Протокол «ЭХО»

Ян не вписался в поиски. Он впустил их в себя.

Вадим не просил – он просто горел тихим, ясным отчаянием, и это отчаяние, в отличие от хаотичного ужаса сотен незнакомцев с моста, имело лицо, имя и историю. Оно било в Янa не через экран новостей, а через знакомую дрожь в голосе, через тень, которая легла на лицо единственного человека, кто не смотрел на него как на психа.

В тот момент его дар, эта вечная открытая рана на восприятии, перестал быть только проклятием. Он превратился в компас. И стрелка этого компаса, обычно мечущаяся между миллионом чужих трагедий, вдруг застыла, указывая на единственную, частную, невыносимо близкую боль Вадима.

Вадим – последний мост. Мост к чему-то человеческому.Мысль оформилась не как героический порыв, а как ледяное, простое уравнение, которое он не мог игнорировать:

Если он сломается под этим горем – я останусь в полной тишине. Среди этих стен, среди этих вещей, которые кричат, и людей, которые молчат. Меня съест этот город. Меня съест моё же «чувствование», потому что не будет никого, для кого это имело бы значение.

Это не было желанием стать детективом или мстителем. Это было экзистенциальной гигиеной. Чтобы не сойти с ума от чужих историй, нужно было вернуть одну. Всего одну. Не ради справедливости в абстрактном смысле, а ради того, чтобы в глазах друга не поселилась та же пустота, что была в глазах людей на конвейере – пустота тех, кого система стёрла и забыла.

Он представил, как через неделю, месяц, Вадим перестанет говорить о Кирилле. Как его взгляд потухнет. И в этот взгляд станет смотреться и он, Ян.

И это будет концом.

Поэтому, когда Вадим, смяв стакан, прошептал: «Я не знаю, что делать…», Ян ответил не «я помогу». Он сказал тихо, как констатируя погоду:

– Дай мне что-нибудь его. Что он последнее время держал в руках. Ручку. Ключи. Что угодно.

В его голосе не было пафоса. Только усталая решимость сапёра, который идёт разминировать мину, потому что иначе взорвётся его последний окоп.

Чтобы спасти себя от становления вещью, чувствующей другие вещи, он должен был спасти того, кто всё ещё видел в нём человека. Это был акт эгоизма, отчаяния и – впервые – странной, искажённой надежды.

Его дар, мучивший его всю жизнь, теперь был единственным ключом. И он решил его повернуть.

Ян дождался, когда подростки с щелкающими смартфонами, и серая бесформенная женщина, беззвучно шептавшая что-то в кулак, отдалились в разные концы бетонного колодца. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом ржавой воды, плесени и едким, неуловимым отзвуком человеческого горя – свежего и уже впитавшегося в камень.

Он опустился на корточки, проводя ладонями по холодной, шершавой поверхности.

Он искал не предмет, не улику. Он искал вмятину в реальности – то место, где боль Кирилла вонзилась в материю. Его пальцы скользили, отсекая фоновый шум: легкомысленный ужас подростков, липкое, размазанное отчаяние женщины. Он глубже, в самый камень.

И тогда, под сходящимися трубами коллектора, он нащупал его. Не лужу. Пятно. Участок , который на ощупь казался… иным. Более плотным, втянувшим в себя что-то.

Ян прижал к нему ладонь, закрыл глаза, и позволил барьеру рухнуть.

Это был не образ, не картинка. Это был состав.

Температура. Не кровь, не тело. Раствор. Холодный, едкий, с отчётливым химическим послевкусием хлорамина и чего-то металлического, словно ржавые трубы пропустили через себя не воду, а антисептик. Это был запах неестественной чистоты посреди гнили.

Текстура. Суспензия. В ней плавали микроскопические осколки чего-то кристаллического, острого. Стекло? Нет. Остатки хирургической пилы? Ощущение, будто трёшь пальцами не о камень, а о стерильную, ледяную пыль, смешанную с железом.

Вкус на нервах. Его собственные вкусовые рецепторы ничего не ощущали, но нервные окончания в пальцах кричали сигналами, которые мозг переводил в невозможные категории. Вкус адреналина, выброшенного не в ярости, а в леденящем, беззвёздном ужасе. Словно человека не били, а медленно, методично разбирали. И этот ужас был стерилен. Лишён вспышки ярости, сопротивления. Только нарастающее, холодное осознание необратимого.

И главное – в этом химическом коктейле была формула. Состав места, где Кирилла готовили к «процедуре». Не подвал. Не гараж. Место с принудительной вентиляцией (лёгкий, постоянный сквозняк в ощущениях), с гладкими, непористыми поверхностями (отсутствие фонового «эха» старой штукатурки, дерева), с постоянным, низкочастотным гудением промышленного оборудования. И повсюду – тот же химический запах, только в десятки раз сильнее. Запах клинической смерти, предшествующей физической.

Ян дернул руку, будто коснувшись оголённого провода. Он сидел, тяжело дыша, а в сознании, будто на рентгеновском снимке, светилась геолокация.

Он понял. Убийца не просто отрезал руки. Он проводил демонтаж. И для этого нужно было место, которое можно вымыть до скрипа.

И он знал, где искать такие места. Не в подворотнях. А на заброшенных объектах медицинского или научного профиля. Санатории, небольшие НИИ, стоматологические клиники, остановленные в период «оптимизации». здравоохранения. Те, что расположены на окраинах, в тишине. Те, куда можно провести человека, не вызвав вопросов. Те, где до сих пор могла остаться часть оборудования и главное – атмосфера бесстрастной, технологичной стерильности.

Но ему нужны были еще вектора, которые сложившись, укажут ему одну конкретную точку на карте. Эти вектора он возьмет у тех, кто больше ничего уже не может дать в этой жизни.Подростки снова засмеялись, эхо прокатилось по трубам. Ян поднялся. Теперь у него был не образ убийцы. У него был химический отпечаток его мастерской. Он должен был искать не человека. Он должен был искать место, которое пахнет болью, отмытой до скрипящей чистоты. Это был ужасающий, но чёткий путь.

С активным участием ИИ в жизни людей более широкими и уверенными шагами начала двигаться и фарма.

Препарат назывался «Клиренс». Белые, матовые капсулы без опознавательных знаков, в блистере с логотипом «ЭХО-Фарм». Фельдшер, девушка с кукольным лицом и пустыми глазами, выдала их со стандартной улыбкой:

«Для коррекции фоновой тревожности. Одна капсула в сутки. Восстановит баланс».

Первые дни на прописанной дозе были похожи на жизнь в аквариуме с непробиваемым стеклом. Мир не изменился. Но все его краски, все звуки, все тактильные вибрации доходили до Яна через толстый, мягкий буфер.

Конвейер на заводе больше не резал слух. Вещи в его руках шептали, а не кричали. Панический шум города стал похож на отдалённый прибой. Это было невероятное, головокружительное облегчение. Он впервые за много лет выспался. Проснулся не разбитым, а просто усталым. Это была стабильность. Это была ложная норма.

«Клиренс» был умным. Он не просто гасил всё подряд. Он работал как система шлюзов в плотине. Он приглушал внешний шум, но оставлял нетронутым рациональное мышление, память, волю. Это было хуже. Потому что теперь Ян со всей ясностью наблюдал, как его отключают от мира.

Через пару дней Ян закинулся двумя белыми капсулами.

Белая тишина «Клиренса» в двойной дозе была не подавлением, а перепрошивкой. Эмоции не исчезали – они становились отдельными файлами, которые он мог открывать, изучать и закрывать по необходимости. Паника от прикосновения к вещам превращалась в набор данных: состав страха, его температура, временная метка. Тело больше не сотрясали электрические штормы. Разум наблюдал за ними со стороны, как оператор за рядами бегущего кода.

Самое главное. Браслет «ЭХО-Синхрон» был обманут идеальным образом. Он фиксировал не имитацию нормы, а её цифровое совершенство. Сердцебиение – ровная синусоида в 68 ударов, как у спящего. Кожно-гальваническая реакция – устойчивый фон, лишённый пиков. Температура – постоянные 36.6. На графиках системы Ян Бежин превратился в прямую линию. Идеально предсказуемый. Идеально стабильный. Бесполезный для анализа как аномалия и, следовательно, невидимый.

Дальше Ян действовал как археолог цифровых руин. Он просеивал локальные студенческие паблики и чаты общежитий, ища не новости, а тишину – аккаунты, которые перестали обновляться в конкретную, роковую дату. Так он наткнулся на страницу Геннадия Слепцова. Сверив имя с инициалами в новостной хронике преступлений, Ян начал рыть глубже.

Аккаунт был кривым зеркалом несостоявшейся жизни: мемы про сессию, три давних фото в общаге, подписка на паблик «Киберспорт – это жизнь». Последний пост, датированный днем отчисления:

«Всё. Вышибают с общаги. Кто возьмёт на пару дней?».

В комментариях – два равнодушных «жесть» и одно предложение «иди к ректору». Больше ничего. Система стерла его из своих списков, а цифровой мир – из своих лент.

Ян стал изучать окружение. Вычислил соседа по комнате – Диму, который всё еще числился в университете. Его страница была живой: посты о лабах, сторис с парковки. Ян создал временный аккаунт с нейтральным именем и написал:

«Добрый день. Это Сергей, дальний родственник Гены Слепцова. Семья все еще пытается понять, что случилось. Вижу, вы с ним жили в одной комнате. Не могли бы вы помочь? Хочу просто забрать его личные вещи, если они ещё там. Готов компенсировать время.»

Последняя фраза была, очевидно, самой действенной.

Ответ пришёл через час: «Офигеть. Давно его ищете? Вещи… Кажется, часть ещё в шкафу валяется. Но комната уже на двух других. Заходите после шести, я буду».

Вечером Ян стоял у двери комнаты 514. Его тошнило от предстоящего контакта, но путь был выбран. Дверь открыл долговязый парень в мешковатом худи – Дима. В комнате за его спиной горел монитор, шумел вентилятор.

– Сергей? Заходи. Да, тут его барахло… Они не все забрали. Сам не знал, куда деть.

Ян вошел, стараясь дышать ртом. Воздух был густым от запаха дешёвого дезодоранта и старого страха – того, что исходил не от Димы, а как будто впитался в стены. Страх оказаться на улице. Унизительный, студенческий.

– Вот этот шкаф его был, – Дима ткнул пальцем в старую «стенку». – Берите, что найдете. Только давайте быстрее, а то ребята скоро придут.

Ян открыл дверцу. Внутри висела одинокая рубашка в клетку, лежала стопка конспектов и, на самом дне, – потрёпанный картонный планшет с мятыми листами формата А4 под зажимом Идеальный артефакт, который проигнорировала цифровая система.

– Это он на отработку брал, – буркнул Дима. – Хотел в статисты податься.

Ян кивнул, беря планшет. Ему было не важно, что написано на листах. Он хотел услышать, что скажет сам предмет. В пальцах сразу возникло знакомое, тошнотворное ощущение – слоеная смесь.

Первый слой (Геннадий): тревожная, лихорадочная энергия. Желание успеть, доказать. Следы пота на тыльной стороне. И – резкая, обрывающаяся нить. Ощущение сбора вещей в спешке. Не паника, а усталая покорность: «ну, и ладно».

Второй слой (чужой): И здесь он был. Тонкий, едва уловимый, но кристально ясный. Планшет кроме Геннадия кто-то брал в руки. Не Дима. Чужая хватка была уверенной, звучавшей злобой и раздражением.

Ян закрыл глаза, усиливая контакт. И поймал то, что искал. Тот, кто брал планшет, делал это в перчатке. Но не в латексе. В чём-то более плотном, техническом.

– Спасибо, – хрипло сказал Ян, забирая планшет. – Это всё, что нужно.

На улице он прислонился к холодной стене общежития. Теперь у него было две точки на карте: химический след из коллектора и химический след с вещи жертвы. Они не совпадали по базовому составу, различались в деталях, но были как отпечатки пальцев с одной руки.

Вывод был прост: убийца не просто забирал жертв. Он предварительно их отбирал. Контактировал с их средой, их вещами. Возможно, наблюдал. Составлял досье.

Наверняка есть место, где убийца хранит свои архивы и трофеи – предметы, которые грели и подсвечивали, подводили итог и вдохновляли на дальнейшее движение.

Ян сидел на краю своей кровати, держа в руках картонный планшет с потрёпанными углами. Синяя папка для бумаг, зажим, несколько листов, исписанных небрежным почерком. Ничего цифрового. Только бумага, картон и следы карандаша.

Он положил ладонь на шершавую поверхность обложки. Ян не стал погружаться с головой – двойная доза «Клиренса» создавала ровный, аналитический фон. Эмоции приходили не как волны, а как чёткие сигналы.

Первым пришло раздражение. Острое, колючее, подростковое. Чужая уверенность, подпитанная курткой с логотипом. Ощущение мелкой власти. Ян видел внутренне, как Гена раздувался от важности, входя в чужое пространство.

Потом – смена тона. Резкий перелом. Агрессия. Но не горячая, не яростная. Холодная, контролируемая, почти профессиональная. Тот, на кого она была направлена (хозяин квартиры), не кричал в истерике. Он… защищал. Защищал что-то хрупкое, техничное, связанное с…

И тут, сквозь пелену раздражения Гены, проступили запахи. Не воспоминания о них, а их эссенция, впечатанная в бумагу, впитавшаяся в картон от близкого контакта с одеждой статиста.

Кисловато-горький, едкий – проявитель. Метол, гидрохинон.

Резкий, уксусный – стоп-ванна или закрепитель (гипосульфит).

Слабый оттенок пыли, плесени и… медицинского спирта.

Перед внутренним взором Яна встали образы и таблички. Коричневые стеклянные банки с потёртыми этикетками, написанными от руки или на печатной машинке. «Проявитель D-76». «Фиксаж». И фоном – белые кафельные стены, решётки вытяжек, красный тусклый свет.

Фотолаборатория.

Вопрос, возникший в его сознании, был холодным и точным: Кто сейчас занимается фотопроявкой?

Фанатики-аналоговики? Маргинальные художники, ностальгирующие энтузиасты?

Их единицы, они тусуются на специфических форумах, знают друг друга в лицо. Не подходит. Слишком публично, слишком «творчески». Кто еще?

Криминалисты или архивисты в государственных учреждениях старого образца. Возможно, но маловероятно для частного лица.

Самодельная лаборатория. Тот, кому важен не художественный процесс, а результат. Контроль. Независимость от цифровых носителей. Тот, кто хочет фиксировать реальность на материальный носитель, который нельзя взломать, удалить или отследить через метаданные. Кому нужна стерильность процесса и полная анонимность архива.

Это был не фотограф. Это был документалист. Или коллекционер. Тот, кто собирал доказательства. Или… образцы.

Убийца, возможно, собирал портреты своих жертв. И делал это с помощью технологии, которую сама система «ЭХО» давно отправила в утиль, как неэффективную. Это была не просто охота. Это был акт аналогового документирования утилизации цифрового балласта.

Ян открыл глаза. В тишине своей комнаты он смотрел на картонный планшет. Иллюзия неуязвимости Геннадия, его дерзость в чужой квартире, его уверенность в системе… всё это привело его прямиком к человеку, для которого система была абстракцией, а реальность заключалась в чёткости изображения на чёрно-белой плёнке и в эффективности выбранного метода. Ян выдернул помятые листы из зажима и разложил на столе.

ЛИСТ ОСМОТРА. ОБЪЕКТ № [зачёркнуто]

варианты итоговой оценки:

[+] Соответствует нормам

[-] Требует коррекции (быт/коммуникация)

[x] КРИТИЧЕСКОЕ НЕСООТВЕТСТВИЕ.

СТ-448 (серый сектор, дом панельный)

[-] запах гниющих продуктов, грязь.

[-] одинокая пенсионерка, плачет. Индекс низкий.

Рекомендация: соц. помощь, уборка.

Типичная картина неустроенности и отчаяния…

[x] шум (драки), разбитая дверь.

[x] семья, алкоголь. Индекс низкий.

Рекомендация: штраф, постановка на учёт.

Ну, здесь тоже все как обычно и предельно ясно.

Взгляд выхватил слово, выделявшееся на общем небрежно фоне своей графичностью и силой нажатия грифеля на бумагу. «СТЕРИЛЬНО».

[+] СТЕРИЛЬНО. Запах **лабораторных химреактивов**

[-] архив тех. фотоинфраструктуры, коллекция устаревшей техники (30+ ед.).

[-] агрессия, физическое сопротивление

[x] угрозы представителю Системы.

**КРИТИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ.** Рекомендация РЭМГ: макс. понижение индекса, изъятие хим. веществ, принуд. психооценка. Пометить как **потенциально нестабильный элемент.**

Вот оно!

Гена, сам того не ведая, зафиксировал не очередного «неудачника», не просто аномалию другого порядка, а того, кто сотрет его самого из всех списков и графиков.

Это был красный сигнальный фонарь, мигающий в кромешной тьме. Ян выдохнул, положив палец на пометку «СТ-449». Геннадий отметил слишком многое, даже не осознавая, насколько близко подошёл к краю. Но «серый сектор, дом панельный» – это как искать иголку в стоге сена, который к тому же постоянно перемешивают. Нужна была привязка.

Обнуление.

Эта квартира встретила Гену ледяным дыханием стерильности, перемешанным с кислым запахом старой бумаги и чего-то химического. Это было не жилое пространство, а гибрид музея патологии и заброшенного архива.

Взгляд скользил по белым, пустым стенам, на которых, как сыпь, висели десятки чёрно-белых фотографий канализационных люков и вентиляционных решёток, и утыкался в ломящиеся от хлама полки. Старые «Зениты», справочники позапрошлого века, коробки с плёнкой. Гена фыркнул, ощущая под курткой «ЭХО-Волонтёр» приятную тяжесть власти. Этот урод жил в прошлом веке. Сейчас его оценят по достоинству.

Рэм Грошев стоял посреди комнаты, как монолит. Его лицо было непроницаемо, но в уголках губ играла тонкая, ледяная судорога.

– Вторая проверка за месяц, – его голос был ровным, без интонации, как голос автоответчика. – Объясните необходимость.

– Жалобы соседей, гражданин Грошев, – Главный проверяющий, которого сопровождал Геннадий, щёлкнул стилусом по планшету, вызывая на экран бланк. Он нарочно говорил громко и снисходительно. – На «странный гул» и «химический запах». Протокол обязывает меня провести повторный визуальный осмотр. Особое внимание – к вторичным помещениям.

Он сделал шаг в сторону узкого коридора, но Рэм не двинулся с места, продолжая блокировать пространство. На жильце были плотные резиновые перчатки. Было чувство, что где-то в дальней комнате лежит пациент в ожидании продолжения операции.

– Первичный осмотр не выявил нарушений. Вы тратите моё время и ресурсы системы на непродуктивную деятельность.

– Ресурсы системы как раз мы здесь и представляем, – усмехнулся Гена, обводя взглядом коллекцию фотоаппаратов. – Кстати, любопытная коллекция… Археологический музей технического аутизма. Зачем вам столько однотипного железа?

Рэм не ответил. Его взгляд, казалось, нахального юношу насквозь, изучая не как человека, а как досадную техническую погрешность.

– Ванная комната, – настаивал Гена, пытаясь обойти его. – По регламенту.

– Ванная комната не представляет интереса для системы.

– А вот это как раз мы решаем, гражданин. Я здесь, чтобы отмечать нестандартные моменты, которые ваши анкеты пропускают. Например, патологическое накопительство. Или, скажем, неадекватную реакцию на проверку.

Но рука, железной хваткой впившаяся ему в плечо, отшвырнула его назад, в коридор. Гена вскрикнул от неожиданности и боли.С молчаливого одобрения наставника он ловко юркнул в сторону и, прежде чем Рэм среагировал, оказался у двери в ванную. Резко открыл. Его ударил по лицу едкий запах. В красном свете лампы сушились, как стыдливые внутренности, полоски чёрно-белой плёнки. На краях раковины – бутылки с реактивами. Гена, торжествуя, поднял планшет, чтобы сделать отметку.

–Ты… что ты делаешь? Я представитель системы!

–Ты – невежественный червь, – прошипел Рэм, и его ледяной тон впервые дал трещину, обнажив стальную, кипящую ярость. – Твоё тупое присутствие, твое дыхание – это угроза! Ты засветишь все плёнки. Ты испортишь кадры, на которые ушли недели наблюдения! Ты уничтожишь работу!

Гена, прижатый к стене, паниковал. Главный проверяющий трусливо выскользнул из квартиры. Агрессия была физической, животной, не укладывающейся в его представления о цифровом всесилии.

Гена попытался вырваться, судорожно цепляясь за планшет.

– Я… я всё отмечу! Это нападение! Твой индекс рухнет ниже плинтуса!

Рэм одним резким движением выхватил планшет из его дрожащих рук. На секунду он посмотрел в бумаги с таким чистым, безраздельным презрением, будто держал в руках кусок биологического отхода. Затем, с силой, от которой воздух свистнул, швырнул его вдоль коридора. Планшет с глухим шлепком ударился о дверь и упал на пол.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Гены.

– Вон, – сказал Рэм уже спокойно, указывая на дверь. – И передайте своей «системе». Следующих болванов в жилетке, которые посмеют переступить мой порог, я разберу на детали. Для архива.

Гена, не помня себя от страха и унижения, пополз к своему планшету, схватил его и, спотыкаясь, выбежал в подъезд. Сердце колотилось, в висках стучало. Он едва не плакал от ярости и остаточного ужаса. На улице стоял главный с видом «почему ты так долго».

Позже, в офисе, расправляя смятые бумаги, к нему стало приходить другое чувство. Злорадное, сладкое удовлетворение. Он скрупулёзно восстановил все детали и ощущения.

Геннадий отметил «агрессивное несотрудничество», «попытку сокрытия помещения, приспособленного под нерегламентированную деятельность», «вербальные угрозы в адрес представителя системы», «порчу имущества „ЭХО“».

Он размазал этот инцидент по всем графам, выбрав самые уничижительные формулировки.

«Демонстрирует признаки социопатии, представляет потенциальную угрозу для общественной стабильности. Рекомендован для принудительной психологической оценки и значительного понижения индекса».

Система накажет этого психа. Лишит его и так, наверное, скудных бонусов. Поставит на особый учёт.

Гена, лёжа в анатомически-продуманном кресле, ухмылялся в потолок. Он почувствовал вкус мщения. Жалкого, цифрового, но такого сладкого. Он был не просто статистом. Он был правой рукой системы. А тот урод в своей консервной банке из прошлого теперь получит по заслугам.

Он не знал, что только что собственноручно, с циничным удовольствием, внёс себя в особый, рукописный список.

Не в цифровой. В бумажный. В ту самую тетрадь в картонном переплёте, что лежала на металлическом столе в стерильной зоне. И напротив его имени уже стояла предварительная, каллиграфическая пометка:

«Объект 7Г-22. ИК (индекс костности): нулевой. Требует элиминации».

Рэм Грошев не искал жертв в прямом смысле. Он проводил аудит.

Его ритуал начинался в белой тишине его квартиры, за металлическим столом.

Он открывал публичный портал системы «ЭХО» – эту громадную, пошлую социальную сеть, где каждый был обязан вывесить свой индекс, как ценник. Для него это был не источник общения, а каталог дефектных экземпляров.

Он вводил фильтры: возраст: 18-25, мужской пол, сектор: серый, индекс: ниже 30 и падающий. Алгоритм услужливо выплёвывал десятки анкет. Большинство он отсеивал сразу – там были просто несчастные, сломленные, «мягкий брак». Его интересовали другие. Те, в чьих данных сквозила неприкаянная дерзость, глупая амбиция или, как у Геннадия, иллюзия причастности к системе.

Рэм не боялся контроля системы ЭХО. Перед ней он не считал нужным прятаться: они воюют на одном поле. И он – ее холодное орудие.

Его мысли текли ясно и рационально, как алгоритм:

«Объект 7Г-22. Геннадий Слепцов. Низший индекс: 19. Падение за последний квартал: 42%.

Признаки: социальная неадаптивность, иллюзорное самомнение, основанное на причастности к системе, которую он не понимает. Реакция на коррекцию – агрессивно-трусливая. Не способен к рефлексии.

Совершил ошибку, вторгнувшись в моё пространство и попытавшись навязать мне свою некомпетентность. Типичный пример системного балласта, порождаемого несовершенством самой системы. Она создаёт таких, как он, но не имеет механизмов для их окончательной утилизации. Она лишь маркирует их, позволяя занимать ресурсы.

Это неэффективно. Я – эффективен. Я – логическое продолжение её воли. Я исправляю её упущение. Я провожу финальный аудит и вывод неликвидного актива из социального оборота. Я не равен системе. Я – её необходимый хирургический инструмент, который она, по своей ограниченности, боится признать. После операции статистика станет чище на одну единицу шума. Я восстановлю баланс.»

Профиль Геннадия Слепцова был открытой книгой, которую Рэм прочёл за пять минут. Падение индекса еще до отчисления. Пару постов в тематических группах «ЭХО-Волонтёр» с самодовольными комментариями. Недавняя геометка – проверка в панельном доме на окраине. И главное – связь.

В списке «доверенных контактов» (ещё одна идиотская опция системы) значилась девушка, Алина. Её профиль дышал наивным жизнелюбием: фото с прогулок, селфи, отметки о посещении «неофициальных городских квестов» – модного среди маргинальной молодёжки развлечения по исследованию заброшенных мест.