Протокол «ЭХО»

Рэм почувствовал лёгкое, знакомое удовлетворение. Схема сработала. Он не просто нашёл цель. Он нашёл идеальную приманку.

Он выбрал кадр с особой, почти ритуальной тщательностью. Ранее Рэм отснял несколько плёнок на территории заброшенного НИИ Биохимии Почв. На одном из кадров, сделанном у главного входа с облупившейся вывеской, он смонтировал изображение Алины. Он не просто вклеил её лицо – он обработал снимок так, что фигура девушки выглядела призрачным наплывом на фоне суровых облезлых стен, словно проступившим воспоминанием.

На обратной стороне фотобумаги, гладкой и холодной, его безупречный почерк вывел:

«Алёна. НИИ на ул. Энтузиастов, 8. Корпус «Б», цокольный этаж.

Квест «Обнуление». 22:00.

Только для тех, кто понимает.

Не свети. – К.»

Расчёт был безупречен и теперь носил личный, почти сакральный оттенок. Рэм с удовольствием отмечал факты:

Личный, аналоговый артефакт в цифровую эпоху – найденная на улице фотография – это шок, тайна, уникальность.

Её не перешлют в мессенджере. Её спрячут.

Игра на тщеславии. Гена, только что униженный системой (пониженный индекс) отчаянно нуждался в самоутверждении. «Квест для избранных» – прямой укол по этой потребности.

Привязка к знакомому объекту. Алина – его «доверенный контакт». Её лицо на фото вызовет не страх, а любопытство и ревность. «Что она там делает? Почему без меня?»

Её можно уничтожить в секунду.Полное отсутствие цифрового следа. Ни сообщений, ни геометок. Только бумажка.

Рэм не стал подбрасывать фото у общежития. Это было слишком случайно. Он проследил за Геннадием два дня, выявив его маршрут: общежитие – дешёвая столовая – заброшенный сквер, где он тупил в телефон. Именно в сквере, на любимой Гениной скамейке, под треснувшей плиткой, Рэм и оставил свёрнутую в трубочку фотографию, прижав её камешком.

Он наблюдал издалека, через объектив другого «Зенита», когда Гена, придя на скамейку, нашел свёрток. Видел, как тот развернул фото, как его лицо сначала исказилось недоумением, а потом – азартной, глупой ухмылкой.

Гена огляделся, сунул фотографию во внутренний карман куртки и зашагал быстрее, уже не с опущенной головой, а с видом избранного, посвящённого в тайну.

Рэм медленно опустил фотоаппарат. На губах играла тонкая, ледяная пластинка улыбки. Механизм был запущен. Дефектный элемент, движимый тщеславием и глупостью, сам направлялся в пункт утилизации.

Всё было чисто, логично, эффективно. Никаких следов. Только предсказуемая природа бракованного человеческого материала, направляемая рукой истинного оптимизатора. Он уже представлял, как завтра добавит в свою тетрадь новую строку, аккуратную и законченную. Ещё один ноль будет аккуратно вычеркнут из уравнения города.

Геннадий шёл, и каждый шаг отдавался в его грудной клетке глухим, ликующим стуком. Это был не просто поход – это был ритуал посвящения. Он, отвергнутый системой, теперь был избран. Тот самый «К.» разглядел в нём что-то. Или, может, это Алёна… Мысли путались, создавая сладкий, пьянящий коктейль из тайны, тщеславия и надежды.

Дорога в промзону была долгой и тёмной. Фонари горели через один, отбрасывая рваные, пугающие тени. Каждый встречный силуэт вдали заставлял сердце ёкать – то ли от страха, то ли от предвкушения встречи с другими «избранными». Такси было не по карману, но и это он с гордостью вписал в нарратив приключения: настоящий сталкер идёт пешком. Он курил одну сигарету за другой, чтобы руки не дрожали – не от страха, конечно, а от адреналина.

Здание НИИ возникло из темноты, как чёрный зуб, вырванный из челюсти города. Гена на секунду замер, глядя на глухие окна и облупившиеся стены. По спине пробежал холодок. Но тут же он поймал себя на мысли:

«Все так и должно быть. Настоящая атмосфера». И этот холодок превратился в приятную дрожь.

Дверь была закрыта на висячий замок. И вот оно – знак. В замке торчал ключ. Небрежно, почти нагло. Сердце Гены колотилось где-то в горле. «Меня ждут».

Он оглянулся – вокруг ни души, только ветер гонял по асфальту рваный полиэтилен. Он повернул ключ. Замок щёлкнул с гулким, словно подземным, звуком. Дверь подалась внутрь тихо и легко.

Внутри пахло пылью, сыростью и… чем-то ещё. Сладковатым, химическим. Гена фыркнул, списывая это на старые реактивы. Включил фонарик телефона. Луч выхватил из мрака полированные, кафельные стены и пол – неестественно чистые для заброшки. Это только усилило его уверенность: здесь работают профессионалы. Держат место в порядке для атмосферы.

В конце длинного, прямого как стрела коридора, мерцал один-единственный красный огонёк. Как маяк. Как пульс. Гена двинулся на него, его шаги гулко отдавались в каменном мешке. Звук собственного дыхания казался ему слишком громким. Он попытался идти тише, как герой триллера, и это вызвало новую волну возбуждения. Он был внутри истории.

Он подошёл к источнику света. Это была не лампочка, а красный фонарь странно-знакомого вида, стоящий на полу перед дверью в какое-то помещение. Дверь была приоткрыта. Из-за неё тоже лился тот самый красный свет и доносился едва слышный, ровный гул – как от холодильника или вентиляции. Знак был очевиден: «Входи».

Гена глубоко вдохнул, стиснул в кармане кулаки и переступил порог.

И мир взорвался.

Мощный, слепящий, белый свет прожектора ударил ему прямо в лицо. Он вскрикнул, инстинктивно зажмурился и отпрянул, но свет шёл со всех сторон, отражаясь от глянцевых белых кафельных стен. Он ослеп. В ушах зазвенела абсолютная тишина, нарушаемая только навязчивым, низким гудением. Все мысли, все планы, весь азарт – вышибло из головы одним физическим ударом. Он стоял, беспомощно моргая, в этом стерильном, белом ядре боли, не понимая, где верх, где низ.

Именно в этот момент, когда сознание было полностью очищено от любой мысли, он почувствовал быстрый, точный укол в шею, чуть ниже уха. Острый, как укус насекомого.

Ожидаемой волны паники, крика, борьбы – не последовало. Напротив. Внутри него что-то щёлкнуло и отключилось. Тот самый химический коктейль, что лишил его зрения и слуха, похоже, отключил и центр тревоги в мозгу. Он почувствовал лишь нарастающую, ватную тяжесть в конечностях. Колени подкосились. Он осел на пол, уже затянутый в кокон нарастающего паралича, но в его помутнённом сознании не было места страху. Был лишь вопрос, тупой и детский:

«Что… это… часть квеста?»

Последним, что он увидел перед тем, как веки сомкнулись сами собой, была тень, наклонившаяся над ним. И белый свет, отражающийся в чём-то маленьком и металлическом в её руке. В его отключающемся мозгу не зажёгся сигнал «ОПАСНОСТЬ».

Просто погас экран. Игра была завершена. Персонаж – выведен из игры.

Сознание вернулось к Гене волной леденящего ужаса. Он не чувствовал рук. Ног. Тело было тяжёлым, чужим одеялом, наброшенным на кости. Во рту – горький вкус клея и химии, губы слиплись. Он попытался закричать – только хриплый выдох носом. Паника, острая и слепая, ударила в виски.

Не двигается. Почему я не двигаюсь? Что происходит? Где я?

Потом взгляд сфокусировался. Белый кафель. Яркий, болезненный свет с потолка. Металлический стол, на котором он лежит. И… лицо. То самое. Надменное, холодное, с неподвижными глазами. Псих из квартиры. Из фотолабы.

Он сумасшедший. Он реально псих. Что он сделал со мной? Укол? Что он вколол? Я парализован. Боже, я парализован!В мозгу, как вспышка, пронеслось: ч/б фотография. Алина. НИИ. Ключ в замке. Красный фонарик… О, Боже. О, нет. Нет-нет-нет-нет. Это не квест. Это ловушка. И он, как последний идиот, сам, добровольно, в предвкушении приключения…

Рэм стоял неподвижно, наблюдая, как сознание возвращается в тело на столе. Он видел, как фокусируется взгляд, как в глазах отражается сначала пустота, затем узнавание, а после – тот самый первобытный ужас, который он уже видел десятки раз. Это не доставляло ему удовольствия. Это было подтверждением диагноза.

Он сделал шаг вперёд, в поле зрения Геннадия. Его голос прозвучал ровно, беззвучно, как в пустой лекционной аудитории.

– Вы проснулись. Хорошо. Это облегчит процесс информирования. Вы, Геннадий Слепцов, находитесь здесь не случайно. Это – следствие. Вы – следствие собственной неэффективности и системной ошибки.

Рэм слегка наклонил голову, изучая реакцию.

– Вы были диагностированы. Индекс 19 – это не просто цифра. Это вердикт. Он гласит: «Единица не обладает потенциалом для роста, потребляет ресурсы, нарушает общий КПД». Система «ЭХО» поставила диагноз, но проявила слабость. Она лишь понизила вам планку доступа, позволив существовать дальше. Это – милосердие. И оно – губительно для организма социума. Как метастаз.

Он сделал паузу, давая метафоре усвоиться.

– Ваше вторжение в моё пространство было последней каплей. Вы явили собой идеальный пример не просто балласта, а активного раздражителя. Вы возомнили себя наделённым властью, потому что надели жилетку. Вы пытались оценить мой порядок, используя свои сломанные критерии. Вы излучали ту самую шумовую помеху – самоуверенность на пустом месте, – которая и является корнем проблемы. Такие, как вы, создают фоновый гул некомпетентности, мешая работать настоящим механизмам.

Рэм провёл рукой в стерильной перчатке над инструментами на соседнем столе, не касаясь их.

– Я – не система. Я – её исполнительная функция. Там, где она ставит диагноз, я провожу операцию. Там, где она изолирует, я – стерилизую. Вы стали моим пациентом, потому что являетесь типичным случаем. Ваша ликвидация – не месть. Это профилактическая мера. Очистка системы от ошибочного кода. Ваше тело станет ещё одним аргументом в моём архиве, доказывающим необходимость и чистоту моей работы.

Он посмотрел прямо в залитые слезами глаза Геннадия.

– Твои руки, Геннадий, – это ключевая ошибка. Они создавали иллюзию, что ты можешь что-то изменить, что-то создать, к чему-то прикоснуться с пользой. Ты использовал их, чтобы ставить виртуальные галочки в системе, которую не понимал. Чтобы брать чужое, чтобы цепляться за то, что тебе не принадлежит. Процедура будет проведена согласно протоколу. Она безболезненна. С точки зрения системной эффективности, ваше существование прекратится, принеся пользу – я получу новые данные, а город – станет на один декогерентный элемент тише. Вы не умрёте героем или жертвой. Вы будете корректно деактивированы. Как неисправный прибор. Это максимум пользы, которую вы можете принести. Постарайтесь это осознать. Это придаст процессу завершённость.

Голос маньяка доносился будто издалека, сквозь нарастающий звон в ушах. Слова «диагноз», «индекс», «балласт», «системная ошибка» врезались в сознание, не находя понимания, только усиливая панику.

Что он несёт? Какая система? Какая операция? Он спятил окончательно. Он сейчас убьёт меня. Из-за чего? Из-за той проверки? Из-за того, что я его в рейтинг опустил?

Новая, леденящая волна: Он знает. Он знает, что это я. Он следил. Он специально подбросил фото. Он всё спланировал. О Боже, он методичный маньяк. Не психанувший сосед, а… серийный. Такие новости были. Отрезают руки…

Мысли понеслись со скоростью света, цепляясь за соломинки:

«Надо пошевелиться! Надо! Договориться! Я всё исправлю! Я отзову жалобу! Я всё ему отдам!»

Но тело не слушалось.Только глаза метались по белым стенам, по блестящим инструментам на столике. Пила. Небольшая, чистая, с зубцами.

Страх достиг апогея, превратившись в чистый, немой животный ужас. Он понял всё. Не умом, а нутром. Этот человек в белом халате, говорящий ровным тоном о «деактивации ошибки», не злится. Он не испытывает к нему ненависти. Он испытывает к нему ничто. Как к вещи. И это было в миллион раз страшнее любой злобы.

Это не было болью. Боль была бы хоть какой-то реальностью, хоть каким-то диалогом с телом. Это было нечто иное. Чудовищное, леденящее отрицание самой жизни.

Он чувствовал давление. Холодное, твёрдое, неумолимое – там, где должен был быть его левый локоть. Он слышал звук. Не крик, не стон – его собственное горло издавало лишь хриплый, прерывистый свист. Он слышал ровный, методичный скрежет. Звук был сухим, резким, чётким, как рубка дров. Он видел, как над ним двигается рука в прозрачной плёнке перчатки, уверенно, без суеты. И он знал. Знание приходило не через нервы, а через чистый, незамутнённый интеллект кошмара.

Это моя рука. От моей руки сейчас отделяют кусок. Меня разбирают.

Он не чувствовал агонии разрыва плоти. Он чувствовал невыносимое насилие над самой идеей целостности.

Его «я», его личность, которая жила в этом теле двадцать один год, была привязана к нему. И сейчас это тело, этот сосуд его «я», методично, аккуратно разбирали на компоненты. Откручивали детали, чтобы выбросить.

Он пытался закричать, но клейкая лента превращала крик в бульканье. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с потом на висках, но это был плач не от боли, а от абсолютного, экзистенциального одиночества. Он был полностью отрезан от мира.

Никто не придёт. Никто не услышит.

Он исчезал здесь и сейчас, в этой белой, стерильной коробке, и вселенная не моргнула бы и глазом. Это был ужас перед небытием, которое наступало не после смерти, а прямо сейчас, пока ты ещё жив и всё понимаешь. Ужас от осознания, что ты – совсем никто.

И то, что с тобой делают, – это не трагедия. Это – корректировка.

Рэм наблюдал за этим с холодным, научным интересом.

«Он дёргается. Совсем как лабораторная крыса, не понимающая, что её жертва ведёт к открытию, которое спасёт тысячи других. Он сейчас полезнее, чем был за всю свою никчёмную жизнь. Он должен был бы благодарить. Его выбрали не случайно. Среди тысяч таких же серых, невнятных единиц система – через меня – указала именно на него. Он удостоился внимания. Через его ликвидацию мир станет на одну ошибку чище, на один шаг ближе к идеальному, безшумному порядку. Я – проводник этой воли. Я – тот, кто читает приговор, вынесенный системой, но слишком милосердный, чтобы его озвучить. Я – исполняю. Я – высшее звено.»

Рэм переложил инструмент, его движения были плавными, отработанными. Он не испытывал ненависти, даже раздражения. Только глубокое, бездонное превосходство.

Он был не палачом, а санитаром эволюции. И жалкое, трепещущее существо на столе было не жертвой, а подтверждением его правоты. Каждый последующий разрез был не актом насилия, а логическим выводом в безупречном уравнении, где Геннадий Слепцов был всего лишь переменной со значением «ноль». И Рэм Грошев, с холодным сиянием в глазах, этот ноль – аккуратно, методично – вычёркивал.

РЭМГ.

Анализ системы «ЭХО». Внутренний протокол.

Объект наблюдения: Серия несанкционированных ликвидаций (7 подтверждённых случаев).

Целевая группа:

Молодые мужчины 18-28 лет. Индекс эффективности (ИЭ) ниже 30, стабильно падающий.

Метод: высокая организация, хирургическая точность, использование химических релаксантов. Ритуальный элемент (знак «0»).

Мониторинг хештегов: #ГородСтраха, #КоллекторныйМаньяк, #ГдеЭХО, #Селекционер.

Анализ тональности:

В «серых» чатах и форумах: Преобладает страх (68%) и гнев (25%), направленный на бездействие «ЭХО».

Растут теории заговора: «Это сама система чистит низы». Формируются неформальные группы «самоохраны».

В официальных новостных пабликах и чатах «зелёной» зоны: Преобладает тревога (45%) и апатия (40%):

«Жалко, конечно, но они же сами вели асоциальный образ жизни».

Система отмечает рост запросов на усиление персональной безопасности в элитных секторах.

Невозможность обнаружения.

1. Отсутствие цифрового следа. Объект действует в «аналоговом поле». Нет поисковых запросов, покупок инструментов онлайн, геометок у мест преступлений.

Он использует:

Устаревшие технологии (аналоговая фотосъёмка, бумажные носители), нет возможности мониторинга в реальном времени.

Локации «тёмной зоны» с минимальным покрытием камер.

Изначально считаются «малоресурсными единицами», их исчезновение вызывает минимальные автоматические оповещения.2. Целевая группа – низкий приоритет. Жертвы – граждане с экстремально низким ИЭ.

«Социальная иммунная реакция».3. Совпадение с парадигмой системы. Действия объекта являются гиперболизированным продолжением логики «ЭХО»: устранение неэффективных элементов. Алгоритмы обработки данных классифицируют данные инциденты не как враждебную атаку на систему, а как стихийное, криминальное, но «естественное» явление.

4. Аномальная психология объекта. Объект не демонстрирует классических паттернов: потребности в признании (нет посланий СМИ), эмоциональной нестабильности (все действия методичны). Его профиль не укладывается в стандартные криминальные модели.

Определить не как«угрозу №1», а как «фоновую аномалию с низким коэффициентом эскалации».Вывод системы: «Временно допустимый сбой».

Пока его деятельность:

Не вызывает массовой паники в «эффективных» сегментах.

Не наносит экономического ущерба инфраструктуре.

Де-факто устраняет проблемных граждан, расходы на содержание и контроль которых система считает неоптимальными.

Его ловля признаётся ресурсозатратной при текущих приоритетах (тотальное внедрение, повышение индексов лояльности).

Решено: наблюдать, собирать данные, ждать его ошибки или пока его деятельность не начнёт влиять на ключевые показатели системы.

Квартира пахла тишиной. Тяжёлой, как запах несвежего воздуха в законсервированном помещении . Ян лежал на полу, раскинув руки, и смотрел в потолок, уставясь в одну точку, где треснула штукатурка. Форма трещины напоминала карту рек, по которым текли сточные воды его последних недель.

Кадр: Вещи Кирилла – брата Вадика. Однотипный, стерилизованный страх. Как будто их переживания прошли через один и тот же фильтр – или родились в одной и той же голове.«Клиренс» делал своё дело. Мысли текли не потоком, а отдельными, чёткими кадрами. Как стоп-кадры в разбитом проекторе. Кадр: Гена Слепцов. Панический, животный ужас в момент осознания. Чистый сигнал. Кадр: Образец с моста. Химический след «Протокола 44-B». Холодный, безэмоциональный сигнал системы.

Он поднял руку, разглядывая её в полумраке. Эта рука чувствовала последние мысли двух сотен человек. Она была грязной. Не от заводской копоти, а от липкой, неотмываемой патоки чужих драм. Он был ходячим некрополем, архивом смертей, в который никто не заглядывал. Кроме, пожалуй, системы «ЭХО», которая считывала с него данные, как с датчика.

И тут мысль ударила его не болью, а ледяной, циничной ясностью.

Чтобы поймать алгоритм, нужно думать, как алгоритм. Чтобы поймать маньяка, нужно понять его стартовый код. Не тот, что он использует сейчас – отлаженный, методичный, безличный. А самый первый. Тот, где логика дала сбой. Где холодный расчёт прожёг дыру в собственной рациональности от чего-то настоящего. От боли. От ярости. От… любви?

Он усмехнулся в темноту. Звук вышел сухим, как шелест погребального венка.

– Любовь, – прошипел он. – Самый неэффективный вирус. Самый дорогой в лечении. Идеальный триггер для первого системного сбоя.

Он поднялся и подошёл к окну. Город сверкал ниже, идеальный организм с метастазами страха. Где-то там ходил «Селекционер». Не монстр из сказки. Не алгоритм. А неудачник. Самый опасный вид. Тот, кого система признала браком. Тот, кто решил доказать, что он не брак, а высший сорт. Путем селекции.

Его первая жертва не случайна. Она – не часть серии. Она – причина серии. Она не «аудит». Она – месть. Или жертвоприношение. Или… попытка стереть самое себя.

Ян представил себе этого человека. Не того, кем он стал – чистого, стерильного хирурга социального балласта. А того, кем он был до. Униженного. Отвергнутого. Возможно, преданного. В его холодной, выверенной вселенной появилась трещина. И кто-то… что-то… провалилось в эту трещину. И вместо того чтобы залатать её, он решил расширить. Превратить в шахту лифта, уходящую в ад.

– Найти его первую, – сказал Ян вслух, и его голос прозвучал как приговор самому себе. – Значит, найти то, что он любил. Или то, что он ненавидел сильнее всего. А это, чёрт побери, часто – одно и то же.

Это был самый циничный из всех возможных путей. Он не просто шёл по следу убийцы. Он предлагал добровольно погрузиться в самое пекло чужой психической катастрофы. Прикоснуться не к следствию, а к причине. Не к отрезанным рукам, а к тому, что отрезали ему. К той ране, из которой вытек весь этот холодный, методичный ужас.

Он взглянул на браслет «ЭХО-Синхрон» на запястье. Он мерцал ровным зелёным светом. Стабильность. Норма. Ложь.

– Хорошо, – прошептал Ян, обращаясь к невидимому психу, к системе, ко всему этому безумному миру. – Ты начал с личного. С того, что болит не по графику. Дай-ка я посмотрю на твою самую первую неудачу. На тот момент, когда ты перестал быть жертвой системы и стал её злым, кривым зеркалом. Над твоим личным «Небесным проспектом». Над мостом, который рухнул у тебя внутри.

Он чувствовал отвратительное, щемящее возбуждение. Не геройское. Не детективное. А археологическое. Он был грабителем могил, который копается не в земле, а в окаменевшей боли. Он шёл не для того, чтобы спасти следующих. Он шёл, чтобы понять. Потому что понимание – единственное оружие, которое у него осталось. Оружие, от которого тошнило.

Что ты взял в руки в тот раз, брат-селекционер? Не пилу. Нет. Что-то другое. Письмо? Фотографию? Подарок? Или просто посмотрел в глаза тому, кто тебя не увидел? И в тишине после этого взгляда родился тот самый, первый, несовершенный, кривой ноль. Твой личный манифест.

Завтра он пойдёт по новому следу. Не по химическому. По биографическому. Он будет искать не место, а связь. Самую старую. Самую рваную. Самую молчаливую в архивах системы «ЭХО».

На мониторе мелькали кадры с одного официального канала. После беззвучно раскрывающей, как рыба, рот ведущей появилась надпись в фирменных неоновых цветах

«ЭХО» ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЯ: БЕЗОПАСНОСТЬ И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Я потянулся к пульту и прибавил звук.

Сгенерированный мужик, заглядывая в глаза Яну, начал вещать:

– Анализ показывает, что все пострадавшие добровольно отклонялись от протоколов безопасности системы и игнорировали рекомендации по социализации. Их низкие индексы свидетельствовали о нежелании использовать инструменты помощи «ЭХО».– Зафиксирована серия трагических инцидентов с гражданами, находившимися в сложной жизненной ситуации. Расследование ведётся с привлечением всех ресурсов.

Хитрый какие! Ян ухмыльнулся. Какое техничное смещение фокуса на жертв! Мужик продолжал:

– Для предотвращения подобного в будущем ускоряется внедрение программы «ЭХО-Сопровождение» для граждан группы риска. Им будут бесплатно предоставлены усовершенствованные браслеты с кнопкой экстренного вызова и автоматическим оповещением о входе в нерекомендованные зоны.

Временно, в целях вашей безопасности, расширяется сеть камер с распознаванием лиц в районах с низкой социальной активностью. Это позволит алгоритмам быстрее выявлять потенциально опасные ситуации.

«О, да! Усиление контроля под видом заботы. Все, как мы любим. Продолжай, дружище.»

– Безопасность – общее дело. Доверие алгоритмам и следование их рекомендациям – ваша лучшая защита. «ЭХО» видит угрозы. Но «ЭХО» также видит и тех, кто сознательно уходит из поля её защиты. Сделайте правильный выбор. Ваш индекс – это не оценка. Это уровень вашей связи с системой, которая готова вас оберегать.

Старая-добрая манипуляция. Очевидно, система обрулила проблему, но высосала из нее максимум пользы для себя.

И что в итоге? Система не объявляет войну маньяку. Она использует его как инструмент. Во-первых, чтобы запугать низкоиндексных: «Выходите из тени, под нашу защиту, иначе вас найдёт не алгоритм, а нечто худшее». Чтобы оправдать усиление тотального контроля и ускоренное внедрение браслетов-ошейников. И, конечно, снять с себя ответственность, обвинив жертвы в «нелояльности».

Ян вышел на балкон. Воздух был холодным и острым. Где-то там, в этой паутине из стекла и бетона, его двойник по несчастью, мастер тихих исправлений, тоже, возможно, смотрел в ночь. Два аутиста от боли: один – чувствующий слишком много, другой – чувствующий только свою, вывернутую наизнанку, правду.

– Давай, тварь, – бросил Ян в ночь, закуривая. – Покажи мне своё самое первое гнилое место. Я его понюхаю. Я его почувствую. А потом… потом посмотрим, кто из нас лучше разбирается в твоём любимом материале – в человеческом отчаянии. Ты его классифицируешь. А я в нём живу.

Это была не храбрость. Это была последняя, отчаянная ставка циника, который понял, что чтобы выжить в мире, где всё считается, нужно научиться считать быстрее и глубже всех. Даже если считать придётся чьи-то крики, навсегда вмёрзшие в тишину. Начиная с самого первого.