Л+Л=Л

Лера, не говоря ни слова, лишь крепче взяла её под руку и прижала к себе. Её молчаливое сочувствие было тёплым и одновременно нестерпимым – оно подтверждало, что все это видят, что её унижение публично. Родственники что-то громко обсуждали, Ромка невдалеке смеялся с друзьями, народ танцевал под бессмысленно-весёлую музыку. А Олесе глаза застилали предательские, горячие слёзы. Она стиснула зубы, моргнула, пытаясь их остановить, превратить в лёд. Не здесь, только не сейчас.

И в этот миг, когда внутренний мир трещал по швам, а внешний стал враждебным карнавалом, чьи-то ладони мягко, но неожиданно закрыли ей сзади глаза.

Всё внутри Олеси оборвалось и взметнулось одновременно. Мир погрузился в тёплую, чуть шершавую от больших мужских ладоней темноту. Сердце совершило немыслимый кульбит – дикий, запретный всплеск надежды, сильнее всякой логики и только что сложившейся картины мира.

Артём?

Это имя ударило в виски беззвучным криком. Только он мог осмелиться на такую фамильярность. Только он, с его странными, непредсказуемыми поступками, мог бросить Владу и подойти к ней, вот так, посреди всего этого…

Или… нет?

Олеся замерла, превратившись в сгусток напряжённого, болезненного ожидания. Всё её существо, от души до кончиков пальцев, застыло, прислушиваясь к дыханию за спиной, к бешеному стуку сердца, готового вырваться из груди.

«Ну, же… Скажи что-нибудь. Хоть «Лисуня». Или просто «С Новым годом». Всё что угодно…» – молилась про себя какая-то её частичка, оставшаяся с шестнадцати лет.

Прошла вечность длиной в три секунды.

За её спиной раздался голос. Весёлый, знакомый, но совершенно не тот.

– Олеська! С Новым годом! – пробасил нарочито по-дедморозовски голос. – Угадай, кто я?

Ладони убрались. Олеся медленно, словно через силу, обернулась. Перед ней стоял Славка Пасечников – с белоснежной улыбкой и модными очками, повзрослевший, уверенный в себе, в дорогой куртке. За ним маячили ещё несколько знакомых лиц из параллельного класса.

– Пасечник! Ты где пропадал? – радостно вскрикнула Лера, давая Олесе несколько драгоценных секунд прийти в себя.

Олеся с трудом заставила свои губы растянуться в подобие улыбки:

– Привет, Слав… С Новым годом, – выдавила она, и голос прозвучал сипло, будто она только что пробежала несколько километров.

Не Артём. Конечно, не Артём. Он там, со своей правильной жизнью и правильной девушкой. А она здесь, и её жизнь – вот это: фальшивая улыбка, подруга, пытающаяся помочь, и старый знакомый, не подозревающий, что только что одной безобидной шуткой обжёг её дотла.

– Я же в группе писал, что к родителям приеду! – веселился Слава, обращаясь к Олесе. – В Питер перебрался, представляешь? Работаю в крупной клинике! Всё вспоминал, как мы с тобой доклады клепали… Хочешь, завтра кофе попьём? Фотки покажу, поболтаем?

– Спасибо, Слав, – ответила она, стараясь говорить ровно. – Но, наверное, не получится. Праздники, семья, заказы… Времени нет совсем.

– Конечно, понимаю, – он улыбнулся, не настаивая. – Жаль! В другой раз.

Олеся лишь кивнула в ответ. Она видела, как мама с беспокойством смотрит на неё через толпу.

Когда Славка, наконец, отстал, увлекая своих друзей дальше, она выдохнула с таким облегчением, будто вынырнула из ледяной воды.

– Всё, – тихо сказала она Лере. – Я пойду домой. Мне нужно просто побыть одной.

Лера хотела возразить, но, увидев выражение её лица, только кивнула.

– Иди. Позвоню завтра.

Олесю знобило. Кутаясь в шарф, она почти бежала по тёмным, уже пустеющим улочкам в сторону дома. Снег хрустел под ногами, где-то позади, в небе, взрывались фейерверки, окрашивая небо сиреневыми и зелёными всполохами. Она не оглядывалась. Всё, что было ей нужно сейчас, – это стены её комнаты, тишина и твёрдое, бесповоротное решение, которое она примет, глядя в потолок: вычеркнуть его из мыслей. Окончательно.

ГЛАВА 4

Дом встретил Олесю блаженной тишиной. Не включая свет, она прошла в свою комнату, бросила сумку на стул и тут же упала лицом в подушку. Морозный воздух ещё держался в волосах, а в висках навязчиво пульсировал глухой ритм – отголоски музыки с площади, чужие голоса и собственные мысли, теперь зациклившиеся, как старая пластинка с самым горьким припевом.

В тишине сыпались СМС и звонки. Сначала от мамы: «Доченька, куда ты? Всё хорошо?». Потом от Ромки: «Олесь, ты где?». Потом от папы: «Почему одна ушла? Я бы проводил».

Она собрала последние силы, чтобы ответить всем ровно и бесстрастно: «Всё в порядке. Дома. Устала. Не беспокойтесь». Фразы вышли сухими и мёртвыми, как надгробные плиты. Поставив телефон на беззвучный режим, она закрыла глаза, надеясь, что темнота смоет всё прочь.

Но телефон снова замигал в темноте, отбрасывая на потолок призрачные синеватые блики. Поздравления шли потоком: от бывших одногруппников, знакомых, клиентов, от Леры – яркие гифки с ёлками и снеговиками. Каждое сообщение было как щепотка соли на свежую, зияющую рану: мир праздновал, а её мир только что тихо выцвел, как фотография на солнце. Олеся машинально ставила лайки, отвечала смайликами, не в силах даже мысленно произнести слова «с Новым годом». Этот праздник был не для неё. Ей досталась лишь роль статиста в чужом спектакле.

И среди этого потока – сообщение с незнакомого номера.

«С Новым годом! Жаль, что ты грустила».

Славка, наверное. Ощутил её слёзы под ладонями, увидел унылое лицо. Сама мысль о том, что кто-то заметил её боль, была невыносимой.

Она не стала отвечать сразу. Положив телефон, подошла к окну. За тюлем рвались в небо последние, ленивые салюты, освещая двор розовыми и зелёными вспышками. Каждый всполох на миг выхватывал из темноты знакомые очертания – крышу соседского гаража, ветку яблони, забор. Это было напоминанием: её мир, целый и невредимый, всё ещё здесь. Мысль пришла сама собой, тихая, но настойчивая, словно подсказка от её же уставшей души. Написать Славке. Просто так. Выпить с ним кофе, поговорить о чём-то другом – о Питере, о его работе, о чём угодно, лишь бы не о том, что разрывает её грудь. Это был бы шаг в нормальную жизнь, где её ценят здесь и сейчас, а не вспоминают сквозь призму десятилетней давности.

Она снова увидела внутренним взором ту картину: Влада под руку с Артёмом, их матери, его отстранённый профиль – похожую на кадр из глянцевого журнала про «идеальную пару». Он сделал свой выбор. Явный, публичный, удобный.

«А почему, собственно, нет?» – прозвучал внутри новый, резкий, почти дерзкий голос. Это был голос не юной Лисуни, а почти двадцативосьмилетней Олеси Зиминой, которая только что выиграла серьёзный тендер, сама построила жизнь, где царили честные чувства и ясные решения. Олеси, которой не нужно было ничьё разрешение, чтобы выпить чашку кофе. Чтобы доказать себе: она свободна.

Она взяла телефон и ответила на то сообщение: «С Новым годом! Можем выпить кофе. Ты же хотел поболтать?»

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Завтра в семь. Кафе у Детского театра».

Олеся выдохнула. Воздух, который она, кажется, и не замечала, что задерживала, шумно вышел из лёгких. И написала: «Договорились», сохранив номер как «Слава П.».

Энергия иссякла. Олеся умылась, смывая с лица остатки макияжа и отголоски прошедшей, бесконечной ночи, которая теперь казалась дурным сном. Старая, мягкая пижама обняла её, словно единственный верный друг. Усталость навалилась тяжёлым, ватным одеялом. Чувства: обида, надежда, любопытство к завтрашнему дню – всё было отложено, как нераспакованная коробка с надписью: «Подумать завтра». Сегодня оставались лишь сон и тишина. Она заснула под тихий, убаюкивающий треск за окном – последние искры ушедшего года догорали в чёрном небе над Пореченском, уступая место безмолвному зимнему мраку.

Утро первого января не принесло облегчения. Олеся проснулась с тяжёлой головой и таким же настроением. Она коротко отвечала на вопросы многочисленной родни, крутившейся на кухне, помогала маме накрывать на стол, но делала всё на автомате.

А днём она вдруг вспомнила: кофе, семь вечера, Славка.

Идти не хотелось категорически. Всё внутри кричало, чтобы она отменила встречу, сославшись на мигрень или семейные обстоятельства. Но отменять было уже позорно. Сначала отказалась, потом сама напросилась, теперь снова отказываться? Нет, это было бы слишком по-детски, по-придурошному.

За пять минут до выхода Олеся, сжав зубы, наскоро заплела косу, надела первые попавшиеся джинсы и простой серый свитер. Она не то что не красилась – даже к зеркалу не подошла. Пусть видит её такой: серой, неухоженной и совсем не праздничной.

– Куда собралась, дочка? – спросил отец, доставая из кладовки старый абажур для починки.

– К однокласснику. На кофе, – буркнула она, продевая руки в рукава куртки.

Мама встрепенулась, бросив на неё вопросительный взгляд.

– Не с ним, – отрезала Олеся, ещё до того, как вопрос был задан. – Совсем не с ним.

До кафе у Детского театра было рукой подать – минут десять ходьбы. Город, отсыпавшийся после ночного гулянья, к вечеру оживал. На площади раскинулась ярмарка: пахло жжёным сахаром и глинтвейном, детский смех смешивался с перезвоном колокольчиков на импровизированных санях.

Само кафе походило на пряничный домик. Окна были расписаны искусственным инеем и снежинками, на дверях висел венок. Олеся, сделав глубокий вдох, толкнула дверь.

Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Она быстрым взглядом окинула зал, ища знакомое лицо в очках. Пусто. Ни Славки, ни даже кого-то похожего. Раздражение кольнуло её: ну конечно, надо было и ей опоздать, раз он не торопится. Сжав губы, она направилась к свободному столику у окна.

В этот момент один из посетителей, сидевший спиной к двери, обернулся.

Не Славка.

Артём.

Он, посмеиваясь, смотрел прямо на неё. Очень знакомо – так, что лишь один уголок губ дрогнул вверх.

Олеся почувствовала, как пол уходит из-под ног, а все звуки в кафе стихают, превращаясь в глухой гул. Мысли пронеслись каскадом: бежать, сейчас же развернуться и бежать. Или пройти мимо с каменным лицом, сделать вид, что не узнала. Но ноги будто приросли к полу. А он уже вставал, делал шаг навстречу и едва заметным жестом приглашал её к своему столику.

На ватных ногах она подошла. Артём помог ей снять куртку, и его пальцы на секунду коснулись её плеча. Сквозь тонкую ткань свитера она почувствовала это прикосновение, и по коже пробежали стыдные, предательские мурашки.

«Боже, я же выгляжу как мышь. Серая, ненакрашенная мышь», – пронеслось у Олеси в голове. Она машинально пригладила волосы, потянула за свитер, но тут же одёрнула себя. И сейчас придёт Славка… Что она ему скажет?

Артём отодвинул для неё стул, а сам вернулся на своё место. Подошла официантка. Он молча поднял бровь, не сводя глаз с Олеси.

– Капучино, пожалуйста, – выдавила она.

– Эспрессо, – коротко бросил он.

И в ту короткую паузу, пока официантка скрылась за стойкой, её пронзила внезапная догадка. Какой ещё Славка?! Смс с незнакомого номера. И голос Артёма тогда: «Лисуня, поговорим?». И нынешний взгляд – слишком самоуверенный, слишком… подготовленный.

Она медленно подняла на него глаза.

– Ты..? – спросила она тихо, почти беззвучно.

Уголок его рта снова дрогнул в усмешке.

– А ты кого звала на кофе? – поинтересовался он, взглядом скользнув по её лицу и косе, словно считывая каждую деталь её сегодняшнего «непарадного» образа.

– Я думала… – начала она, но тут же замолчала. – Ничего.

– Поговорим? – предложил он, откинувшись на спинку стула. – Или опять сбежишь? Как со встречи одноклассников. Как вчера с площади.

– Вчера тебе явно не до разговоров со мной было, – выпалила она, тут же внутренне ахнув: сама же и спалилась, что видела всё.

– Вот как? – протянул он с довольной улыбкой. – Почему ты так решила?

Олеся промолчала, уставившись в чашку. Тишина затянулась, но он, казалось, не спешил её нарушать, лишь наблюдал, как пар поднимается над её капучино.

– Если бы мы поговорили тогда, – наконец услышала Олеся, – то с площади не пришлось бы убегать.

Она не знала, что и сказать на это, поэтому молчала.

– И как Пореченск? – спросил Артём, будто они и вправду просто старые знакомые. – Не сильно изменился, да? Тот же театр, та же площадь. Ты – всё так же бегаешь по морозу без шапки.

– А ты изменился, – ответила она, глядя в сторону. – Шапку, вижу, теперь носишь.

– И подштанники тоже, – тихо рассмеялся он.

Олеся невольно улыбнулась, но сразу снова нахмурилась.

– Зачем ты позвал меня сюда?

– Это ты меня позвала, – напомнил Артём, облокотившись на стол и приблизившись. – Нам ведь есть о чем поговорить?

– Тебя волнует, что было десять лет назад?

– А тебя – нет?

В груди что-то ёкнуло. Она отпила кофе, пытаясь скрыть дрожь в руках.

– Ты зачем сюда приехал? В нашу-то «дыру»? – спросила она прямо. Голос, сначала дерзкий, стал к концу гораздо тише, чем она хотела.

– Не знаю, – задумчиво произнёс Артём. – Ещё не решил. Может, ты решишь за нас двоих? Как уж повелось.

– «Нас двоих» давно нет!

Олеся поднялась с места. Ей нужно было уйти, пока эти разговоры не заставили её поверить в то, во что уже давно не стоило верить. Пока её не начал предательски радовать сам факт, что он здесь, что говорит с ней, что он… смотрит.

– Опять сбегаешь? – он устало откинулся на спинку стула. – Всегда, когда что-то идёт не так, как ты решила.

– Нет, я просто умею делать выводы, – Олеся натянула куртку. – Не провожай.

– Ты всегда торопишься с выводами, Лисуня. И тогда, и сейчас.

Олеся не обернулась, толкнув дверь с такой силой, что звон колокольчиков заставил других посетителей на пороге вздрогнуть. Морозный воздух обжег лицо – как нельзя кстати. Он помог отдышаться, вернуть в голову ясность. Она быстро зашагала, не оглядываясь на сияющее окно кафе. «Лисуня» – он снова это сказал, как будто имел право.

За углом, у ярмарочных палаток, она остановилась, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене. Закрыла глаза. В ушах всё ещё звенела фраза: «Всегда торопишься с выводами». А что ей оставалось тогда? Десять лет этот вывод был её единственной правдой, давал право злиться, быть одной, никого не впуская в душу.

А он приехал и пошатнул всё это одним своим видом, этой странной усталостью в голосе. И этим «Лисуня», прозвучавшим не как насмешка, а почти как… сожаление.

Олеся открыла глаза. Над площадью снова взрывались салюты – для кого-то праздник продолжался. Она натянула шарф повыше и пошла домой. Нужно было подумать. Впервые за долгие годы – не о том, как забыть, а о том, что её железобетонная правота, возможно, была не такой уж и… правой. И это пугало больше, чем любая обида.

***

…К середине одиннадцатого класса между ними стали возникать некие пустоты. Не от нехватки чувств, а из-за напора реальности, надвигавшейся серой стеной тумана и оттеснявшей их маленький общий мир. Артём с головой ушёл в подготовку: олимпиады, пробники, репетиторы. Каждый час был расписан. «Поступить нужно любой ценой. Иначе зачем это всё?» – повторял он. В его глазах горел не просто азарт, а железная решимость, временами пугавшая её.

Мать Артёма, Татьяна Николаевна, в отношении Олеси держалась вежливо, но эта вежливость была холоднее открытой неприязни. Она не запрещала встречаться, но явно была недовольна. Каждый её взгляд, брошенный в сторону Олеси, ощущался как лёгкий, но ощутимый щелчок по лбу.

Как-то раз они готовились к физике, сидя на полу среди разбросанных конспектов. Артём ненадолго вышел, и в комнату бесшумно вошла Татьяна Николаевна. Она поставила на стол две кружки с чаем и, обтерев руки о фартук – простой, потёртый, но безупречно чистый, – взглянула на Олесю: «Олесенька, Тёма сейчас много занимается. Постарайся пока меньше его отвлекать, ладно? У тебя родители, они всегда поддержат и обеспечат. А нам помочь некому. Безотцовщина, только самому пробиваться».

Она говорила это без злобы, с какой-то житейской усталостью, отчего становилось ещё горше. Олесе стало обидно до слёз. Она почувствовала себя не любимой девушкой, а досадной помехой, случайным камешком в отлаженном механизме его подъёма. Назойливой, досаждающей, отвлекающей от главного: от его будущего.

Артём же, поглощённый учёбой и этой всепоглощающей целью, и не мыслил, что она может не поехать с ним. Для него это было так же естественно, как смена времён года. Обнимая её как-то вечером у подъезда, он говорил о будущем как о чём-то решённом:

– Мы же всё равно поженимся. Поступишь там, в Москве. Сначала в общагах поживём. Я буду подрабатывать. Потом снимем комнату, а там и квартиру.

Олеся молчала, прижимаясь к его груди, и слушала этот стремительный поток планов. Для неё это звучало как красивый, но абсолютно фантастический роман, где не было места её страхам, родителям и собственной, ещё неясной мечте.

– В Москве?! – наконец вырвалось у неё, и голос звучал сдавленно от ужаса. – Ты говоришь об этом так просто! Как о походе в соседний двор!

– Лисуня, ты пойми, я не могу по-другому, – он гладил её по спине, успокаивая, как ребёнка. – Мне надо поступить. В Москве – там всё: деньги, работа, перспективы. Что я буду делать здесь, в этой дыре?

И тогда она, обычно во всём с ним согласная, подняла на него глаза, полные слёз:

– Это ты так считаешь? – тихо, но чётко спросила она. – Или твоя мама?

Артём осёкся, будто споткнулся. Его лицо стало непроницаемым, будто захлопнулась дверь. Он не ответил, отпустил её руки, отвернулся и ушёл прочь. Это была их первая настоящая ссора – не из-за ревности или пустяков, а из-за чего-то огромного и страшного: их будущего, которое в одно мгновение перестало быть общим.

В школе они сидели рядом, но не разговаривали. Натянутая тишина между ними была красноречивее любых слов. Класс с любопытством наблюдал за размолвкой «голубков». Влада усмехалась, комментируя этот разлад, но на её провокации Артём не вёлся. Он был мрачен и сосредоточен, и это молчаливое игнорирование Влады придавало Олесе уверенность: он злится, но не только на неё. Он злится на весь мир, который заставляет его выбирать.

Олеся переживала и тосковала невероятно. Каждый день без его смеха, без шёпота «Лисуня», без его руки на своей ладони под партой, казался пустым и бессмысленным. Но в ней заговорила гордость. Она была уверена в своей власти над ним и в своей правоте. Мириться первой? Нет. Ведь не она начала этот разговор о «дыре», не она поставила под сомнение всё, что было им дорого.

И она не ошиблась.

Через несколько дней мучительного молчания, в начале скучного урока литературы, Олеся открыла тетрадь и обнаружила сложенный бумажный кораблик из блока для записей. Сердце ёкнуло – его угловатый, стремительный почерк.

Лис без Лисуни – не Лис.

Только глупый зверь в норе.

Давай мириться. Без твоей улыбки

Скучно.

Олеся прижала ладонь к губам, чтобы скрыть дрожащую улыбку, перевернула листок. Искоса взглянула на Артёма – он вытягивал шею, подглядывал, не скрывая волнения. Олеся прикрыла записку ладонью и на чистой стороне карандашом вывела:

Лис + Лисуня = Любовь.

Свернула ответ и сунула под его раскрытый учебник, лежавший между ними на парте. Артём тут же достал и развернул. Лицо его засияло, а рука под партой нашла её ладонь, крепко сжала и принялась гладить пальцы, один за другим.

Война закончилась. Не потому, что кто-то победил, а потому, что они оба вспомнили простейшую математику, на которой всё держалось. Математику, которая пока была сильнее географии и амбиций.

А в мае, накануне экзаменов, они сидели у неё дома вдвоём, готовились. Солнечные зайчики плясали на разбросанных тетрадных листках с формулами, превращая интегралы в абстрактные узоры. Было жарко, воздух наполнял аромат цветущей сирени за окном и невысказанного. Олеся снова и снова пробегала глазами строчки задачи, но буквы и цифры рассыпались, не складываясь в понятный смысл. Мысли путались и вязли.

Она ощутила его взгляд – не мимолетный, а долгий и тёплый. Артём лежал рядом на сдвинутых стульях, отложив учебник, и смотрел на неё. Олеся обернулась – и время словно остановилось.

Артём смотрел так, будто читал едва различимый текст на её губах. Сердце оборвалось в груди, а потом забилось с такой отчаянной силой, что, казалось, его слышно за стенами.

Она улыбнулась, коснулась его щеки, провела пальцами по скуле. Артём вздрогнул от прикосновения, зажмурился, и глубокий, сдавленный вздох вырвался у него из груди. Он прижался к её руке лицом, словно ища спасения, накрыл своей – большой, неуклюжей, слегка шершавой от карандаша. Потом поцеловал в ладонь, прямо в переплетение линий. Нежно, робко, губами, чуть обветренными от весенних покатушек на велосипедах. Потом ещё и ещё. И Олесю накрыла волна такого острого, щемящего чувства, что в глазах потемнело. Это было сильнее радости, глубже страха. Ей хотелось одновременно плакать и смеяться – от невероятного чего-то, чему названия у неё не было. В голове промелькнула единственная отчаянная мысль: «Пусть это длится вечно. Пусть этот момент никогда не кончится».

А потом он поцеловал её в губы, и это было совсем иначе. Это было падение в нежность, смешанную с требовательностью, которая не ждала ответа, но жаждала его. Мир свёлся к точке соприкосновения губ, запаху его кожи – мыла, солнца и мальчишеского пота. Где-то далеко, в другой Вселенной, со стула упал учебник, глухо ударившись об пол.

Её узкая девичья кровать в тот день перестала быть просто мебелью для сна. Она стала самым безопасным и самым рискованным местом на свете. Там они нашли точку невозврата. Покрывало, смятое под их неумелыми телами, было сброшено, простыня закручивалась и мешала. За окном гулко кричали грачи, а в комнате царила тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и шёпотом, в котором были имена и клятвы, данные без слов.

А потом они лежали, прижавшись друг к другу, и сквозь качающуюся ветку сирени в окно пробивалось вечернее солнце, рисуя на потолке и на их сплетённых пальцах трепетные тени. В этот миг им обоим было страшно и одновременно ни капли не страшно. Они перешагнули порог, за которым не было пути назад, только вперёд – куда бы эта дорога ни вела.

С этого дня Артём окончательно потерял голову. Он был согласен оставаться в Пореченске, поступать в областной – лишь бы не расставаться. Случаев уединиться у них выпадало катастрофически мало, что ещё сильнее сводило его с ума. Он цеплялся за неё, как за единственную реальность в мире, который вот-вот должен был рухнуть.

Однажды мать Артёма пришла к Олесе с разговором:

– Ты пойми, детка, ему учиться надо. В Москве.

Олеся в глупой самонадеянности стала спорить, что-то доказывать, говорила про его собственный выбор и всё такое.

Татьяна Николаевна ушла, не сказав ни слова, только посмотрев на неё тем самым усталым, всепонимающим взглядом, от которого стало холодно внутри.

Олеся решила всё же подать документы в московский вуз, на всякий случай. Это была скорее наивная надежда, чем реальный план: математику сдать на высокий балл было маловероятно. А просить у родителей на платное у неё бы язык не повернулся. Это была её тайная, наивная попытка догнать уходящий поезд его жизни, на который она боялась опоздать. Попытка доказать себе, что она тоже может бороться за их общее будущее, даже если в её груди от одной этой мысли поселялся леденящий ужас.

***

Олеся вошла в дом, окутанный тишиной. Единственным звуком было мерное тиканье часов в гостиной. Сняв куртку, она замерла, вспомнив – номер, сохранённый утром как «Слава П.». Достала телефон, нашла. Палец завис над кнопкой «Изменить». Или стереть?

Она не стёрла. Переименовала. Убрала имя, оставив метку: «Не звонить!». Предупреждение самой себе.

На кухне горел свет.

– Вернулась? – спросила мать, не оборачиваясь.

– Вернулась.

– Ну как… твой одноклассник? – Голос матери был нарочито нейтральным.

– Не тот оказался, – выдохнула Олеся, прислонившись к косяку.

Мама обернулась, в её глазах мелькнуло непонимание. Она не стала спрашивать «А кто?». Вместо этого, положив салфетку, спросила:

– А… он…?

Олеся посмотрела на экран телефона, где ещё горел только что переименованный контакт.

– Он сказал, что я всегда тороплюсь с выводами.

– А ты? – мягко, но настойчиво уточнила мать.

Олеся подняла на неё глаза.

– А я… не знаю, какие выводы сейчас делать. Совсем.

Мама кивнула, как будто это был единственный честный ответ, которого она ждала.

– Значит, и не делай. Сделаешь позже.

Олеся, кивнув, направилась к себе, набрала ванну, надеясь, что расслабление тела принесёт покой её измученной голове. Потом долго расчёсывала и сушила мокрые волосы перед зеркалом, не видя своего отражения, а лишь его взгляд. «Если бы мы поговорили тогда, то с площади не пришлось бы убегать». Что он хотел этим сказать?