пах углем и мокрым от дождя металлом. Мама выпорхнула из вагона, хорошо одетая, собранная — как она умеет. Джинсы, белая футболка, толстовка на молнии, на плече дамская сумка, которую она держала так, будто в ней не косметичка и документы, а весь порядок мира.

— Ну здравствуй, — она улыбнулась, но сразу же оценила меня взглядом: лицо, плечи, руки.

— Привет, мам.

Мы обнялись. От неё пахло малиновой туалетной водой и домом.

— Ты здорова? Бледная совсем, — спросила она и тут же, не дожидаясь ответа, добавила: — Ладно, потом. Пойдём, пока не затоптали.

В метро она держалась рядом. На эскалаторе крепче держала сумку, смотрела на людей так, словно опасалась каждого.

— Ну, рассказывай, — сказала она, когда мы зашли в вагон метро. — Как клуб? Как работа?

— Нормально, — я улыбнулась. — Даже хорошо.

— И как тебе… быть обычной? — мама чуть наклонила голову. — Работа — дом. Без сборов, без стартов.

Я пожала плечами.

— Непривычно, конечно, но мне подходит. Я выдыхаю.

— Нравится?

— Да. Мне нравится, что я сама. Что день принадлежит мне, нет утверждённого расписания, как долгие годы до этого. Я свободна.

Мы проехали пару станций, и мама снова посмотрела на меня с интересом.

— А где ты кушаешь? Готовишь?

— Нет. Ем в кафе… Поехали к Лейле, я тебя познакомлю.

— У Лейлы? — мама улыбнулась уголком губ. — Сразу чувствую: с характером человек.

В кафе пахло так, как пахнет в местах, где кормят вкусно: жареным луком, сметаной, специями и кофе. Лейла стояла за стойкой и разговаривала с кем-то из посетителей. Я положила руку маме на плечо, и мы подошли ближе.

— Лейла, это моя мама.

Лейла вытерла руки о фартук и расплылась в улыбке:

— Ой, ну здравствуйте! — она взяла маму за руку так, как если бы они были знакомы сто лет. — Это вы такую красавицу родили? Молодец!

Мама немного смутилась, но было видно: ей приятно. Мы взяли по горячему.

Голубцы — плотные, горячие, в соусе — как дома, сметана лежала сверху белой шапкой. Мама попробовала и кивнула:

— Вот это нормально. Вот это еда.

— А я что говорила, — ответила я, и мне стало тепло, оттого что она здесь, в моём новом, странном мире.

Вася подошёл чуть позже, мне кивнул, а на маму посмотрел так, будто сразу понял: «мама».

— Здравствуйте, — сказал он ровно. — Василий.

— Очень приятно, — мама улыбнулась. — Спасибо, что взяли Юну.

Вася прищурился, как всегда, но в голосе было чуть больше мягкости, чем обычно.

— Она сама себя взяла. Я только показал, где форма лежит.

После обеда я устроила маме экскурсию по клубу: показала зал, аквазону, спа-центр. Она рассматривала всё с любопытством — как ребёнок в музее.

Когда мы уже собрались пойти ко мне, я предупредила:

— Только есть нюанс. Надо тихо проскочить в комнату.

— Почему? — она удивлённо подняла брови.

— Соседка. Мария Васильевна. Если увидит гостей — реакция может быть любой.

Мама остановилась.

— Дай мне минутку, — сказала она.

— Куда?

— Потом, — и ушла в ближайший продуктовый.

Третий этаж невысоко, но мы поднимались медленно: мама оглядывала подъезд, будто запоминала, где и как живёт её дочь.

Мы вошли, начали разуваться — и, конечно, появилась Мария Васильевна. Словно стояла за дверью и ждала команды.

— Так, — сказала она строго, высунувшись из комнаты. — Посещения запрещены.

Мама повернулась к ней с улыбкой, которую я знала: вежливой и железной одновременно.

— Добрый день. Я мама Юны. Я ненадолго.

— Ненадолго — тоже шум, — буркнула Мария Васильевна.

Мама не стала спорить. Просто достала из пакета коробку и протянула.

— Вам к чаю. «Прага». Любите?

Мария Васильевна взяла торт быстро, почти обиженно.

— «Прага» — это… Ну ладно. Вообще-то я «Птичье молоко» больше люблю.

— Запомню, — заметила мама. — В следующий раз.

Мария Васильевна фыркнула, но исчезла с тортом в своей комнате.

Я посмотрела на маму:

— Ты серьёзно?

Мама пожала плечами.

— Думаешь, я в общежитиях не жила? Давай, показывай свою комнату.

Я включила свет. Мама прошла внутрь медленно, как в чужое жильё, где нельзя делать резких движений. Остановилась у окна, дотронулась пальцами до подоконника, потом оглянулась на диван, на шкаф, на обои. Ничего не сказала сразу — просто смотрела, оценивала.

— Ну… — выдохнула она наконец. — Тебе тут нравится?

Я положила сумку на стул и попыталась улыбнуться:

— Вроде да…

Аккуратно повесив толстовку на спинку стула, мама села на край дивана и вдруг стала совсем другой — усталой и живой.

— Я очень надеялась, что, когда спорт закончится, ты вернёшься домой, — поделилась она тихо. — Я прям… ждала этого, — она улыбнулась, но глаза у неё стали влажными. — Я скучаю, Юн. Ужасно.

Слово «ужасно» прозвучало не как драма, а как правда. Она быстро отвернулась к окну, якобы проверяла, что там происходит на улице, но я видела, как она сглотнула.

— Москва для меня страшная, — продолжила мама, уже ровнее. — Здесь нечем дышать. Всё какое-то… тяжёлое. Давит. Продукты пластиковые, народу больше, чем в муравейнике, и все несутся, как будто последний день живут. Я в метро спустилась — и у меня сразу голова закружилась, — она коротко усмехнулась. — А дома… дома всё известно. Все обо всём знают. Пойдёшь — тебе «здрасьте» скажут. Если что — помогут. Устроим тебя на комбинат, если захочешь. Или… — мама посмотрела на меня осторожно, словно предлагала не работу, а спасательный круг. — Можем вместе цветами заниматься. Будешь со мной ездить в Питер на склад, потом торговать. Рассаду посадим…

Говорила она это спокойно, почти буднично, но я понимала: это её способ протянуть мне руку.

Мама помолчала секунду, потом спросила совсем тихо, будто боялась спугнуть:

— Ты уверена, что хочешь остаться?

Я вдохнула.

— Мам, мне нравится моя работа, клуб. Нравится, что я учусь. Что я расту.

Я подошла ближе и села рядом с ней, так, чтобы наши плечи почти касались.

— Я тоже ужасно скучаю по тебе. И по дому. По Боровичам, по нашему воздуху, по тому, где всё знакомо. Но, — я улыбнулась, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — в Боровичи я всегда могу вернуться.

Мама смотрела на меня долго. Потом медленно кивнула и снова оглядела комнату.

— На самом деле, ты неплохо справляешься для человека, который ещё вчера понятия не имела, что такое взрослая жизнь. — И добавила уже проще, в своей манере: — Покажи, где ты тут чай ставишь?

Перед сном мама успела «обустроить» мою комнату. Передвинула стол к другому окну. Протёрла пыль. Сложила аккуратно покрывало. Заварила чай, который купила в магазине. Я улыбалась и не мешала. Мне даже стало легче: словно на пару часов кто-то подхватил мою жизнь и подровнял края.

Мы тихо пили чай в комнате, чтобы не разбудить Марию Васильевну. Мама шептала:

— Твоя соседка… как охрана на проходной.

— Она и есть охрана, — так же шёпотом ответила я.

— А вместо формы — халат, — мама едва слышно фыркнула.

— Девочки! Я всё слышу, — донеслось из коридора сухое, вполне бодрое. — И чайник тоже слышу. Не вздумайте его кипятить ночью!

Мы с мамой переглянулись. Я виновато подняла чашку.

— Мария Васильевна, уже допиваем, — шёпотом сказала мама в сторону коридора.

— Допивайте-допивайте, — ответила она, не показываясь. — Только ложками не звените, у меня давление.

Мама закрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Утром я проснулась раньше будильника. В комнате было серое весеннее утро, свет стоял в окнах ровно, без солнца. Мама уже сидела на диване, застёгивала сумку и тихо собиралась, словно боялась разбудить стены.

— Ты чего так рано? — прошептала я.

— Поезда не ждут, — сказала она и улыбнулась.

Мы вышли из комнаты на цыпочках. Дошли до прихожей, начали обуваться — и тут дверь Марии Васильевны распахнулась так, будто мы не на поезд собрались, а в побег.

— Так, — сказала она бодро. — Уезжаете?

— Уезжаем, — вежливо ответила мама.

Мария Васильевна оглядела маму и меня с видом следователя:

— Хорошо. А то у нас тут не гостиница.

В метро мама держалась увереннее, чем вчера. Уже не так вжимала сумку в бок, уже не озиралась на каждого. Только иногда смотрела на меня — коротко, будто спрашивала: правда ли я теперь в Москве останусь?

На табло горели номера путей, люди спешили, кто-то обнимался, кто-то ругался, кто-то просто стоял с чемоданом с лицом «я устал». Мы дошли до её вагона. Она остановилась, крепко сжала ремешок сумки и посмотрела на меня так, как умеют смотреть только матери: словно запоминают навсегда.

— Ну что, — сказала она, — ты держись. Только не геройствуй. Если что — билет покупаешь, и домой. Я всегда тебя жду.

— Я знаю, мам, — сказала я и обняла её.

Она прижала меня к себе крепче, чем обычно, и на секунду я снова стала маленькой, а не взрослой, которая «одна в Москве». Потом мама отстранилась, быстро провела ладонью по моей щеке, будто стирая слезу.

— И ешь нормально, — добавила она, уже улыбаясь.

— Ем. Лейла следит.

— Вот и хорошо, — она кивнула и шагнула на ступеньку вагона.

Я отошла назад. Мама уже стояла в тамбуре, но ещё раз высунулась:

— Юн!

— А?

— Я горжусь тобой, — сказала она быстро, словно боялась расплакаться, и сразу махнула рукой. — Всё, иди. Не стой тут.

Дверь закрылась. Поезд дёрнулся и медленно потянулся. Я шла рядом по перрону несколько метров, пока вагоны не набрали скорость. Мама мелькнула в окне — маленькая, знакомая — и исчезла за отражениями. Когда поезд ушёл, вокзал стал громче. Я постояла ещё минуту, глядя на пустой путь, и только потом развернулась к выходу.

Вера

Воскресным вечером я сидела в своей комнатке и считала остатки денег. Вывернула карманы курток, вытащила наличные из заначки, проверила спортивные сумки — на диване лежали две тысячи и сто десять рублей мелочью, а рядом — сто евро с последних коммерческих стартов на шестьдесят метров (случайно нашла их в книге Омара Хайяма). Через три дня мне должны были выдать первую зарплату. Поэтому валюту я спрятала обратно в книгу, а оставшиеся деньги поделила на три дня, чтобы дотянуть, обедая в кафе фитнес-клуба.

Перед сном пошла умыться в ванную: выдавила в ладонь умывалку, размазала по лицу, а когда открыла кран, он засвистел — воды не было.

В ванную тут же заглянула недовольная Мария Васильевна:

— Не работает! Трубы меняют! Всё перерыли. На улице, что ли, не была?! — Она кивнула в сторону выхода.

Я посмотрела в зеркало на намыленное лицо, глубоко вдохнула и вернулась в комнату. К счастью, пока искала деньги, в одной из сумок нашла и пачку влажных салфеток, они спасли умывание. Закончив, пошла в туалет с чайником.

Тёмно-оранжевая лампа умирала в электрических конвульсиях: то с треском гасла, то загоралась. Я только присела на треснутый ободок унитаза, как дверь распахнулась:

— Ты не русская?! — уставилась на меня Мария Васильевна. — Воды нет, туалет не работает!

Я руками прикрыла голые бёдра, а глазами показала на чайник:

— У меня всё с собой.

— Встала и вышла немедленно! Нет воды! Терпи, как все терпят!

В этот момент из соседней комнаты вышла соседка, Ира, которую за весь месяц я увидела второй раз. Мария Васильевна одобрительно проводила Иру взглядом: в руках Ира обречённо пронесла банку с мочой. По шуму я поняла, что она оделась, потом хлопнула входная дверь.

— Вот, до неё дошло быстрее! А ты русский язык иди учи, — бабуся не сдвинулась с места, продолжая таращиться на мои голые ноги.

Впервые за время работы я поняла, что устала. Устала — и у меня не было сил спорить и что-то доказывать старой соседке.

— Ладно. Поняла. Закройте дверь.

Бабка недовольно прикрыла дверь, но с места не сдвинулась.

Вернувшись в комнату, я не нашла ничего похожего на временное решение туалетного вопроса и, накинув кофту, спустилась на улицу.

У перекопанной дороги с пустой банкой стояла Ира. Я подошла к ней, чтобы оценить масштаб строительных работ.

— Привет, — сказала я. — У тебя не найдётся ещё одной? — Я показала на стеклянную банку в её руках.

— Привет, — она кивнула, продолжая смотреть в ту же точку. — У меня их много. Мне мама супы в дорогу наливает, когда я в Москву еду.

— Спасибо. Ты давно с этой бабкой живёшь?

— Два года, — ответила Ира.

— Ого! — я ошарашенно взглянула на неё. — Сейчас ты скажешь, что на самом делеМария Васильевна милая и…

— Нет, не скажу. Я не могу съехать, у меня нет денег. Я ещё учусь. Так бы сожгла эту бабку и её квартиру к чертям…

Ира выкинула банку в урну рядом со скамейкой и вернулась в дом. Я же сделала все дела по-старинке. Поднялась в квартиру, дверь Иры, как всегда, была заперта изнутри, но чистая банка стояла у входа в её комнату. «Знак дружбы?» — подумала я, взяла банку и вернулась к себе.

Через три дня, ожидая очереди в кассу, я слушала разговоры тренеров, которые стояли впереди меня.

— И сколько он зарабатывает? — спросил Костя, тренер групповых программ, поглядывая в начало очереди.

— За двести штук — просто на перегоне из Германии. Каждую неделю на новой тачке! — Дима, тренер по боксу, говорил с южным акцентом.

— Я вот тоже думаю: на фиг я здесь горбачусь! Терпеть их истерики, ПМС, ночной зажор. Тачки — нормальная тема! — Костя сделал шаг вперёд, приближаясь к окошку. — И денег поднять можно.

— Ну да! — Дима шагнул за ним. — Бабки в фитнесе не заработаешь: так, перекантоваться и дальше.

У меня внутри что-то дёрнулось, будто меня задели плечом. Перекантоваться? Лицемеры. А клиенты ваши знают, как вы к работе с ними относитесь? К вам люди на пару занятий приходят и исчезают, потому что чувствуют: вам всё равно, вы лишь вид делаете. Вам доверяют здоровье, время и мечты. А результаты? Их нет. Не потому что людям лень или у них ПМС. А потому что тренер ведёт клиентов как попало: без плана, без контроля, без честного прогресса. Человек пашет, потеет, верит. А уходит с теми же проблемами и тем же отчаянием. Только с минусом в кошельке и с ощущением, что он опять «не смог»…

— Следующий!

Подошла моя очередь, я улыбнулась и представилась в окошко — бухгалтер выдала зарплатный конверт с моей фамилией. Внутри меня защекотало, конверт грел ладонь и сердце, и я, довольная, пошла искать укромное место: мне не терпелось узнать, сколько я заработала за первый месяц.

— Юна, можно тебя? — Настя, администратор с голубыми стрелками и чёрным хвостом, крикнула из-за стойки рецепции. Напротив неё, в узких шортах и футболке, стояла высокая, плотная брюнетка.

Я шустро подошла, продолжая ощупывать толщину конверта.

— Чем могу помочь?

— Вот девушка! — Настя деловито указала на брюнетку. — Ей срочно нужны тренировки.

— Отлично, запишите её на первую стартовую, проведу в своё дежурство.

— У тебя нет свободных окон! А случай серьёзный.

Я напряглась, услышав слово «серьёзный».

— У Марины, — Настя снова указала на девушку, стоящую напротив, — свадьба через три месяца, ей нужно скинуть минимум размер, а лучше два.