Л+Л=Л

Артёмпостоянно над ней подшучивал. Но теперь в его шутках не было и тени издёвки –только обожание, завёрнутое в лёгкую, привычную им обоим иронию. Он не могиначе, словно этим подтруниванием он очерчивал границы их удивительно разныхмиров, чтобы тут же их стереть.

– У тебяразгон от нуля до драмы – две секунды, – вздыхал он, когда она закатывала глазаот его излишней, математической логики. – Только у тебя так. Дай алгоритм, яизучу.

А на еёвечные, наивные «почему» в ответ на его чёткие решения отшучивался:

– Потому чтодважды два – четыре, а не «примерно четыре, но можно и пять, если оченьхочется».

Эти словавызывали у неё не обиду, а смех. Ведь за ними скрывалось: «Я вижу, какая тыдругая. И мне это нравится».

Затемпроизошло нечто важное. В классе у всех были прозвища. Его, Артёма Лиско, вседавно звали просто Лис. Её, Олесю Зимину, могли дразнить Зимой из-за фамилии илиШубой.

Как-то раз,передавая ей записку на скучном уроке, он перечеркнул общепринятое. Написавпривычное «Зима», он резко зачеркнул это слово и сверху вывел новое, размашистои чётко: «Лисуня». А ниже, уже мельче, но самое важное: «Потому что ты –моя».

Так у нихпоявился секрет внутри секрета. На людях он звал её по имени, но наедине шепталтолько «Лисуня». Это было их личное государство с общим языком, куда не было доступаникому.

Класс заэтим всем наблюдал, но истинного смысла не улавливал. Пока вокруг кипелиподростковые страсти, кто-то кого-то бросал, они двое были островкомспокойного, молчаливого понимания. Все видели просто пару – Лиса и Зиму. Итолько они знали, что на самом деле они – Лис и Лисуня. Это знание грелосильнее любой шубы.

Они ходили вкино в единственный городской кинотеатр. Он нёс оба рюкзака, а в темноте, подзвуки фильма, их пальцы сплетались – сначала неуверенно, потом крепче. Головы,склонённые друг к другу, почти соприкасались висками. Она ощущала исходящее отнего тепло и слышала его ровное дыхание – теперь уже совсем рядом.

Они говорилиобо всём на свете, и он слушал её так внимательно, с таким сосредоточенныминтересом, словно каждое Олесино слово было важным открытием.

Первыйпоцелуй случился у подъезда её дома, под серым вечерним небом, пропитаннымвлагой. Фонари уже зажглись, отбрасывая на землю жёлтые круги. Он провожал еёи, перед тем как отпустить, неловко обнял – так, как будто боялся сломать.Потом наклонился, и их дыхание смешалось в одно облачко пара в холодномвоздухе. Поцелуй был долгим и нежным. Для Олеси в тот момент исчезло всё:холод, время, условности, страхи. Осталось лишь тепло его чуть шершавых губ ибешено колотящееся сердце – она уже не могла разобрать, чьё именно, потому чтооно билось где-то между ними, становясь общим. Он отстранился, посмотрел на неёясными глазами, ничего не сказал. Только улыбнулся, одними уголками губ –немного растерянно, смущённо и невероятно мило. Потом быстро развернулся изашагал прочь.

Она застылана скользких ступенях подъезда, прижимая пальцы к губам, ещё хранящим его тепло.С ощущением, что мир только что беззвучно перевернулся и уже никогда не вернётсяв прежнее положение. Они пересекликакую-то невидимую черту, и пути назад – от этого поцелуя, от этого шёпота «Лисуня», отэтого взгляда – не существовало.

***

За ужином настоле дымилась жареная картошка с грибами и домашние котлеты. Олеся жевала безособого аппетита, её мысли витали где-то далеко. Поэтому слова отца, сказанныес другой стороны стола, донеслись до неё не сразу.

– Новость погороду гуляет, – папа отложил вилку. – Проект «Поречье» достроили. Послепраздников, говорят, начнут активную фазу.

Отец сэнтузиазмом рассказывал о новых рабочих местах и о том, как это оживит город.Ромка, уткнувшись в телефон, лишь буркнул что-то про «наконец-то нормальныйвайфай на всей набережной». Олеся слушала вполуха. Для неё «Поречье» оставалосьчем-то далёким и почти абстрактным – просто очередной стройкой на окраине.

Позже, уединившисьв своей комнате, она включила ноутбук. На экране появился сайткомпании-инвестора, которая стояла за «Поречьем». Два месяца назад, почти шуткиради, а скорее – в порыве вызова самой себе, она отправила туда заявку навнутренний тендер. Разработка брендбука: фирменного стиля и всей сувенирнойлинии для нового туристического кластера. Её маленькие «Олесины штучки» противсолидных столичных агентств и крупных региональных мастерских. Это была попыткадоказать, что её ручная работа, её понимание Пореченска могли быть не простомилыми безделушками, а частью большого, серьёзного проекта.

Она увиделаобновление, яркую плашку: «Победители тендера».

Прокрутила.И замерла.

Там было еёполное имя: Олеся Игоревна Зимина, и название: Студия «Олесины штучки». Рядом –краткое, сухое обоснование: «…За глубокое понимание локального колорита,экономически обоснованное предложение и уникальный handmade-подход».

Онавыиграла!

Выиграла!!!

Первымпришло оглушительное неверие. Затем, из самой глубины, поднялась волна – нерадости сначала, а гордости. Острой, ослепительной, пьянящей. Она вскочила скровати, сжала кулаки, готова была закричать, выбежать на кухню, потрясти передродителями экраном: «Смотрите!». Но остановилась.

Потому чтоеё взгляд, уже машинально скользя дальше по списку, наткнулся на другуюзнакомую строчку.

«Поставщикуслуг общественного питания – кофейня «Кофе Шарм» (владелец В. Шармахина)».

КофейняВлады. Она тоже выиграла. Получила контракт на открытие второй точки прямо натерритории «Поречья». Олеся почувствовала, как яркая, чистая радость внутри тутже кольнулась чем-то едким и холодным. Значит, придётся встречаться, согласовывать,улыбаться на общих совещаниях, видеть и чувствовать на себе этот оценивающийвзгляд – но уже не на школьной вечеринке, а на своей, выстраданнойпрофессиональной территории.

Олеся ссилой ткнула пальцем в тачпад, пытаясь пролистать дальше, прочь от этого имени.И увидела ещё список названий и фамилий, плюс раздел «Команда проекта»: координация,цифровое сопровождение.

«Общеецифровое направление и координацию обеспечивает IT-компания «DGT-Лайн».

Строгий,лаконичный логотип – несколько острых граней, складывающихся в стрелку. ДляОлеси это была просто очередная абстракция. Безликий, эффективный, столичныйподрядчик, с менеджерами которого придётся согласовывать макеты по электроннойпочте. Ещё одна неизвестная величина в уравнении её нового, такого пугающего иманящего успеха. Она закрыла ноутбук. Теперь главное – не облажаться.

Глава 3

Маленькаямашинка Олеси медленно ползла по заснеженным улицам Пореченска. Багажник былдоверху набит коробками и пакетами. Три адреса, три важные точки на карте – этобыли первые заказы в сегодняшнем маршруте. За рулём – сама Олеся, рядом десятиклассникРомка, у которого начались каникулы, взявший на себя роль штурмана и главногопереговорщика с домофонами.

За окномпроплывал праздничный калейдоскоп: мерцающие гирлянды, перекинутые междуфонарями, снеговики у подъездов, нарядные ёлки, выглядывающие из окон. БабушкаАнфиса в доме номер пять по улице Мира ждала рождественского ангела. Молодаямама Света, живущая в новом микрорайоне, – набор шаров с портретами семьи, чтобы успетьукрасить ёлку до Нового года. А дядя Миша, страстный филокартист, – шкатулку,которую отец мастерил две недели для его коллекции.

Первуюостановку сделали у старого деревянного дома с резными наличниками. На крыльцо,укутавшись в платок, вышла бабушка Анфиса.

– Олесенька,золотце моё! – её лицо, покрытое морщинками, светилось в улыбке. Она бережноприняла маленькую коробку, заглянула внутрь, где на мягкой вате лежал ангел скрошечными крылышками. – Без твоих штучек у нас и праздник – не праздник. Вот,возьми, – она вложила в руки Олеси пахнущий Новым годом пакетик с мандаринками.– Сладенького поешь!

Затем ониотправились ко второму адресу. Румяная, жизнерадостная Света с младенцем на рукахраспахнула дверь, и из квартиры повеяло тёплым ароматом печенья.

– Олесь, простошикарно! – воскликнула она, принимая набор шаров в полупрозрачной коробке. – Ромка,держи конфетку, помощник! – она протянула ему шоколадную звёздочку. – Ты загод, кажется, на целую голову вымахал!

Ромка,покраснев, буркнул «спасибо» и тут же уткнулся в телефон, делая вид, чтопроверяет очередной адрес.

Следующейостановкой стал тихий двор, где в старом кирпичном доме на первом этаже жилдядя Миша. Пенсионер, бывший учитель истории, встретил их в прихожей квартиры,где витал аромат старых книг. Он принял от Олеси шкатулку из тёмного дерева,украшенную тонкой, почти ювелирной резьбой – работой её отца. Проведя пальцамипо гладкой крышке, дядя Миша растроганно произнёс:

– Передайотцу моё глубочайшее почтение, – сказал он тихо и очень серьёзно. – Настоящиймастер. И тебе, хозяюшка, низкий поклон. С наступающим. Пусть Новый год принесётвам только добрые вести.

Эти трикороткие встречи, эти взгляды, полные благодарности и признания, дарили Олесечувство принадлежности. Она была не просто Олесей Зиминой – она часть этогогорода, его праздников, его истории, его повседневной жизни.

И это былотолько начало: впереди ждал ещё с десяток адресов. Магниты, свечи, вязаныеигрушки, кружки с фигурками, новогодние композиции – каждая остановка означалаобщение, обмен улыбками и пожеланиями. К трём часам заказы были развезены.Осталась лишь усталость, смешанная с удовлетворением. Олеся отправилась встудию, чтобы подвести итоги и завершить рабочий год.

Оставшиесядни до Нового года она проводила, отчаянно цепляясь за ускользающее ощущение праздникаи за рождающиеся планы. Мысли об Артёме, о том дурацком кораблике, не исчезли,превратившись в тихий, назойливый фоновый шум, как заевшая мелодия. Однакоповерх него уже нарастал другой, куда более мощный и захватывающий гул – творческийазарт. Проект «Поречье» – её первый по-настоящему масштабный проект. Олеся ловиласебя на том, что мысленно уже рисует эскизы, подбирает цвета, черпаявдохновение в чистом снеге на крышах и в искрящемся, как хрусталь, льдуреки Серебрянки. Нетерпение охватило её. Ей хотелось как можно скорее воплотить своюлюбовь к этому месту во что-то осязаемое: в логотип, в форму, в предмет.

Вернувшись встудию, она поручила Ромке разместить на сайте и в соцсетях график работы наканикулах. Сама же взяла плотный лист бумаги и маркер, чтобы от руки написатьобъявление:

«2 ЯНВАРЯ в 11:00. Мастер-класс «АНГЕЛ». Лепка изполимерной глины. Запись в студии или на сайте».

Его онаприкрепила на дверь, рядом с резной кошкой, и отправилась домой. Родственникидолжны были съехаться со дня на день. Подарки уже были готовы и упакованы. Скородом наполнится шумом, смехом, ароматом маминых пирогов, дедовыми историями идядиными футбольными спорами. Все праздники они проводили вместе, чаще всего уродителей Олеси, но иногда и в гостях у других родственников.

И всё же,засыпая, в тот самый миг, когда мысли уже начинали ускользать, где-то на перифериисознания пробивался назойливый, глупый вопрос: «А где ОН будет встречать Новыйгод? У матери в Пореченске? Или уже уехал обратно, в свою сияющую Москву?».

Она ловиласебя на этой мысли, злилась, стискивала зубы и насильно переключала внимание:на списки продуктов для праздничного стола; на гирлянды, которые требовалипроверки; на первый, ещё робкий эскиз логотипа для «Поречья» – тристилизованные ели, вырастающие из вензеля «П». На что угодно, лишь бы не думатьо нём. Но вопрос всё равно возвращался, настойчиво напоминая о себе.

... Новогоднийвечер в доме Зиминых бурлил, словно растревоженный улей, залитый светом,смехом, музыкой и ароматами. За длинным столом в гостиной теснилась всямногочисленная родня. Стол ломился от угощений: фирменная селёдка под шубой отбабы Гали, холодец от папы, десяток салатов под яркими салфетками (каждый год –кулинарный сюрприз!) и ещё тёплые пироги с капустой и яблоками от мамы. Воздухбыл пропитан одуряющим запахом праздника: хвоей, мандаринами, мясом в горшочках,ожидающим своего часа, и тем неповторимым ароматом домашнего тепла,сотканным из множества голосов, воспоминаний и всеобщей радости. Было шумно,тесно, но невероятно уютно.

Взрослыеоживлённо обсуждали планы и городские новости, дети весело носились вокругёлки, а дядя Серёжа, активно жестикулируя, громко и с подробностямирассказывал, как чуть не застрял в сугробе по дороге.

Олеся оказаласьв центре этого водоворота, но всё же чувствовала себя немного островком.Особенно когда, как обычно, до неё добрались бабушки и тётушка с лицами,полными доброй, но невыносимой жалости.

– Олесечка,деточка, – вздыхала баба Валя, нежно поглаживая её по волосам. – Наша тыкрасавица. Когда же ты нас порадуешь? Ну, когда?

– Найдётсясуженый-ряженый, не переживай, – подхватывала баба Галя, и в её голосе звучаланепоколебимая уверенность, от которой Олесе хотелось провалиться сквозь пол.

Онаотшучивалась, улыбалась, ловко уводила разговор в сторону, но внутри что-топротивно сжималось. Она ведь не была несчастной одинокой старой девой! У неёбыла своя насыщенная жизнь, дело, признание. Но в этой укоренившейся в поколенияхлогике «главного женского счастья» её достижения казались лишь… милымибезделушками на фоне главного – семьи. Вернее, её отсутствия.

Наступалакульминация. За полчаса до полуночи все начали стихийно перемещаться ктелевизору. Дети забрались на диван, взрослые столпились позади, кто-то ужеразливал игристое.

– Тише,тише, начинается!

На экранезаснеженная Москва, бой курантов. Голос диктора начал обратный отсчёт.

– Десять! Девять!

Голосародных, сначала нестройно, потом громче, подхватили.

– Восемь!Семь!

Олесястояла, сжимая в руке прохладный бокал, и чувствовала, как вместе с отсчётом вней нарастает какое-то странное, щемящее напряжение. Не предвкушение праздника,а нечто иное.

– Три! Два!Один!

Гулкие ударыкурантов заполнили дом, заглушив все остальные звуки.

– С Новымгодом! Ура-а-а!

Взрывэмоций: звон хрусталя, объятия, поцелуи, восторженные возгласы. И в этот мигвсеобщего, шумного счастья Олеся, сама того не ожидая, зажмурилась. В голове снеистовой силой родилось глупое, безумное желание:

«Чтобы Артёмвернулся. И чтобы… сделал предложение!»

Последниеслова прозвучали в её голове с такой пугающей ясностью и определённостью, чтоона внутренне вздрогнула, будто обожжённая изнутри. И тут же, в следующеемгновение, нахлынула волна жгучего стыда. И страха – перед собственнойглупостью, наивностью, этой детской, почти патологической верой в новогоднеечудо.

«Что задетский бред? – пронеслось в голове, пока она через силу улыбалась и целоваламаму в щёку. – Десять лет прошло. Он в Москве. У него своя жизнь. Я сошла сума. Это просто… реакция на стресс. На встречу. На его выходки».

Она пыталасьзаглушить эту мысль громким смехом, крепким объятием отца, звоном бокалов. Ножелание, как навязчивая мелодия из старого хита, прочно засело в подсознании. Невысказанное,запретное, наивное до боли. Оно смущало дерзостью и пугало, ведь было истинным.Не тем, что полагается желать взрослой, самостоятельной женщине, а тем, чего насамом деле, тихо и отчаянно, хотело её сердце, всё ещё помнившее тепло его руки всё, что было у них на двоих.

Поднявбокал, Олеся улыбнулась родным, но в глазах застыли слёзы. Она только что, вшуме праздника, мысленно бросила во Вселенную бутылку с посланием, адресованнымсамой себе десять лет назад. И теперь боялась, что его кто-то найдёт, особеннотот, кому оно было адресовано на самом деле.

Послешумного застолья гурьбой высыпали на улицу – подышать морозцем, глотнуть общегопраздника. Центральная площадь Пореченска, заполненная народом, гудела,искрилась и пела. Из колонок лилась музыка, перемешиваясь со звонким смехом ирадостными криками. Огромная ёлка, усыпанная множеством лампочек, высилась вцентре, как космический корабль, готовый к взлёту. А над головами уже рвалисьфейерверки, расписывая чёрное небо разноцветными росчерками.

Олеся,плотнеекутаясь в тёплый шарф, созвонилась и нашла Леру в этой бурлящей толпе. Та,сияющая, приветственно помахала рукой, и через мгновение они уже стояли бок обок, погружённые в атмосферу всеобщего веселья. Ромка тут же растворился,примкнув к компании своих друзей. Олеся смеялась шуткам Леры, кивала в ответ на её рассказы о московских пробках, но её взгляд, будто сам по себе, неустанно скользил по толпе. Он выхватывал мужские профили, силуэты в тёмных пальто, высокие фигуры – искал. Сначала бегло, затем с отчаянной, тщательно скрываемой сосредоточенностью. Она искала одну-единственную фигуру, но находила лишь пустоту.

«Конечно, – прозвучал внутренний голос,холодный, как морозный воздух. – Он уже уехал. Навестил мать, выполнил сыновнийдолг – и вернулся в свою настоящую жизнь. Туда, где нет места Пореченску, ёлкамна площади… и мне».

От этоймысли стало горько и невыносимо грустно – от потери того, чего никогда и несуществовало. Олеся сглотнула колючий комок в горле и заставила себя мыслитьздраво: «Десять лет жила без него. И прекрасно жила. Всё, что мне нужно, у меняесть». Слова были правильными, сильными, но они не согревали, лишь подчёркивализияющую пустоту там, где ещё минуту назад теплилась глупая надежда.

В этот мигЛера едва заметно, но ощутимо толкнула её локтем в бок.

– Смотри, –прошептала Лера, почти не шевеля губами. Её взгляд метнулся вправо, за спины танцующиху ёлки подростков.

Олесяпочувствовала, как внутри неё всё замерло. Стараясь не выдать ни малейшеговолнения, она сделала вид, что поправляет шарф, и позволила взгляду медленно,будто невзначай, скользнуть в указанном направлении.

И увидела.Не его одного. Всю картину целиком. Кучку людей, отгородившихся от всеобщеговеселья, словно отдельный кадр. Родители Влады, улыбающиеся, довольные. Рядом –мать Артёма, Татьяна Лиско, в элегантном пальто. И между ними – они.

Влада, будтоневеста в ослепительно-белой шубе, отливающей голубым под мерцанием гирлянд,держала Артёма под руку. Её хватка была властной, хозяйской, пальцы впились вего локоть. Она что-то щебетала, запрокинув голову, и звонкий смех, казалось,выставлял напоказ всё её безграничное счастье.

А Артём… Онстоял в своём строгом пальто, прямой, почти застывший. Не отстранялся, но и несклонялся к ней. Его взгляд был устремлён куда-то поверх голов, к самой макушкесияющей ёлки. Лицо, подсвеченное снизу разноцветными огнями в полумраке,казалось… отстранённым. Или это лишь игра её воображения? Отчаяние и ревность –коварные советчики, искусно рисующие иллюзии, нужные им.

Идеальнаякартина «удачной пары», одобренной родителями, врезалась в сознание Олеси сболезненной ясностью. Это было публичное, наглядное подтверждение всех еёхудших догадок и страхов. Он не простоприехал – приехал к ней.

И Олесинотайное, только что загаданное желание – наивное и детское – вдруг сталоказаться не только несбыточным, а постыдным и жалким. На фоне этой белой шубы,этих довольных лиц, его молчаливого, но такого красноречивого присутствия там, гдеего быть не должно.

«...чтобы онсделал предложение... формулировать надо конкретнее», – пронеслась ехидная,какая-то чужая мысль. – «Кому предложение – ведь не обозначила же».

Фейерверкрванул прямо над площадью, осыпая всех алым дождём, но Олеся не видела его. Еёвзгляд был прикован лишь к ним. Внутри неё, словно хрупкий росток, только чтопробившийся к свету, тихо угасала надежда, оставляя после себя лишь горькийпепел разочарования.

***

К концудесятого класса Олеся и Артём были неразлучны. Казалось, они делили всё: уроки,перемены, каникулы. Их велосипедные прогулки к дальним пляжам Серебрянки, гдевода была кристально чистой и освежающе холодной, всегда заканчивалисьсчастливыми, беззаботными поцелуями.

Ходили вкино на дневные сеансы и целовались там в полумраке под звуки чужой драмы. Оницеловались у неё в подъезде, на школьной скамейке, на крыльце его дома – казалось,этому не будет конца. На большем Артём не настаивал. Однажды, сгорая от стыда илюбопытства, она сама спросила его об этом. Он сначала рассмеялся – тёплым,смущённым смехом:

– Ты о чёмдумаешь, малявка?

Но потомстал серьёзным, взял её лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза:

– Не хочуничего портить. Ещё рано.

Ей в апрелетолько-только исполнилось семнадцать, а ему гораздо раньше – в декабре. Разницаколоссальная.

Потом увезлиОлесю и Ромку на море на две недели. Золотой песок, тёплые волны, живописныедревние развалины не приносили радости. Разлука ощущалась как физическая боль, тоска,от которой сводило живот. Артём же остался дома. Его мать, растившая его одна,работала на хлебокомбинате, где отец Олеси был её начальником. Каждаязаработанная копейка откладывалась в гипотетическую, но священную копилку «на учёбу».Он писал ей короткие СМС без знаков препинания: «Скучаю», «Вернись», «Здесьдождь». И она верила, что их мир прочен, как гранит.

Но в началеодиннадцатого класса этот мир дал трещину. Из-за угла вышла Влада. За летоАртём окончательно преобразился, сбросив последние признаки угловатогоподростка. Он стал высоким, широкоплечим, с выразительными чертами лица. И Влада,уже почти совершеннолетняя, уверенная в себе и в своей власти над окружающими,его заметила.

Она началапоявляться повсюду: в школьном буфете, именно в тот момент, когда они делилиодну шоколадку на двоих; в читалке, когда они готовились к физике. Она входилав комнату, и воздух менялся – становился наэлектризованнее. Влада атаковала неего, а её, целясь в самую суть их контраста: в Олесину девичью хрупкость,которая так разительно отличалась от её собственной пышной зрелости.

– Ой, Олесь,какой свитерок милый! Домашний такой, – томно протягивала Влада, завидевобновку, связанную мамой. – И сидит так…прямо как на моей младшей сестрёнке в пятом классе.

Артём, неглядя на Владу, чуть нахмурился и, обнимая Олесю за плечи, парировал:

– Если утвоей сестрёнки будет хоть сотая часть Олесиной красоты, считай, ей повезло.

Ещё Владасмеялась его шуткам, как будто они были сказаны персонально для неё. Просилапомочь с физикой, томно вздыхая: «Артём, ты же гений, спаси меня!». А воктябре, на свой восемнадцатый день рождения, устроила вечеринку «для взрослых»и пригласила его, небрежно бросив: «Будет весело. Без малолеток». Артём непошёл.

Весь класс синтересом наблюдал за этим треугольником. Влада была признанной королевой, имногие не понимали, зачем ей этот «ботаник», хотя и красивый, но без копейки вкармане. На что Влада, закатывая глаза, отвечала:

– Вы дураки.Он перспективный мальчик. Я вижу дальше вашего носа.

Олеся былавынуждена смотреть на всё это, чувствуя себя всё более неловко и уязвимо. Онаничего не могла поделать с этой уверенной силой, которая пыталась отнять у неёсамое дорогое.

И вотоднажды, уже ближе к зиме, в нише за огромной пальмой в кадке, Олеся ждалаАртёма после уроков. Коридор почти опустел. Первыми она услышала голоса: томныйВлады и низкий Артёма. Затем Олеся увидела и их самих сквозь пальмовые ветви.Она замерла, не дыша.

– Зачем тебеэта малолетка, а? – снисходительно, почти по-дружески спросила Влада, преграждаяему путь. – Не надоело нянчиться?

Тишиназатянулась ровно настолько, чтобы сердце Олеси упало куда-то в пятки. Затемраздался его спокойный голос:

– С Олесейне нянчусь. Я отдыхаю. А с тобой, Владка, устаю, даже когда ты молчишь. Извини.

Раздалсялёгкий шорох – он мягко отстранил её рукой. И затем – его чёткие,приближающиеся шаги.

Этот ответвзорвал класс, став настоящим мемом. На какое-то время Влада отступила, словноеё действительно пристыдили. Но Олеся чувствовала: это лишь передышка. Влада не из тех, ктосдаётся. Она просто сменит тактику. Для неё Олеся была не соперницей, адосадной помехой. А с такими помехами, как знала Олеся, люди вроде Влады нецеремонятся.

***

...Олесярезко отвела взгляд от «идеальной пары».

Вся недавняягорькая неопределённость, все эти дни метаний между обидой и надеждой,сменились мучительно ясной картиной, в которой не было места сомнениям.

«Значит, для этого он и приехал. Ради неё. Уних...отношения», – мысль эта пронеслась, холодная и отточенная, как ледянаясосулька, и вонзилась прямо в сердце.

Влада подруку с Артёмом – не случайно, а по праву. Их матери рядом – не стечениеобстоятельств, а одобрение. А она, Олеся Зимина, все эти десять лет была лишь глупойшкольной историей, забавным воспоминанием юности. Его настоящее – даже не вдалёкой, абстрактной Москве, а вот оно, здесь, в Пореченске: успешное,красивое, безупречно правильное. Кораблик с хокку, это дурацкое «Лисуня»,прозвучавшее на морозе – всего лишь приступ сентиментальной ностальгии учеловека, который давно сделал другой, взрослый выбор. И теперь, видимо, решилпоставить на прошлом точку.