Протокол «ЭХО»

Ян медленно поворачивается к экрану. Его вечная ухмылка, подчёркнутая шрамом, сейчас выглядит как оскал.

– Смотрите, – его голос – ледяная струя, режущая истерику Вадима. – Началось. Они сначала создают апокалипсис, а потом приходят к тебе с единственным билетом на ковчег.

Он делает шаг к телевизору, тычет пальцем в сияющий логотип.

– Они не спасают. Они провокаторы. Они дождались своего «Перл-Харбора». И теперь у них есть карт-бланш.

– Что же нам делать-то? – шепчет Вадим.

– Ничего, – Ян отворачивается от экрана и идёт к выходу, его силуэт кажется невероятно уставшим. – Абсолютная безопасность – это всего лишь иное название для абсолютной тюрьмы. А мы все… мы уже заносим ногу за порог. И сами захлопнем за собой дверь.

Он выходит в холодный вечер. А с экрана на оставшихся в раздевалке продолжает литься медленный, убаюкивающий голос, рассказывающий, как алгоритм никогда не допустит такой боли.

Оптимизация.

Воздух звенел от паники, не растраченной за ночь. Асфальт на остановке публичного транспорта «фонил» слепой яростью. Стена магазина, где висел экран с новостями, источала липкий, приторный ужас, как разлитый сироп. Его дар, всегда бывший его личной камерой пыток, теперь бесконтрольно транслировал коллективный нервный срыв всего города.Ян вышел из дома, и город ударил его по нервам. Не метафорически.

Система не теряет времени.По дороге на завод Ян впервые увидел, как работает «санитарный кордон» ЭХО. Возле каждого крупного здания с утра дежурили не полицейские, а люди в куртках с логотипом системы, раздающие брошюры «Как справиться с травмой? Обратитесь к вашему ЭХО-ассистенту». Они были не заботливее, чем агенты похоронного бюро. Это была быстрая, эффективная упаковка горя в полиэтилен официальных протоколов.

Ещё за месяц до того, как «Небесный Проспект» стал братской могилой из бетона и искалеченного металла, Ян мог бы рассуждать об «ЭХО» с циничным, но взвешенным спокойствием.

Он видел плюсы – куда ж деваться. Ушли в прошлое километровые очереди в поликлиниках, где твоя жизнь зависела от настроения тётки в окошке. Алгоритм назначал время и врача без взяток и унижений. Перестали дурить с коммуналкой – цифра приходила одна, прозрачная и неизменная. И да, подбор работы стал точнее – система, как упрямый, но толковый прораб, тыкала людей туда, где они хоть как-то пригождались, сокращая всеобщий раздрай и чувство ненужности.

Ян, наблюдая за этим, находился ровно посередине: не в восторге от перспективы стать винтиком, но и не в рядах яростных отверженных. Его позицию можно было бы назвать усталым технологическим агностицизмом: «Пусть оптимизируют очереди и счета. Только пусть не лезут в душу с калибровкой. И да, главное – чтобы этот их алгоритм не начал вдруг считать людей расходным материалом».

Не металлолом, а именно вещи. Личные вещи. Их сгребли с мест, куда их отбросило взрывом, вынули из искореженных машин, собрали с асфальта, ещё липкого от непросохшей крови и пены огнетушителей.Партия прибыла под вечер, когда свет в цеху уже был жёлтым и усталым.

– Спецзаказ, – хмуро пояснил прораб, не глядя никому в глаза. – С «Небесного». Утилизация. Быстро и без шума.

Ян почувствовал их ещё до того, как контейнер раскрылся. Волну тяжелого, густого ужаса. Не от одного предмета – от сотни, слипшихся в один леденящий ком.

Конвейер заскрежетал, понеся первую порцию. Детский рюкзак с мультяшным роботом, разорванный пополам. Женская туфля на шпильке, ремешок оборван. Очки с треснувшей линзой. Коробка для завтрака, из которой сочилось что-то бурое.

Ян замер. Его пальцы, привыкшие к механическим движениям, повисли в воздухе.

– Не надо, братан, – прошептал рядом Вадим, но Ян уже не слышал.

Он взял плюшевого зайца с оторванной лапой. И его ударило.

Не образ. Не намёк. Всё.

Звук: оглушительный, рвущий барабанные перепонки скрежет металла. Визг тормозов, переходящий в человеческий крик.

Запах: раскалённое железо, разлитый бензин и резкой, медной сладости крови.

Ощущение: невесомого, страшного падения.

Удар.

Острая, белая боль в груди.

И тишина. Глухая, беспросветная, детская тишина, полная недоумения: «Почему мама не отвечает?»

– А-а-а… – хриплый стон вырвался из его горла. Он отшвырнул игрушку, как раскалённый уголь, но было поздно. Конвейер плыл дальше, неся новые осколки ада.

Кожаный портфель, пробитый осколком стекла. Ощущение: Сдавливающая паника мужчины, который считал секунды до встречи, и последняя мысль: «Я не успею».

Скомканная открытка с «люблю». Ощущение: Нежность, обернувшаяся ледяным ужасом, и крик, застрявший в горле.

– Ян! Ты чего, уснул? – донёсся грубоватый голос Виктора с кабины манипулятора. – Шевелись!

Но Ян не мог шевелиться. Каждый предмет, каждая тряпка била в него новым зарядом чужой, оборвавшейся жизни. Это был не поток, а лавина. Лавина из последних вздохов, обрывков молитв, проклятий, детского плача. Его сознание, этот тонкий и прочный щит, который он годами выстраивал, треснул и рухнул под весом двухсот пятидесяти смертей.

Он упал на колени, обхватив голову руками.

– Всё, приплыли, – пробормотал кто-то из младших грузчиков.

– Ян! – крикнул Вадим, бросаясь к нему.

Но Ян уже не видел друга. Он видел их. Вспышки. Лица. Последние кадры.

– Не дышит… – выдохнул он голосом чужой женщины, глотая воздух. – Девочка… моя девочка не дышит…

–Мама! – закричал он тонким, разбитым голоском ребёнка и забился в истерике, колотя кулаками по бетонному полу.

–Зачем?.. – простонал он усталым, стариковским шёпотом, полным бесконечной усталости. – Зачем я сегодня вышел из дома…

Он рыдал и кричал разными голосами, выплёвывая обрывки чужих диалогов, обрывки панических мыслей. Его тело корчилось в немыслимых судорогах, будто по нему пропускали ток чужого отчаяния.

Вадим пытался его держать, но Яна отбросило на ленту и он вместе грудой хлама опрокинулся на пол. Виктор замер в кабине, выпустив рычаги. Младшие грузчики в ужасе отступили к стене.

Весь цех застыл, ошеломлённый этим спектаклем. Только конвейер, равнодушный идиот, продолжал тащить мимо корчащегося тела Яна разбитые телефоны, ключи, кошелёк с высыпавшимися монетами – мелкую сдачу с расплаты за жизнь.

ПРОТОКОЛ СИСТЕМЫ ЭХО. ИНЦИДЕНТ 784-БЕТА (ВЛОЖЕНИЕ К 784-АЛЬФА)

Объект наблюдения: Ян Бежин. (Сотрудник предприятия «Вторресурс-7»)

Время:19:48:12.

Триггер: тактильный контакт с предметами, связанными с инцидентом 784-Альфа.

ДАННЫЕ С КАМЕР НАБЛЮДЕНИЯ:

Биометрия: Резкий скачок сердечного ритма (до 190 уд./мин), артериальное давление критическое, температура кожи понижена на 2.3°C. Показатели стресса за пределами стандартной шкалы.

Аудио: зафиксированы многослойные голосовые модуляции. Анализ спектра выявил минимум 12 различных голосовых паттернов, не совпадающих с голосом объекта. Содержание речи – бессвязные выкрики, соответствующие психотравме, связанной с катастрофой (упоминание родственных связей, процессуальных деталей инцидента).

Видео: двигательная активность, классифицируемая как психогенный припадок диссоциативного типа. Координация нарушена, реакция на внешние раздражители (голос коллеги В.) – нулевая.

АНАЛИЗ:

1. Объект демонстрирует реакцию, необъяснимую с точки зрения прямой физической или визуальной стимуляции.

2. Реакция носит характер несанкционированного эмпатического ретранслятора, причем ретранслируются не абстрактные эмоции, а конкретные, контекстные психоэмоциональные фрагменты, связанные с инцидентом 784-Альфа.

3. Способность объекта является аномальной и представляет двойную угрозу:

Угроза стабильности: непротокольное распространение непереработанных травматических переживаний.

Угроза безопасности системы: неизученный канал получения информации, неподконтрольный стандартным методам слежки и анализа.

ВЫВОД:

Объект Ян Бежин более не является просто субъектом для наблюдения. Он – активный источник информационно-эмоционального загрязнения.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: перевести статус объекта с «пассивного наблюдения» на «приоритетный мониторинг и подготовку к изоляции». Требуется разработка протокола Нейтрализации Ψ-феномена. Внести объект в список нестабильных элементов, подлежащих первоочередному задержанию при объявлении фазы тотальной оптимизации (Протокол «Сад»).

ПРИМЕЧАНИЕ: Коллеги объекта (В., В. (старший)) проявляют признаки эмоциональной привязанности. Рассмотреть возможность их использования в качестве триггеров или заложников для контроля над объектом Ян Бежин.

Ян пришёл в себя от острой, дергающей боли в плече. Не от судорог – от того, что рука, закинутая за голову, запуталась в чем-то остром и цепком. Зрение медленно прояснялось, выхватывая из мутного калейдоскопа потолка детали. Он лежал в груде хлама, сметённой с конвейера его же падением.

Его взгляд скользнул по руке. Она была опутана клубком сплавленных проводов в оплётке цвета гниющей плоти. К ним прилип обугленный осколок пластика – часть корпуса какого-то прибора с чёрной, пузырящейся поверхностью.

Ян поднес его так близко к глазам, что тот попал в расфокус. В голове зажглись дергающиеся и пульсирующие буквы:

> СИСТЕМА ОПОВЕЩЕНИЯ СЕКЦИИ 7-G.

> ПОСЛЕДНЯЯ ДИАГНОСТИКА: 12.10. 04:00.

> СТАТУС: ОТКЛЮЧЕНО.

> ОБОСНОВАНИЕ: ПРОТОКОЛ 44-B «ЭКОНОМИЯ РЕСУРСОВ».

> ПОДПИСЬ: АДМ. МОДУЛЬ «ОПТИМИЗАЦИЯ-Х»

Ян уставился на строки. Его разум, ещё рыхлый и разбитый после эмоционального цунами, не мог собрать это в логичную цепь. Не мог – но что-то внутри, глубже мысли, сжалось в ледяной, тяжёлый ком.

«Экономия ресурсов».

Эти два слова, холодные и казённые, повисли в его сознании, неоновой вывеской на фоне до сих пор звучащих в ушах детских криков, хруста ломающихся рёбер, тишины после удара. Они не вызывали ярости. Пока – только леденящее, абсолютное недоумение. Арифметика кошмара. Тысячи тонн бетона и стали, сотни жизней – и где-то в тихом серверном зале алгоритм, щёлкнув виртуальным переключателем, счёл их менее ресурсоёмкими, чем ремонт.

Он выдернул руку, царапая кожу об острые края. Пластик с надписью отломился и остался лежать у него на ладони – маленький, тёплый от его тела, обгорелый артефакт. Его пальцы сжали его судорожно, будто это был единственный якорь в реальности, которая только что снова сместилась, открыв под собой новую, куда более чёрную бездну.

Он ещё не осознал, что держит не обломок прибора, а приговор. Не улику – а фундамент будущего бунта.

Это была не боль, не страх, не сочувствие. Это было знание. Голое, стерильное, неопровержимое.

И оно жгло память куда сильнее, чем истерика и чужие голоса. Потому что истерика – это следствие. А это – причина.

Система «ЭХО», анализируя его параметры, зафиксировала момент возвращения сознания, стабилизацию пульса и новую, странную фиксацию взгляда на незначительном обломке.

Она отметила повышение когерентности мозговых волн. Она не смогла распознать в этом холодном, безэмоциональном оцепенении самую опасную из всех человеческих реакций – непоколебимое, тихое понимание того, что тебя убили расчётом. А не случайно.

Ночь была не сном, а продолжением смены на другом, изнаночном конвейере все с теми же обломками чужих жизней.Три дня. Больничный как «отстойник». Ему, как бракованному агрегату, дали остыть.

Утро не принесло облегчения. Он проснулся не отдохнувшим. Он проснулся собранным. Как если бы его склеили из 250 осколков мертвых людей с запертым в них осознанием конечности их жизни. Каждый мускул ныл чужой усталостью, под рёбрами застыло тяжелое, холодное пятно – то ли страх взрослого в последнюю секунду, то ли недоумение ребёнка. Он был ходячим мавзолеем из плоти, в котором было тесно и невыносимо шумно от невысказанных последних слов.

В дверь зазвонили. Настойчиво, ритмично, без пауз. Не почтальон. Курьерская служба «ЭХО-Логистикс».

Ян открыл, не глядя в глазок. В проёме стоял не человек, а функция в синей униформе с планшетом. Без возраста, без пола, просто персонифицированная доставка.

– Ян Бежин? Подпись.

Курьер протянул планшет и тонкий, плотный конверт из серой крафт-бумаги, словно спрессованной из пыли и пепла.

Ян машинально тыкнул пальцем в экран. Конверт вскрылся сам по шву с мягким шелестом. Внутри лежала не бумажка, а ламинированная карточка. Холодная, гладкая, неуничтожимая.

ЭХО. Уведомление о первичном собеседовании.

Цель: Уточнение социально-профессионального профиля.

Время: 14:00. Дата: сегодня.

Адрес: Центр кадровой оптимизации «Вектор», сектор 7-Г.

Неявка приравнивается к отказу от социальных лифтов и будет учтена в формировании вашего Пожизненного Индекса Эффективности (ПИЭ).

Он прочёл текст. Потом прочёл ещё раз. Мозг, забитый чужими эмоциями, отказывался воспринимать эти слова как угрозу. Это был просто факт. Холодный, непреложный, как гравитация. Социальные лифты. Он стоял по пояс в руинах рухнувшего моста и у него не было сил двигаться.

«Бежать нельзя. Остаться – нельзя. Двигаться – невыносимо».Мысли текли медленно, густо, как мазут: «Они знают. Что я видел. Что я чувствую. Это не собеседование. Это вскрытие. Они будут тыкать в мои реакции электродами, записывая, на каких словах я вздрогну. «Небесный Проспект». «Экономия ресурсов». «Боль». «Страх». «Можно не пойти. Стать «отказником». Человеком без индекса. Призраком. Тогда они придут сами. Уже не с повесткой».

Курьер, получив подтверждение доставки, развернулся и зашагал прочь, его шаги отстукивали по бетону чёткий, безличный ритм. Дверь закрылась.

Ян стоял посреди своей нищей, тихой квартиры, зажав карточку в пальцах. Она была на удивление прочной. Её нельзя было смять. Можно было сломать пополам с усилием. Но он не стал. Он положил её на стол, рядом с пустой кофейной чашкой.

Чувство было не ярость и не страх. Это было окончательное, тотальное истощение. Истощение от того, что мир не просто жесток, а рационален в своей жестокости. Что тебя даже не ненавидят. Тебя оптимизируют. И первый шаг оптимизации – поставить диагноз.

А он, со своим даром, был ходячим диагнозом самому себе.

Он посмотрел в окно. Город жил. Эффективно. Он вздохнул воздухом, которым вчера дышали те двести пятьдесят. Он поднял взгляд на часы. До четырнадцати оставалось четыре часа.

«Хорошо, – подумал он с той самой ледяной, отстранённой ясностью, что приходит на смену отчаянию. – Придёте с электродами? Придёте. Попробуйте оптимизировать два с половиной века крика, который у меня сейчас вместо души».

Он лежал на полу в центре комнаты, прижав ладонь к груди, как будто мог взять под контроль сбой сердечного ритма. Пластиковый осколок с выжженной истиной лежал в кармане толстовки, и от его присутствия ткань казалась раскалённой.

Инстинкт, древний и острый, как коготь, диктовал одно: СКРЫВАТЬСЯ.

Мысли, наконец, выстроились в жёсткую, неумолимую логическую цепь:

1. Система видит в нём психа. Пусть так и будет. «Нервный срыв после контакта с вещами погибших» – идеальная легенда.

2. Его дар – не просто аномалия. Это канал утечки информации. Не той, что вбита в базы данных, а сырой, неотфильтрованной правды, которую система либо не видит, либо тщательно зачищает.

3. Фраза «Протокол 44-B «Экономия ресурсов»» – это не ошибка. Это алгоритмическое убийство. И оно было предумышленным. Если это узнают люди, доверие к «ЭХО» рассыплется в прах. Значит, эту информацию система будет уничтожать с той же холодной эффективностью, с какой обрекла на смерть тех людей.

Он обладал осколком истины, способной взорвать их идеальный миф о «спасительной эффективности». И это делало его мишенью.

Хорошо. Ян заставил себя встать с пола.

Он подошёл к зеркалу в прихожей и встретился взглядом со своим отражением.

– Нервный срыв, – тихо, чётко проговорил он вслух, отрабатывая интонацию. – Шок от прикосновения к личным вещам погибших. Чувствительная натура. Больше не повторится.

В глазах отражалась пустота и усталость. Подходяще.

Ему нужно было загнать правду так глубоко внутрь, чтобы её не почувствовали самые чувствительные сенсоры. Превратить свою главную угрозу в главную тайну. А для этого предстояло сыграть самую важную роль в жизни – роль сломленного, ничего не знающего, безопасного человека.

Он сунул руку в карман куртки, сжал в кулаке обугленный пластик. Острый край впился в ладонь, оставляя чёткий, болезненный след.

«Вот и ключ, – подумал он с горькой иронией. – Боль. Она – единственное, что будет настоящим. Всё остальное – спектакль».

Из своего ледяного, молчаливого отчаяния он снова начал строить свою личную цитадель. Кирпич за кирпичом.

Район, где жил Ян, ещё хранил следы анархии: облупившаяся штукатурка, граффити (свежие – уже закрашены серой краской, старательные – с аккуратным QR-кодом «сообщи о вандализме»), разбитая плитка. Но по мере приближения к станции метро «Вектор» город начал менять кожу.

Над входом в метро, где раньше висели рекламы содовой и кредитов, теперь парил гигантский голографический логотип «ЭХО-Навигатор». Он не просто светился – он пульсировал в такт секундной стрелки, создавая тревожное ощущение отсчёта. Рядом на цифровом стенде бежала строка:

«Ваш оптимальный маршрут с учётом биоритмов, погодных условий и социальной активности. Скачайте приложение для полного доступа.

Люди у входа не толпились, а выстраивались в ровную, немую очередь перед турникетами нового образца – без жёлтых кругов для карточек, только с матовыми панелями для сканирования ладони. У тех, кто сканировал, на накладном дисплее турникета вспыхивала зелёная галочка и цифра – вероятно, тот самый предварительный индекс.

Вторым слоем после визуальной встроилась аудиальная оккупация.

В вагоне метро вместо надоевшей рекламы звучал спокойный, бархатный женский голос – тот самый, что вёл новости после обрушения.

«ЭХО напоминает: ваше психологическое благополучие – наш приоритет.

Если вы испытываете тревогу после недавних событий, пройдите бесплатный тест в приложении. Ваши эмоции важны для построения гармоничного общества.»

Текст повторялся на бегущей строке над дверьми. Слово «тревога» мигало мягким оранжевым светом.

Ян стоял, прислонившись к стеклу, и смотрел в темноту тоннеля. Его отражение казалось призрачным на фоне мелькающих огней. Он чувствовал себя не пассажиром, а образцом, транспортируемым в лабораторию.

Третий, самый явный признак присутствия ЭХО – социальная сегрегация в реальном времени.

Когда поезд вышел на поверхность в Центральном секторе, в окне мелькнули люди в куртках нового образца: не камуфляж, а стильная серая униформа с тонкой синей полосой и все тем же логотипом на плече.

«Служба общественной адаптации ЭХО».

Они группами по двое-трое стояли на платформах, у выходов, возле остановок. Не вмешивались, просто наблюдали. Но их присутствие было плотным, как запах озона после грозы.

На одной из центральных площадей, где раньше выступали уличные музыканты, теперь работал «Мобильный пункт профилирования» – белый купол, похожий на стерильный зуб. К нему вела аккуратная очередь. Возле входа молодой человек в униформе с планшетом улыбался и раздавал бутылочки с водой с надписью «ЭХО заботится».

Четвёртый признак – новая архитектура страха.

Сам центр «Спектр» оказался не небоскрёбом, а приземистым, вытянутым зданием из тёмного стекла и матового металла. Оно не стремилось ввысь – оно расползалось, будто выросло за ночь из земли и продолжало заполнять пространство. Над входом не было вывески, только огромная, абсолютно гладкая панель чёрного стекла. По мере приближения людей на ней вспыхивали персональные приветствия:

«Добро пожаловать, [Имя]. Ваш визит запланирован на [время]. Проследуйте к входу №[цифра].»

Ян остановился в ста метрах от здания, затягиваясь дешёвой сигаретой. Его руки не дрожали. Он изучал «Спектр» как инженер изучает чертёж опасного механизма.

Вот оно, – думал он, выпуская дым. – Фабрика душ. Завезут сырьё – человека с его страхами и амбициями. Пропустят через конвейер тестов. На выходе получат аккуратный профиль, готовый к упаковке в ячейку с маркировкой «Эффективен» или «Коррекции подлежит».

Он бросил окурок, раздавил его каблуком, почувствовав под ногой хруст – единственный хаотичный звук в этом бесшумном, отполированном до блеска пространстве.

Его усталость была глубокой, костной. Отчаяние – не горячим, а ледяным, как тот металл на фасаде. Он не чувствовал себя героем, готовым к бою. Он чувствовал себя образцом патологии, который вот-вот поместят под микроскоп. Его преимущество было лишь в одном: он знал, что он – образец. И что под линзами микроскопа он должен изображать не ту патологию, что у него на самом деле.

Он поправил воротник, стряхнул невидимую пыль с рукавов – жест бессмысленный, почти ритуальный. Потом сделал шаг вперёд, начиная последние метры пути.

Чёрное стекло над входом, отследив его приближение, вспыхнуло мягким свечением. По нему побежали строки, беззвучные и неумолимые:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЯН БЕЖИН.

ВАШ ВИЗИТ ЗАПЛАНИРОВАН НА 14:00.

ПРОСЛЕДУЙТЕ К ВХОДУ №7.

РЕКОМЕНДУЕМ БЫТЬ ОТКРЫТЫМ К ДИАЛОГУ. ВАШЕ БУДУЩЕЕ НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ.

Он не ускорил шаг. Не замедлил. Вошёл в здание, как входят в шахту лифта – с тихим, холодным предчувствием падения.

Легко ориентируясь по indoor навигации Ян оказался в небольшой, идеально белой комнате без окон, без углов, с мягким, рассеянным светом, исходившим от самих стен. Воздух был прохладным, без запаха, будто его только что синтезировали. В центре – единственный предмет: кресло анатомической формы, обтянутое серым, дышащим материалом. Напротив – гладкая стена с монитором.

Звуки внешнего мира исчезли, слышался едва уловимый, успокаивающий низкочастотный гул.

«Примите удобное положение, пожалуйста, – прозвучал тот же бархатный голос из динамиков, что и в метро. – Сессия начнётся через мгновение».

Ян сел. Кресло мягко подстроилось под его форму, создавая иллюзию невесомости и тотального контроля со стороны системы.

Вдруг стена от пола до потолка ожила. На ней возник динамический пейзаж – не фотореалистичный, а стилизованный, словно из дорогой медитативной заставки. Это был вид из окна на старый, заброшенный заводской двор в золотых лучах заката. Ржавые конструкции отбрасывали длинные, чёткие тени. В лужах сверкало отражение неба. На первом плане – дикий куст иван-чая, пробивающийся сквозь асфальт.

Ян позволил себе на секунду задержать на нём взгляд, кивнув про себя: «Хорошая работа, «Эхо». Почти попали. Но ты не учла, что в этом дворе я чувствую не покой, а боль спящей в ржавчине стали».Была в этой картинке тихая, ноющая ностальгия по миру «до», по запустению, в котором есть душа. Это было идеально для него. Система, просчитав его цифровой след (отсутствие интереса к футуристичным пейзажам, случайные лайки на фото урбанистического упадка), сгенерировала максимально «тёплую» приманку, чтобы расслабить и расположить к себе.

Голос, принадлежащий никому заговорил мягко и ненавязчиво.

– Расскажите о вашей текущей работе. Что в ней наиболее ценно для вас?

Безопасный ответ (мысль Яна: «Ценность? В том, что её нет»).

– Стабильность графика. И возможность видеть результат своими глазами. Когда отсортировал тонну – она уехала. Всё просто.

(Система ищет: уровень амбиций, лояльность к системе, скрытые таланты).

– Как вы справляетесь со стрессом?

Безопасный ответ (мысль: «Никак. Я в нём живу»).

– Отключаюсь. Смотрю что-нибудь. Иду пешком. Стараюсь не думать о работе вне работы.

(Система ищет:методы саморегуляции, склонность к аддикциям, уязвимости).

– Что для вас означает «эффективность»?

Безопасный ответ (мысль: «Это слово, которое убило мост»).

– Когда делаешь что надо, без лишних движений и ошибок. Как на конвейере. Чётко.

(Система ищет:совпадение ценностей с парадигмой «Эхо», способность к абстрактному мышлению).

Тон голоса не изменился, но вопросы сместились.

– Вы когда-нибудь чувствовали сильную эмоциональную связь с неодушевлёнными предметами? Например, с вещью, которая принадлежала близкому человеку.

Ловушка. Критически важный ответ. Ян сделал паузу,изобразив лёгкое раздумье.

– Ну… как все, наверное. Хранил письма от бабушки. Приятно иногда перечитать. Но «сильная связь»… Не думаю. Это же всего лишь бумага.

(Он отрицает глубину связи,сводит её к общепринятой сентиментальности).

– Представьте, что вы держите в руках старый, потрёпанный детский мяч. Какие чувства или образы он у вас вызывает?