Л+Л=Л

Олесе сталоневыносимо физически. Праздничная суматоха площади – взрывы смеха, музыка,сияние гирлянд – обрушились на неё оглушающей, ледяной волной. Она знала:потом, в тишине своей комнаты, под завывание вьюги, она соберётся. Аккуратноутрамбует эту новую боль, запихнёт в самый дальний, заколоченный угол души,поверх всех предыдущих слоёв. Но сейчас... Сейчас она была лишь открытой раной,дышащей болью на морозном воздухе.

Лера, неговоря ни слова, лишь крепче взяла её под руку и прижала к себе. Её молчаливоесочувствие было тёплым и одновременно нестерпимым – оно подтверждало, что всеэто видят, что её унижение публично. Родственники что-то громко обсуждали,Ромка невдалеке смеялся с друзьями, народ танцевал под бессмысленно-весёлуюмузыку. А Олесе глаза застилали предательские, горячие слёзы. Она стиснулазубы, моргнула, пытаясь их остановить, превратить в лёд. Не здесь, только несейчас.

И в этотмиг, когда внутренний мир трещал по швам, а внешний стал враждебным карнавалом,чьи-то ладони мягко, но неожиданно закрыли ей сзади глаза.

Всё внутриОлеси оборвалось и взметнулось одновременно. Мир погрузился в тёплую, чутьшершавую от больших мужских ладоней темноту. Сердце совершило немыслимыйкульбит – дикий, запретный всплеск надежды, сильнее всякой логики и только чтосложившейся картины мира.

Артём?

Это имяударило в виски беззвучным криком. Только он мог осмелиться на такуюфамильярность. Только он, с его странными, непредсказуемыми поступками, могбросить Владу и подойти к ней, вот так, посреди всего этого...

Или... нет?

Олесязамерла, превратившись в сгусток напряжённого, болезненного ожидания. Всё еёсущество, от души до кончиков пальцев, застыло, прислушиваясь к дыханию заспиной, к бешеному стуку сердца, готового вырваться из груди.

«Ну, же... Скажи что-нибудь. Хоть «Лисуня».Или просто «С Новым годом». Всё что угодно...» – молилась про себя какая-то её частичка,оставшаяся с шестнадцати лет.

Прошлавечность длиной в три секунды.

За её спинойраздался голос. Весёлый, знакомый, но совершенно не тот.

– Олеська! СНовым годом! – пробасил нарочито по-дедморозовски голос. – Угадай, кто я?

Ладони убрались.Олеся медленно, словно через силу, обернулась. Перед ней стоял СлавкаПасечников – с белоснежной улыбкой и модными очками, повзрослевший, уверенный всебе, в дорогой куртке. За ним маячили ещё несколько знакомых лиц изпараллельного класса.

– Пасечник!Ты где пропадал? – радостно вскрикнула Лера, давая Олесе несколько драгоценныхсекунд прийти в себя.

Олеся струдом заставила свои губы растянуться в подобие улыбки:

– Привет,Слав... С Новым годом, – выдавила она, и голос прозвучал сипло, будто онатолько что пробежала несколько километров.

Не Артём.Конечно, не Артём. Он там, со своей правильной жизнью и правильной девушкой. Аона здесь, и её жизнь – вот это: фальшивая улыбка, подруга, пытающаяся помочь,и старый знакомый, не подозревающий, что только что одной безобидной шуткойобжёг её дотла.

– Я же вгруппе писал, что к родителям приеду! – веселился Слава, обращаясь к Олесе. – ВПитер перебрался, представляешь? Работаю в крупной клинике! Всё вспоминал, какмы с тобой доклады клепали... Хочешь, завтра кофе попьём? Фотки покажу,поболтаем?

– Спасибо, Слав,– ответила она, стараясь говорить ровно. – Но, наверное, не получится.Праздники, семья, заказы... Времени нет совсем.

– Конечно,понимаю, – он улыбнулся, не настаивая. – Жаль! В другой раз.

Олеся лишькивнула в ответ. Она видела, как мама с беспокойством смотрит на неё черезтолпу.

КогдаСлавка, наконец, отстал, увлекая своих друзей дальше, она выдохнула с таким облегчением,будто вынырнула из ледяной воды.

– Всё, –тихо сказала она Лере. – Я пойду домой. Мне нужно просто побыть одной.

Лера хотелавозразить, но, увидев выражение её лица, только кивнула.

– Иди.Позвоню завтра.

Олесюзнобило. Кутаясь в шарф, она почти бежала по тёмным, ужепустеющим улочкам в сторону дома. Снег хрустел под ногами, где-то позади, внебе, взрывались фейерверки, окрашивая небо сиреневыми и зелёными всполохами.Она не оглядывалась. Всё, что было ей нужно сейчас, – это стены её комнаты,тишина и твёрдое, бесповоротное решение, которое она примет, глядя в потолок:вычеркнуть его из мыслей. Окончательно.

Глава 4

Дом встретилОлесю блаженной тишиной. Не включая свет, она прошла в свою комнату, бросиласумку на стул и тут же упала лицом в подушку. Морозный воздух ещё держался вволосах, а в висках навязчиво пульсировал глухой ритм – отголоски музыки сплощади, чужие голоса и собственные мысли, теперь зациклившиеся, как стараяпластинка с самым горьким припевом.

В тишинесыпались СМС и звонки. Сначала от мамы: «Доченька, куда ты? Всё хорошо?». Потомот Ромки: «Олесь, ты где?». Потом от папы: «Почему одна ушла? Я бы проводил».

Она собралапоследние силы, чтобы ответить всем ровно и бесстрастно: «Всё в порядке. Дома.Устала. Не беспокойтесь». Фразы вышли сухими и мёртвыми, как надгробные плиты. Поставивтелефон на беззвучный режим, она закрыла глаза, надеясь, что темнота смоет всёпрочь.

Но телефонснова замигал в темноте, отбрасывая на потолок призрачные синеватые блики. Поздравленияшли потоком: от бывших одногруппников, знакомых, клиентов, от Леры – яркиегифки с ёлками и снеговиками. Каждое сообщение было как щепотка соли на свежую,зияющую рану: мир праздновал, а её мир только что тихо выцвел, как фотографияна солнце. Олеся машинально ставила лайки, отвечала смайликами, не в силах дажемысленно произнести слова «с Новым годом». Этот праздник был не для неё. Ей досталась лишь роль статиста в чужом спектакле.

И средиэтого потока – сообщение с незнакомого номера.

«С Новымгодом! Жаль, что ты грустила».

Славка, наверное.Ощутил её слёзы под ладонями, увидел унылое лицо. Сама мысль о том, что кто-тозаметил её боль, была невыносимой.

Она не сталаотвечать сразу. Положив телефон, подошла к окну. За тюлем рвались в небопоследние, ленивые салюты, освещая двор розовыми и зелёными вспышками. Каждыйвсполох на миг выхватывал из темноты знакомые очертания – крышу соседскогогаража, ветку яблони, забор. Это было напоминанием: её мир, целый и невредимый,всё ещё здесь. Мысль пришла сама собой, тихая, но настойчивая, словно подсказкаот её же уставшей души. Написать Славке. Просто так. Выпить с ним кофе,поговорить о чём-то другом – о Питере, о его работе, о чём угодно, лишь бы не отом, что разрывает её грудь. Это был бы шаг в нормальную жизнь, где её ценятздесь и сейчас, а не вспоминают сквозь призму десятилетней давности.

Она сноваувидела внутренним взором ту картину: Влада под руку с Артёмом, их матери, егоотстранённый профиль – похожую на кадр из глянцевого журнала про «идеальнуюпару». Он сделал свой выбор. Явный, публичный, удобный.

«А почему,собственно, нет?» – прозвучал внутри новый, резкий, почти дерзкий голос. Этобыл голос не юной Лисуни, а почти двадцативосьмилетней Олеси Зиминой, котораятолько что выиграла серьёзный тендер, сама построила жизнь, где царили честныечувства и ясные решения. Олеси, которой не нужно было ничьё разрешение, чтобывыпить чашку кофе. Чтобы доказать себе: она свободна.

Она взялателефон и ответила на то сообщение: «С Новым годом! Можем выпить кофе. Ты жехотел поболтать?»

Ответ пришёлпочти мгновенно:

«Завтра всемь. Кафе у Детского театра».

Олесявыдохнула. Воздух, который она, кажется, и не замечала, что задерживала, шумновышел из лёгких. И написала: «Договорились», сохранив номер как «Слава П.».

Энергияиссякла. Олеся умылась, смывая с лица остатки макияжа и отголоски прошедшей,бесконечной ночи, которая теперь казалась дурным сном. Старая, мягкая пижамаобняла её, словно единственный верный друг. Усталость навалилась тяжёлым,ватным одеялом. Чувства: обида, надежда, любопытство к завтрашнему дню – всёбыло отложено, как нераспакованная коробка с надписью: «Подумать завтра».Сегодня оставались лишь сон и тишина. Она заснула под тихий, убаюкивающий трескза окном – последние искры ушедшего года догорали в чёрном небе надПореченском, уступая место безмолвному зимнему мраку.

Утро первогоянваря не принесло облегчения. Олеся проснулась с тяжёлой головой и таким женастроением. Она коротко отвечала на вопросы многочисленной родни, крутившейсяна кухне, помогала маме накрывать на стол, но делала всё на автомате.

А днём онавдруг вспомнила: кофе, семь вечера, Славка.

Идти нехотелось категорически. Всё внутри кричало, чтобы она отменила встречу,сославшись на мигрень или семейные обстоятельства. Но отменять было ужепозорно. Сначала отказалась, потом сама напросилась, теперь снова отказываться?Нет, это было бы слишком по-детски, по-придурошному.

За пятьминут до выхода Олеся, сжав зубы, наскоро заплела косу, надела первыепопавшиеся джинсы и простой серый свитер. Она не то что не красилась – даже кзеркалу не подошла. Пусть видит её такой: серой, неухоженной и совсем непраздничной.

– Кудасобралась, дочка? – спросил отец, доставая из кладовки старый абажур дляпочинки.

– Коднокласснику. На кофе, – буркнула она, продевая руки в рукава куртки.

Мамавстрепенулась, бросив на неё вопросительный взгляд.

– Не с ним, –отрезала Олеся, ещё до того, как вопрос был задан. – Совсем не с ним.

До кафе уДетского театра было рукой подать – минут десять ходьбы. Город, отсыпавшийсяпосле ночного гулянья, к вечеру оживал. На площади раскинулась ярмарка: пахложжёным сахаром и глинтвейном, детский смех смешивался с перезвоном колокольчиковна импровизированных санях.

Само кафепоходило на пряничный домик. Окна были расписаны искусственным инеем иснежинками, на дверях висел венок. Олеся, сделав глубокий вдох, толкнула дверь.

Внутри былотепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Она быстрым взглядом окинула зал, ищазнакомое лицо в очках. Пусто. Ни Славки, ни даже кого-то похожего. Раздражениекольнуло её: ну конечно, надо было и ей опоздать, раз он не торопится. Сжавгубы, она направилась к свободному столику у окна.

В этотмомент один из посетителей, сидевший спиной к двери, обернулся.

Не Славка.

Артём.

Он,посмеиваясь, смотрел прямо на неё. Очень знакомо – так, что лишь один уголокгуб дрогнул вверх.

Олесяпочувствовала, как пол уходит из-под ног, а все звуки в кафе стихают,превращаясь в глухой гул. Мысли пронеслись каскадом: бежать, сейчас жеразвернуться и бежать. Или пройти мимо с каменным лицом, сделать вид, что неузнала. Но ноги будто приросли к полу. А он уже вставал, делал шаг навстречу иедва заметным жестом приглашал её к своему столику.

На ватныхногах она подошла. Артём помог ей снять куртку, и его пальцы на секундукоснулись её плеча. Сквозь тонкую ткань свитера она почувствовала это прикосновение,и по коже пробежали стыдные, предательские мурашки.

«Боже, я же выгляжу как мышь. Серая,ненакрашенная мышь», – пронеслось у Олеси в голове. Она машинально пригладилаволосы, потянула за свитер, но тут же одёрнула себя. И сейчас придёт Славка…Что она ему скажет?

Артёмотодвинул для неё стул, а сам вернулся на своё место. Подошла официантка. Онмолча поднял бровь, не сводя глаз с Олеси.

– Капучино,пожалуйста, – выдавила она.

– Эспрессо, –коротко бросил он.

И в тукороткую паузу, пока официантка скрылась за стойкой, её пронзила внезапнаядогадка. Какой ещё Славка?! Смс с незнакомого номера. И голос Артёма тогда:«Лисуня, поговорим?». И нынешний взгляд – слишком самоуверенный, слишком…подготовленный.

Она медленноподняла на него глаза.

– Ты..? –спросила она тихо, почти беззвучно.

Уголок егорта снова дрогнул в усмешке.

– А ты когозвала на кофе? – поинтересовался он, взглядом скользнув по её лицу икосе, словно считывая каждую деталь её сегодняшнего «непарадного» образа.

– Я думала… –начала она, но тут же замолчала. – Ничего.

– Поговорим?– предложил он, откинувшись на спинку стула. – Или опять сбежишь? Как совстречи одноклассников. Как вчера с площади.

– Вчера тебеявно не до разговоров со мной было, – выпалила она, тут же внутренне ахнув: самаже и спалилась, что видела всё.

– Вот как? –протянул он с довольной улыбкой. – Почему ты так решила?

Олесяпромолчала, уставившись в чашку. Тишина затянулась, но он, казалось, не спешилеё нарушать, лишь наблюдал, как пар поднимается над её капучино.

– Если бы мыпоговорили тогда, – наконец услышала Олеся, – то с площади не пришлось быубегать.

Она незнала, что и сказать на это, поэтому молчала.

– И какПореченск? – спросил Артём, будто они и вправду просто старые знакомые. – Несильно изменился, да? Тот же театр, та же площадь. Ты – всё так же бегаешь поморозу без шапки.

– А тыизменился, – ответила она, глядя всторону. – Шапку, вижу, теперь носишь.

– Иподштанники тоже, – тихо рассмеялся он.

Олесяневольно улыбнулась, но сразу снова нахмурилась.

– Зачем тыпозвал меня сюда?

– Это тыменя позвала, – напомнил Артём, облокотившись на стол и приблизившись. – Намведь есть о чем поговорить?

– Тебяволнует, что было десять лет назад?

– А тебя –нет?

В грудичто-то ёкнуло. Она отпила кофе, пытаясь скрыть дрожь в руках.

– Ты зачемсюда приехал? В нашу-то «дыру»? – спросила она прямо. Голос, сначала дерзкий,стал к концу гораздо тише, чем она хотела.

– Не знаю, –задумчиво произнёс Артём. – Ещё не решил. Может, ты решишь за нас двоих? Как ужповелось.

– «Нас двоих»давно нет!

Олесяподнялась с места. Ей нужно было уйти, пока эти разговоры не заставили еёповерить в то, во что уже давно не стоило верить. Пока её не начал предательскирадовать сам факт, что он здесь, что говорит с ней, что он… смотрит.

– Опятьсбегаешь? – он устало откинулся на спинку стула. – Всегда, когда что-то идёт нетак, как ты решила.

– Нет, япросто умею делать выводы, – Олеся натянула куртку. – Не провожай.

– Ты всегдаторопишься с выводами, Лисуня. И тогда, и сейчас.

Олеся необернулась, толкнув дверь с такой силой, что звон колокольчиков заставил другихпосетителей на пороге вздрогнуть. Морозный воздух обжег лицо – как нельзякстати. Он помог отдышаться, вернуть в голову ясность. Она быстро зашагала, неоглядываясь на сияющее окно кафе. «Лисуня» – он снова это сказал, как будтоимел право.

За углом, уярмарочных палаток, она остановилась, прислонившись спиной к холодной кирпичнойстене. Закрыла глаза. В ушах всё ещё звенела фраза: «Всегда торопишься свыводами». А что ей оставалось тогда? Десять лет этот вывод был её единственнойправдой, давал право злиться, быть одной, никого не впуская в душу.

А он приехали пошатнул всё это одним своим видом, этой странной усталостью в голосе. И этим«Лисуня», прозвучавшим не как насмешка, а почти как… сожаление.

Олесяоткрыла глаза. Над площадью снова взрывались салюты – для кого-то праздникпродолжался. Она натянула шарф повыше и пошла домой. Нужно было подумать. Впервыеза долгие годы – не о том, как забыть, а о том, что её железобетонная правота,возможно, была не такой уж и... правой. И это пугало больше, чем любая обида.

***

...Ксередине одиннадцатого класса между ними стали возникать некие пустоты. Не отнехватки чувств, а из-за напора реальности, надвигавшейся серой стеной тумана иоттеснявшей их маленький общий мир. Артём с головой ушёл в подготовку:олимпиады, пробники, репетиторы. Каждый час был расписан. «Поступить нужнолюбой ценой. Иначе зачем это всё?» – повторял он. В его глазах горел не простоазарт, а железная решимость, временами пугавшая её.

Мать Артёма,Татьяна Николаевна, в отношении Олеси держалась вежливо, но эта вежливость былахолоднее открытой неприязни. Она не запрещала встречаться, но явно быланедовольна. Каждый её взгляд, брошенный в сторону Олеси, ощущался как лёгкий,но ощутимый щелчок по лбу.

Как-то разони готовились к физике, сидя на полу среди разбросанных конспектов. Артёмненадолго вышел, и в комнату бесшумно вошла Татьяна Николаевна. Она поставилана стол две кружки с чаем и, обтерев руки о фартук – простой, потёртый, нобезупречно чистый, – взглянула на Олесю: «Олесенька, Тёма сейчас многозанимается. Постарайся пока меньше его отвлекать, ладно? У тебя родители, онивсегда поддержат и обеспечат. А нам помочь некому. Безотцовщина, только самомупробиваться».

Она говорилаэто без злобы, с какой-то житейской усталостью, отчего становилось ещё горше.Олесе стало обидно до слёз. Она почувствовала себя не любимой девушкой, адосадной помехой, случайным камешком в отлаженном механизме его подъёма.Назойливой, досаждающей, отвлекающей от главного: от его будущего.

Артём же,поглощённый учёбой и этой всепоглощающей целью, и не мыслил, что она может непоехать с ним. Для него это было так же естественно, как смена времён года.Обнимая её как-то вечером у подъезда, он говорил о будущем как о чём-торешённом:

– Мы же всёравно поженимся. Поступишь там, в Москве. Сначала в общагах поживём. Я будуподрабатывать. Потом снимем комнату, а там и квартиру.

Олесямолчала, прижимаясь к его груди, и слушала этот стремительный поток планов. Длянеё это звучало как красивый, но абсолютно фантастический роман, где не быломеста её страхам, родителям и собственной, ещё неясной мечте.

– В Москве?!– наконец вырвалось у неё, и голос звучал сдавленно от ужаса. – Ты говоришь обэтом так просто! Как о походе в соседний двор!

– Лисуня, тыпойми, я не могу по-другому, – он гладил её по спине, успокаивая, как ребёнка.– Мне надо поступить. В Москве – там всё: деньги, работа, перспективы. Что ябуду делать здесь, в этой дыре?

И тогда она,обычно во всём с ним согласная, подняла на него глаза, полные слёз:

– Это ты таксчитаешь? – тихо, но чётко спросила она. – Или твоя мама?

Артёмосёкся, будто споткнулся. Его лицо стало непроницаемым, будто захлопнуласьдверь. Он не ответил, отпустил её руки, отвернулся и ушёл прочь. Этобыла их первая настоящая ссора – не из-за ревности или пустяков, а из-зачего-то огромного и страшного: их будущего, которое в одно мгновение пересталобыть общим.

В школе онисидели рядом, но не разговаривали. Натянутая тишина между ними былакрасноречивее любых слов. Класс с любопытством наблюдал за размолвкой «голубков».Влада усмехалась, комментируя этот разлад, но на её провокации Артём не вёлся.Он был мрачен и сосредоточен, и это молчаливое игнорирование Влады придавалоОлесе уверенность: он злится, но не только на неё. Он злится на весь мир,который заставляет его выбирать.

Олесяпереживала и тосковала невероятно. Каждый день без его смеха, без шёпота«Лисуня», без его руки на своей ладони под партой, казался пустым ибессмысленным. Но в ней заговорила гордость. Она была уверена в своей властинад ним и в своей правоте. Мириться первой? Нет. Ведь не она начала этотразговор о «дыре», не она поставила под сомнение всё, что было им дорого.

И она неошиблась.

Черезнесколько дней мучительного молчания, в начале скучного урока литературы, Олесяоткрыла тетрадь и обнаружила сложенный бумажный кораблик из блока для записей.Сердце ёкнуло – его угловатый, стремительный почерк.

Лис без Лисуни – не Лис.

Только глупый зверь в норе.

Давай мириться. Без твоей улыбки

Скучно.

Олесяприжала ладонь к губам, чтобы скрыть дрожащую улыбку, перевернула листок.Искоса взглянула на Артёма – он вытягивал шею, подглядывал, не скрываяволнения. Олеся прикрыла записку ладонью и на чистой стороне карандашом вывела:

Лис + Лисуня = Любовь.

Свернула ответи сунула под его раскрытый учебник, лежавший между ними на парте. Артём тут жедостал и развернул. Лицо его засияло, а рука под партой нашла её ладонь, крепкосжала и принялась гладить пальцы, один за другим.

Войназакончилась. Не потому, что кто-то победил, а потому, что они оба вспомнилипростейшую математику, на которой всё держалось. Математику, которая пока быласильнее географии и амбиций.

А в мае,накануне экзаменов, они сидели у неё дома вдвоём, готовились. Солнечные зайчикиплясали на разбросанных тетрадных листках с формулами, превращая интегралы вабстрактные узоры. Было жарко, воздух наполнял аромат цветущей сирени за окноми невысказанного. Олеся снова и снова пробегала глазами строчки задачи, нобуквы и цифры рассыпались, не складываясь в понятный смысл. Мысли путались ивязли.

Она ощутилаего взгляд – не мимолетный, а долгий и тёплый. Артём лежал рядом на сдвинутыхстульях, отложив учебник, и смотрел на неё. Олеся обернулась – и времясловно остановилось.

Артёмсмотрел так, будто читал едва различимый текст на её губах. Сердце оборвалось вгруди, а потом забилось с такой отчаянной силой, что, казалось, его слышно застенами.

Онаулыбнулась, коснулась его щеки, провела пальцами по скуле. Артём вздрогнул отприкосновения, зажмурился, и глубокий, сдавленный вздох вырвался у него изгруди. Он прижался к её руке лицом, словно ища спасения, накрыл своей –большой, неуклюжей, слегка шершавой от карандаша. Потом поцеловал в ладонь,прямо в переплетение линий. Нежно, робко, губами, чуть обветренными от весеннихпокатушек на велосипедах. Потом ещё иещё. И Олесю накрыла волна такого острого, щемящего чувства, что в глазахпотемнело. Это было сильнее радости, глубже страха. Ей хотелось одновременноплакать и смеяться – от невероятного чего-то, чему названия у неё не было. Вголове промелькнула единственная отчаянная мысль: «Пусть это длится вечно.Пусть этот момент никогда не кончится».

А потом онпоцеловал её в губы, и это было совсем иначе. Это было падение в нежность,смешанную с требовательностью, которая не ждала ответа, но жаждала его. Мирсвёлся к точке соприкосновения губ, запаху его кожи – мыла, солнца имальчишеского пота. Где-то далеко, в другой Вселенной, со стула упал учебник, глухоударившись об пол.

Её узкаядевичья кровать в тот день перестала быть просто мебелью для сна. Она сталасамым безопасным и самым рискованным местом на свете. Там они нашли точкуневозврата. Покрывало, смятое под их неумелыми телами, было сброшено, простынязакручивалась и мешала. За окном гулко кричали грачи, а в комнате царилатишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и шёпотом, в котором были именаи клятвы, данные без слов.

А потом онилежали, прижавшись друг к другу, и сквозь качающуюся ветку сирени в окно пробивалосьвечернее солнце, рисуя на потолке и на их сплетённых пальцах трепетные тени. Вэтот миг им обоим было страшно и одновременно ни капли не страшно. Ониперешагнули порог, за которым не было пути назад, только вперёд – куда бы этадорога ни вела.

С этого дняАртём окончательно потерял голову. Он был согласен оставаться в Пореченске,поступать в областной – лишь бы не расставаться. Случаев уединиться у нихвыпадало катастрофически мало, что ещё сильнее сводило его с ума. Он цеплялсяза неё, как за единственную реальность в мире, который вот-вот должен былрухнуть.

Однажды матьАртёма пришла к Олесе с разговором:

– Ты пойми,детка, ему учиться надо. В Москве.

Олеся вглупой самонадеянности стала спорить, что-то доказывать, говорила про егособственный выбор и всё такое.

ТатьянаНиколаевна ушла, не сказав ни слова, только посмотрев на неё тем самым усталым,всепонимающим взглядом, от которого стало холодно внутри.

Олеся решилавсё же подать документы в московский вуз, на всякий случай. Это была скореенаивная надежда, чем реальный план: математику сдать на высокий балл быломаловероятно. А просить у родителей на платное у неё бы язык не повернулся. Этобыла её тайная, наивная попытка догнать уходящий поезд его жизни, на которыйона боялась опоздать. Попытка доказать себе, что она тоже может бороться за ихобщее будущее, даже если в её груди от одной этой мысли поселялся леденящийужас.

***

Олеся вошлав дом, окутанный тишиной. Единственным звуком было мерное тиканье часов вгостиной. Сняв куртку, она замерла, вспомнив – номер, сохранённый утром как«Слава П.». Достала телефон, нашла. Палец завис над кнопкой «Изменить». Илистереть?

Она нестёрла. Переименовала. Убрала имя, оставив метку: «Не звонить!». Предупреждениесамой себе.

На кухнегорел свет.

– Вернулась?– спросила мать, не оборачиваясь.