Десятый круг

Густой дым поднялся к шее, лёгким касанием огладил щёки, пробрался в лёгкие. Грудь сдавило кашлем. Дрожа и плача, я прошептала проклятие и глубоко вдохнула едкий воздух. Анерхи всегда говорили, что лучше умереть от удушья, нежели сгореть заживо.

Пламя подобралось к ногам, прыгнуло на подол. Я надрывно закричала, заметалась в тщетных попытках сбросить горящую ткань.

Запястья обожгло, алый огонь взметнулся к небесам.

Фоэдо. Плато

— Что нас ждёт по ту сторону? — Я провёл рукой по уцелевшей половине врат. Тридцатиярдовый рог отозвался мелкой вибрацией.

— Сложно сказать, — ответил Диинтас. — Я не был в Эйкуте почти три столетия. За это время баланс сил мог несколько раз поменяться.

Он швырнул в портал почерневший камень. Багровые молнии расползлись по тёмной воронке, двоясь и шипя у сломанного края.

— На втором круге находится Арена, — отозвался Тамиш, усевшись на драконий позвонок. Кость качнулась под весом демона. — Бои идут постоянно. Победитель считается негласным правителем круга. Врата на третий круг не охраняют, но, чтобы пройти через портал, понадобится ключ.

Мне не понравилось, к чему он клонит:

— И где мне его взять?

— У чемпиона, — Тамиш с иронией усмехнулся.

— В первый раз слышу о ключе. — Диинтас задрал голову, сузил глаза.

— Не удивительно, — прогоготал генерал. — Егерям Самаэля не пристало пользоваться вратами. Досадно, что ты лишился всех привилегий.

Приподняв верхнюю губу, Диинтас тихо зарычал.

— Когда вернётся разведчик? — Я посмотрел на плавящееся над вратами солнце. — Хочу убраться отсюда до следующей вспышки.

— С минуты на минуту, — отозвался Тамиш.

Я кивнул, неспешно побрёл вдоль плато, Диинтас тенью увязался следом.

Битва оставила от горной гряды одинокий утёс с разбитыми склонами, у основания которого теперь бурлило лавовое озеро. Вспышка разметала останки Зонтаносты по кладбищу, минувшая буря укрыла могильник мягким пепельным покрывалом.

Я остановился на краю обрыва, войско внизу восторженно взревело. Полтора миллиона демонов приветствовали Истиннорождённого единым сонмом голосов.

— Жаль, что от души Зонтаносты нам достались одни объедки. — В холме, который облюбовали соллини, я узнал очертания драконьего черепа. — Я мог бы насытить ею всю армию.

— Многие успели урвать кусок, — буркнул Диинтас.

— Всего сто тысяч.

— Это немало. Один такой демон стоит нескольких сотен.

Портал позади заурчал, из всполоха молний выскочил вислу. Пёс ошалело закрутил головой, разбрызгивая из глаз мутную жёлтую слизь. Тамиш спрыгнул с уступа, схватил демона за горло и резким поворотом руки свернул демону шею.

— Какого ангела ты наделал? — рявкнул я.

Генерал сбросил труп с обрыва:

— В Эйкуте ядовитая растительность. Вислу принёс заразу.

— Это был наш разведчик.

— Пошлю ещё одного.

Его невозмутимый тон меня разозлил:

— Нет. Отправляйся сам, — приказал я. — Мне надоело ждать.

Генерал размял плечи, демонстрируя мышцы с рыжим рисунком вен. Подозвав соллини, закинул демона в портал, перехватил увесистую секиру и следом шагнул в воронку. Врата поглотили его массивную фигуру.

— Присмотри за Тамишем, — шепнул я Диинтасу. — У меня есть сомнения в его преданности.

— Злишься из-за Ркулоса? — догадался демон.

— Меня смущают обстоятельства его гибели. Равно как и тот факт, что душу дьявола попросту бросили иссыхать.

— Тамиш уверял, что распорядился сохранить Ркулоса для тебя, — вступился за генерала Диинтас. — Не его вина, что мы прибыли слишком поздно.

— Теперь ты его защищаешь? — с ехидством спросил я.

— Я видел тело. Ркулос сражался до последнего. Вряд ли у Тамиша был шанс взять его живым.

Слабый гул коснулся земли, воздух в Фоэдо стал горячее.

— И всё же я хочу, чтобы ты не спускал с него глаз.

Я повернулся к войску, подал сигнал выступать. Демоны плотным строем потянулись к вратам.

— Подожди. — Диинтас вытянул руку, в ладони сплелось из огня принадлежавшее Содт копьё.

— Умыкнул-таки, — усмехнулся я.

— Ей оно больше без надобности, — воровато оскалился демон. — Возьмёшь?

— Нет, — отмахнулся я. — Оно твоё по праву победителя.

Запястья неприятно защекотало, вены на руке вздулись. Если так на меня влияла близость портала, следовало поторопиться с переходом. Погасив в ладони алое пламя, я нырнул в мерцающую воронку.

Планария. Деревня Ортис

Было трудно дышать. Я зажмурилась, наивно полагая, будто темнота могла уберечь от ужаса и боли. Тошнота подступила к горлу. Повернувшись, я зашлась мучительным кашлем.

Осознание приходило медленно. Я определённо не умерла — вряд ли у покойников кружится голова и дрожат пальцы. И точно не находилась на площади — верёвки не натирали руки, столб не врезался в спину, и жадный огонь не вгрызался в запястья.

Обстановка была незнакомой. Бедное убранство небольшой комнаты выдавало бережливого, но не лишённого вкуса, хозяина. Деревянную спинку кровати украшали нацарапанные гвоздём детские рисунки, ковёр на полу знавал лучшие времена, как и светлые занавески, алеющие в лучах заходящего солнца.

Грудь снова сдавило приступом кашля.

— Так-так-так, неужто кто-то соизволил проснуться? — Рейз выглянул из соседней комнаты.

— Что… — голос, низкий и хриплый, пронзил горло тысячью игл.

Врачеватель скрылся за дверью и вскоре вернулся со стаканом воды. С насмешкой наблюдая, как я с жадностью приложилась к стакану, Рейз подал мне полотенце.

— Что случилось? — Я вытерла залитый водой подбородок.

— Я надеялся, ты мне расскажешь.

Память подбросила картинки с горящим хворостом, чёрным дымом, столбом поднимавшимся в небеса, и толпой, молчаливо наблюдавших за казнью. Я лихорадочно ощупала одежду, вместо обгоревшего платья с плеч свисала мужская рубаха раза в два больше меня по размеру.

— Самое сносное, что я смог найти, — хохотнул Рейз.

Врачеватель меня переодел. Он же принёс сюда.

— Где мы?

— В конном дворе, что по северному тракту от Ортиса, — ответил он. — Даже знаю, что огорчает меня больше — твоя сухая реакция или, на удивление, осмысленные вопросы. Я ожидал паники и визга, как это обычно случается с девицами.

Сарказм был совершенно не к месту.

— Ты меня спас?

Рейз с улыбкой постучал пальцами по подбородку:

— Отчасти. — Подошёл к столу, взял из тарелки бархатный персик. — Скажем, без моей скромной помощи ты очнулась бы в кандалах. Или не очнулась бы вовсе. После такого святоши обычно не церемонятся. — Рейз обтёр фрукт о жилет, с аппетитом надкусил.

— Не понимаю. Почему я ничего не помню?

— Хочешь подсказку? — спросил он, не переставая жевать. — Время далеко за полночь, и за окном — не закат. Взгляни, зрелище то ещё.

Я представила костёр с обугленным столбом в центре — опустевшее место казни, последнее свидетельство церковного преступления.

Быть может, Дуан хотел меня напугать? Желал испытать веру? Неужто послушники испугались, что я задохнусь, и прервали спектакль, а Рейз привёл меня в чувства? С какой ещё целью врачевателя могли направить сюда?

Глаза сыграли со мной злую шутку. Разглядев за окном зарево пожара, я нервно сглотнула. То был мираж, видение, плод нездоровой фантазии.

Обойдя Рейз, энергично жующего персик, я вышла во двор.

Огонь простирался вдоль горизонта, выбрасывая в ночное небо алые искры. Пламя, свирепое и беспощадное, пировало на остовах деревни. Дома горели. Сады горели. Ортис горел.

— Невозможно, — прошептала я.

— Я бы согласился, да не могу отрицать очевидного. — Рейз вышел на улицу следом за мной, скрестив ноги, уселся на траву. — Знаешь, я сомневался, что ты спасёшься. Думал, пропустила совет мимо ушей и потому закончишь как все остальные. Не стал дожидаться казни, уехал раньше. Вернулся, когда услышал о сгоревшей деревне. Нашёл тебя на площади.

— Ты ходил туда?

— Вблизи всё не так плохо. — Он взлохматил волосы. — Горят постройки на окраине, парк да с десяток домов. В центре пусто. Даже углей не осталось.

— Там моя семья, — произнесла я одними губами.

— Люди, сдавшие тебя церкви? Я бы не стал по ним горевать.

— Они…

— Мертвы. Все до единого, — с гордостью отозвался Рейз, словно в том была только его заслуга.

Ком подступил к горлу.

— Это всё сон, правда? Очередной безумный сон, — пробормотала я.

— Мне жаль, но нет. — Врачеватель с ухмылкой посмотрел на окрашенные искрами небеса. — Тебе выпало стать Вестницей. И чем скорее ты примешь своё предназначение, тем проще будет нам обоим.

Голова пошла кругом. Я не понимала, о чём он говорил, не хотела верить. Не желала даже слушать.

— Время, отпущенное вашему миру, истекает, — произнёс Рейз с мрачным торжеством. — Ты понесёшь весть о его скорой гибели. — Он вдруг спохватился, поднялся. — Что ж, думаю, пришло время представиться. — Рейз согнул спину в шутливом поклоне. — Я — Раздор, первый всадник Эсхатона.

Круг второй

ЭЙКУТ

«…потому что страшатся демоны знамения Всевышнего, ибо в серебром кованом месяце Отец изобличил пороки их, выставив грехи на позор…»

Авеста, стих второй, толкование Св. Николоса

Планария. Таверна «Дикая лоза»

В кувшине стыло молоко, краюха хлеба засыхала в плетёной тарелке. Рейз отломил кусок, обмакнул в масло и с аппетитом затолкал в рот. Я поднесла кружку к губам, болезненно зашипела. Ссадины, полученные в аббатстве, не спешили затягиваться: за три минувших дня губы перестали кровоточить, а синяк под левым глазом приобрёл желтоватый оттенок. Осторожный глоток оставил на языке привкус горечи.

Я вспомнила детство. По осени сестру часто одолевала хворь, и мама заставляла нас пить молоко с мёдом. Мы забирались на кровати, кутались в одеяла и наперегонки, обжигая горло, шумно хлебали кипяток. Победитель удостаивался чести первым урвать кусок пирога, что по обыкновению томился в печи. Мама любила готовить — на кухне всегда пахло свежей выпечкой, а на столе, под кружевной салфеткой прятались сладкие ватрушки да пышные булочки.

Всё изменилось. Не было больше ни маминых кулинарных шедевров, ни радостного смеха сестры, ни семьи, ни дома. Всё обратилось в пепел.

Я повязала на голову льняной платок, спрятав влажные от слёз глаза. Внешний вид и без того привлекал лишнее внимание.

По дороге из Ортиса нас часто останавливали прохожие. Одни расспрашивали о следах побоев на моём лице и предлагали помощь, другие интересовались провожатым и ненавязчиво предлагали сопроводить к дознавателям. Рейз сумел заболтать каждого.

Мне до сих пор казались нелепыми сказки о всадниках, гибели мира и прочей ерунде, о которой он неустанно твердил. Его удивительная способность внушать людям идеи от желания поделиться монетами до необходимости обвинить эктелея в клевете вызывала восхищение. Хватало пары фраз, чтобы незнакомец доверился Рейзу, словно старому приятелю, и охотно поведал о родных до десятого колена. Они знакомились, болтали и прощались добрыми друзьями, однако всякий встречный уносил крохотное зерно порока — мысль, брошенную будто случайно, но прочно засевшую в голове. Вскользь упомянутая встреча супруги с лавочником становилась изменой, побег дочери на плантации вдруг лишал её девичьей невинности, цена, что взял кузнец за новый молот, превращала честного торговца в мошенника. Рейз упоминал об этом невзначай, но раз за разом попадал в цель. Вскоре я перестала считать это удачей — то было или благословение, или проклятие.

— Потому что церковь не может нас защитить! — Рейз ударил кружкой по столу. — Каждый теперь сам за себя.

Компания мужчин по соседству поддержала его одобрительным ворчанием.

— За что я плачу подати? Чтобы они ничего не делали? — возмущённо продолжил он. — Мои родные погибли в Ортисе. Ради чего? Казни одной еретички?

Таверна зажужжала встревоженным ульем, даже на базаре поутру было тише. Злость и досада звучали в десятках голосов, недовольство церковью выливалось в упрёки и брань.

— Я о том и твержу, — ответил Рейз усатому мужчине за столиком напротив. — От церкви давно нет никакого толка. Давеча эктелей предложил мне две недели наперёд читать заупокойные молитвы за погибших в деревне да просить Отца направить их души в Хрустальный град. Да только не поможет это, не вернёт мне сестру и деда. Мести сердце требует, но спросить не с кого. Церковники ведь казнь удумали. Их это вина.

Он лгал бессовестно, нагло, вжившись в роль настолько, что граница между правдой и выдумкой истончилась до мерного постукивания пальцев по кружке — незаметного, бесшумного в нарастающем гомоне. Удары задавали ритм, расходились по залу, словно круги на воде, затрагивая разгорячённые выпивкой людские сердца. Дважды Рейзу возражали, требовали прекратить богохульства и явиться к эктелею с повинной, и оба раза слова защитников церкви тонули в пучине гневного ропота. Робкие обвинения звучали всё убедительнее, разговоры оборачивались спорами до пены у рта. В маленькой таверне зарождалась буря.

— Прогуляемся, — шепнул Рейз мне на ухо и под видом необходимости справить нужду улизнул на улицу.

Ночная прохлада лёгким плащом укутала плечи, серебряный свет тысяч звёзд жемчужной пылью осел на волосах.

Я нашла Рейза в тени жёлтых акаций. С довольной улыбкой он вдыхал сладкий цветочный аромат и неотрывно следил за мелькавшими в окнах силуэтами.

— Спрашивай. — Он шумно втянул воздух и вместе с ним, казалось, впитал отголоски царившего в заведении хаоса.

Я ступила под сень раскидистых крон, стянула платок:

— Зачем ты их спровоцировал?

— Затевать споры — моё призвание, — хмыкнул Рейз. — А в спорах, как известно, рождается истина.

Из открытых окон донеслись ругань и звон посуды.

— Вряд ли в хмельных головах зародится мудрость.

— Я не говорил о мудрости. — Цокнув языком, он скривил губы. — Надеялся, до драки не дойдёт.

Рейз прислонился к дереву, утратив всяческий интерес к происходящему в таверне. Яростные крики сменились треском дерева, глухими ударами и невнятными воплями. Из окна вылетел табурет.

— Ты будто получаешь от этого удовольствие, — сказала я.

— От мордобоя? — брезгливо поёжился он. — Нет, в этом хорош мой брат. Кровь, хруст костей, исступлённые лица — это его стезя. Мне по душе разговоры, а бездумное размахивание кулаками. О, а вот и долгожданные гости.

Рейз взял меня под локоть и поманил глубже в сад, где кроны не пропускали звёздный свет, а тени были темнее и гуще.

К таверне приближались три всадника, светлые мантии покрывали фигуры.

Дознаватели. Я слышала о них, но никогда не видела воочию. В простонародье их прозвали сторожевыми псами Эпарха — верными слугами церкви, чьей миссией был розыск преступников и искоренение ереси. Они путешествовали по Планарии, карали воров и убийц, арестовывали и отправляли на суд отступников. В давние времена их появление сулило беду, ныне — священную кару и возмездие за грехи. Благо с последней войны, объединившей мир под властью Эпарха, минуло более трёх веков, и вести о воинах в белых мантиях приходили в наше захолустье всё реже.

— Ты знал, что они будут здесь? — шёпотом спросила я Рейза.

— Разумеется.

— Откуда?

Дознаватели спешились, подвязали коней к забору и неторопливо поднялись на крыльцо «Дикой лозы». Дверь распахнулась, мужчина в тяжёлых доспехах ловко поймал вывалившегося за порог мужика, силком затащил обратно.

— Возможно, пару дней назад, пока ты спала, я прогуливался по окрестностям и повстречал сих приятных господ. И, возможно, подсказал им поискать отступницу в деревеньке неподалёку от Ортиса. Им пришлось сделать приличный крюк, и к этому моменту они как раз должны были нас нагнать. — Рейз не дал мне возможности ответить. — Жди здесь, я приведу коня.

Он прокрался между деревьями, затерялся в тенях у забора.

С появлением дознавателей гомон в таверне разразился с новой силой, внутри завязалась драка. Воспользовавшись суматохой, Рейз отвязал поводья, шлёпнул коней по крупу. Двое галопом умчались в темноту, третьего врачеватель повёл к саду.

— Ты поверишь в чудо или в то, что я прекрасный стратег? — Он приподнял ветви с душистыми кистями цветов.

— В то, что ты неплохой лжец, — ответила я.

— Обидно, потому как лжец из меня превосходный.

— Это был не комплимент.

— Только если им не гордиться. — Рейз сорвал с седла голубые нашивки, снял вьючный мешок и без зазрений совести принялся рыться в чужих вещах.

— Дознаватели здесь из-за меня?

— Может быть — да, может быть — нет. — Он покрутил в руках тонкий молитвенник, сунул за пояс. — Не люблю копаться в головах у святош. — Не отыскав более ничего полезного, Рейз бросил мешок под дерево.

К тому времени голоса в таверне смолкли, двор с крохотным садом окутала липкая тишина.

— И что теперь? Куда нам идти? — обеспокоенно спросила я.

— Кстати, об этом. — Рейз щёлкнул пальцами. — Ты наизусть знаешь строки вашего священного писания?

Вопрос был совершенно не к месту.

— Нет. Зачем?

— Тогда неважно. — Он потрепал коня по рыжей гриве. — Чтобы призвать моего дражайшего братца, нам придется найти Откровения.

— Что ещё за Откровения?

— Ваша так называемая «Авеста» — подделка. — Рейз побрёл через сад, увлекая коня за собой. — В тексте нет ни слова о всадниках и Вестнике. Кто-то подменил её сборником глупых заветов и заставил мир уверовать, будто это оригинал. Настоящее священное писание всегда содержит информацию о знамениях, предрекающих начало конца — Апокалипсиса, Рагнарёка, Эсхатона, гибели всего сущего — называй как хочешь. Если знамения верно истолковать, получим подробные указания по созданию Вестника, призыву всадников и торжественному очищению мира от греха. И коли в общедоступной версии Авесты этого нет, придётся разыскать подлинник. Есть идеи, где он может быть?

— Рейз, — тихо произнесла я, — ты ведь говоришь об обмане целого мира. Не одного человека и даже не города. Мира. Ты хоть представляешь, насколько невероятно это звучит?

— Да-да, отрицание, торг, принятие. Вечно одно и то же, — отмахнулся он. — Подыграй мне. Предположим, церковь сумела обдурить целый мир. Где бы святоши спрятали подлинник?

Я обречённо покачала головой:

— Понятия не имею.

— Значит, для начала отправимся в Кинотийю. Слышал, недавно дознаватели нашли там «меченного солнцем». Если повезёт, выйдем на членов культа.

— Культы запрещены. — Я прикрыла лицо ладонью. Рейз был сумасшедшим. Наверняка.

— Ой, правда? — хохотнул он.

За садом раскинулись оливковые плантации. Ряды молодых кустов, похожих на пушистые шары, простирались до горизонта, взбирались на холмы и расступались у ленты широкого тракта.

Рейз указал на коня, и мне пришлось признаться:

— Я не умею ездить верхом.

— Знаю, догадался. Но так мы быстрее доберёмся до города.

Посмеиваясь, он помог взобраться в седло. Оказавшись в двух ярдах от земли, я испуганно вцепилась в поводья. Рейз устроился позади, придержал меня за талию и мягко ударил коня в бока. Покачиваясь, мы двинулись вдоль извилистой кромки сада.

— Дознаватели будут нас искать, — пробормотала я, когда страх рухнуть под копыта уступил место тревогам более насущным.

— Вряд ли. Чтобы начать охоту, нужно знать, как выглядит жертва.

— Как мужчина средних лет, с белыми волосами и жутким шрамом в половину лица. У тебя… — я помедлила, подбирая подходящее слово, — приметная внешность.

Рейз расхохотался:

— Часто ли после ссоры ты помнишь причину, по которой она началась? Не эмоции, что ты испытала, не слова, что произнесла сгоряча, а изначальную причину, из-за которой зародился конфликт? — Он натянул поводья, направив коня к тракту. — Ты помнишь обиду, злость и разочарование. Размышляешь о том, что сказала, и ещё могла сказать. Жалеешь об упущенной возможности поступить иначе. А настоящая причина ускользает из памяти, остаются лишь отголоски, смутные воспоминания, искажённые восприятием. Я виновник конфликта в таверне, его первопричина. Но никто из участников меня не запомнит. Они расскажут о мужчине или женщине, молодых или старых, опишут человека совершенно обычного, быть может, похожего на друга или родственника. И никто не припомнит деталей.

— И сейчас ты скажешь, что в этом состоит сила Раздора? — съязвила я.

— Это сила, которой наделили меня люди, — невозмутимо ответил он. — Все мои способности исходят от людей. Не будь ваших пороков, не существовало бы и меня. Любой конфликт рождается из эмоции, эмоции искажают восприятие. Обманутый разум легко поддаётся греху, а грешник — не кто иной, как заложник собственных чувств. В этом замкнутом круге кроется главная хитрость вселенной. В этом величайшем обмане я черпаю силу.

Мы выехали на тракт, Рейз пустил коня бодрой рысью.

— Ты складно говоришь, — произнесла я. — Но одна деталь не сходится. Я помню, как ты выглядишь.

— Это легко объяснить. Тебе известна первопричина моего появления. Не переживай, я позабочусь о том, чтобы ты о ней не забыла. — В голосе прозвучали нотки веселья. — Будет неловко, если ты не узнаешь меня в горячке битвы.

— С кем ты собрался сражаться?

— Не я. Ты, — с издёвкой уточнил он. — И Йен. И люди, что последуют за вами. Я посмотрю издалека, ибо воин из меня никудышный.

— А я, по-твоему, закалённый боями вояка? — Я бы всплеснула руками, да ладони намертво вцепились в жёсткий рожок седла.

— Нет? — хихикнул Рейз. — Значит, Йену придётся справляться самому. Благо ему не впервой. Помню, в одном далёком мирке Вестником стал годовалый мальчишка. Пришлось четыре года нянчиться с ним, прежде чем мы сумели призвать Войну. И ещё пять, чтобы собрать хоть какую-то армию. Мало кто в здравом уме пойдёт воевать за ребёнка, который с трудом говорит и наматывает слюни на кулак.

— О, Всевышний, — взмолилась я.

— Но это было не самое затяжное путешествие. Рекордный разрыв между моим прибытием и призывом Войны составил сорок восемь лет. Там были сложные для расшифровки Откровения, мы трижды ошиблись с трактовкой, несколько раз пропустили назначенный день, а потом поняли, что для призыва моего братца Вестнику должно исполниться шестьдесят шесть лет. К слову, ему тогда стукнуло восемнадцать. За полвека я возненавидел мир и был счастлив оттуда убраться.

Я подыграла его рассказу:

— И сколько миров ты прошёл?

— Не знаю, перестал считать после третьей тысячи, — протянул Рейз задумчиво. — Можешь спросить у Смерти, он до безобразия придирчив к мелочам.

Упоминание четвёртого всадника отозвалось колючим холодом, словно костлявая рука коснулась ключиц, бесплотной петлей затянулась на шее. Я повела плечами, прогоняя наваждение.

— Если остальных нужно призвать, то как появляешься ты?

— Меня призывает мир. Когда он отравлен пороком, он стонет от боли и молит о спасении. Однажды крик достигает моих ушей, и я являюсь на зов.

— А где ты находишься всё это время?

— Там же, где остальные всадники, — уклонился Рейз от ответа.

— Сказочник из тебя никудышный, — фыркнула я.

— Не думаю, что у этого места есть название, — пробормотал он с небывалой отрешённостью. — Я не смогу объяснить.

— Но ты хотя бы знаешь, где оно?

— Да.

Рейз не стал продолжать. Лёгкость, с которой он рассказывал небылицы о путешествиях по мирам, рассеялась утренним туманом.