Л+Л=Л

– У тебя разгон от нуля до драмы – две секунды, – вздыхал он, когда она закатывала глаза от его излишней, математической логики. – Только у тебя так. Дай алгоритм, я изучу.

А на её вечные, наивные «почему» в ответ на его чёткие решения отшучивался:

– Потому что дважды два – четыре, а не «примерно четыре, но можно и пять, если очень хочется».

Эти слова вызывали у неё не обиду, а смех. Ведь за ними скрывалось: «Я вижу, какая ты другая. И мне это нравится».

Затем произошло нечто важное. В классе у всех были прозвища. Его, Артёма Лиско, все давно звали просто Лис. Её, Олесю Зимину, могли дразнить Зимой из-за фамилии или Шубой.

Как-то раз, передавая ей записку на скучном уроке, он перечеркнул общепринятое. Написав привычное «Зима», он резко зачеркнул это слово и сверху вывел новое, размашисто и чётко: «Лисуня». А ниже, уже мельче, но самое важное: «Потому что ты – моя».

Так у них появился секрет внутри секрета. На людях он звал её по имени, но наедине шептал только «Лисуня». Это было их личное государство с общим языком, куда не было доступа никому.

Класс за этим всем наблюдал, но истинного смысла не улавливал. Пока вокруг кипели подростковые страсти, кто-то кого-то бросал, они двое были островком спокойного, молчаливого понимания. Все видели просто пару – Лиса и Зиму. И только они знали, что на самом деле они – Лис и Лисуня. Это знание грело сильнее любой шубы.

Они ходили в кино в единственный городской кинотеатр. Он нёс оба рюкзака, а в темноте, под звуки фильма, их пальцы сплетались – сначала неуверенно, потом крепче. Головы, склонённые друг к другу, почти соприкасались висками. Она ощущала исходящее от него тепло и слышала его ровное дыхание – теперь уже совсем рядом.

Они говорили обо всём на свете, и он слушал её так внимательно, с таким сосредоточенным интересом, будто каждое Олесино слово было важным открытием.

Первый поцелуй случился у подъезда её дома, под серым вечерним небом, пропитанным влагой. Фонари уже зажглись, отбрасывая на землю жёлтые круги. Он провожал её и, перед тем как отпустить, неловко обнял – так, как будто боялся сломать. Потом наклонился, и их дыхание смешалось в одно облачко пара в холодном воздухе. Поцелуй был долгим и нежным. Для Олеси в тот момент исчезло всё: холод, время, условности, страхи. Осталось лишь тепло его чуть шершавых губ и бешено колотящееся сердце – она уже не могла разобрать, чьё именно, потому что оно билось где-то между ними, становясь общим. Он отстранился, посмотрел на неё ясными глазами, ничего не сказал. Только улыбнулся, одними уголками губ – немного растерянно, смущённо и невероятно мило. Потом быстро развернулся и зашагал прочь.

Она застыла на скользких ступенях подъезда, прижимая пальцы к губам, ещё хранящим его тепло. С ощущением, что мир только что беззвучно перевернулся и уже никогда не вернётся в прежнее положение. Они пересекли какую-то невидимую черту, и пути назад – от этого поцелуя, от этого шёпота «Лисуня», от этого взгляда – не существовало.

***

За ужином на столе дымилась жареная картошка с грибами и домашние котлеты. Олеся жевала без особого аппетита, её мысли витали где-то далеко. Поэтому слова отца, сказанные с другой стороны стола, донеслись до неё не сразу.

– Новость по городу гуляет, – папа отложил вилку. – Проект «Поречье» достроили. После праздников, говорят, начнут активную фазу.

Отец с энтузиазмом рассказывал о новых рабочих местах и о том, как это оживит город. Ромка, уткнувшись в телефон, лишь буркнул что-то про «наконец-то нормальный вайфай на всей набережной». Олеся слушала вполуха. Для неё «Поречье» оставалось чем-то далёким и почти абстрактным – просто очередной стройкой на окраине.

Позже, уединившись в своей комнате, она включила ноутбук. На экране появился сайт компании-инвестора, которая стояла за «Поречьем». Два месяца назад, почти шутки ради, а скорее – в порыве вызова самой себе, она отправила туда заявку на внутренний тендер. Разработка брендбука: фирменного стиля и всей сувенирной линии для нового туристического кластера. Её маленькие «Олесины штучки» против солидных столичных агентств и крупных региональных мастерских. Это была попытка доказать, что её ручная работа, её понимание Пореченска могли быть не просто милыми безделушками, а частью большого, серьёзного проекта.

Она увидела обновление, яркую плашку: «Победители тендера».

Прокрутила. И замерла.

Там было её полное имя: Олеся Игоревна Зимина, и название: Студия «Олесины штучки». Рядом – краткое, сухое обоснование: «…За глубокое понимание локального колорита, экономически обоснованное предложение и уникальный handmade-подход».

Она выиграла!

Выиграла!!!

Первым пришло оглушительное неверие. Затем, из самой глубины, поднялась волна – не радости сначала, а гордости. Острой, ослепительной, пьянящей. Она вскочила с кровати, сжала кулаки, готова была закричать, выбежать на кухню, потрясти перед родителями экраном: «Смотрите!». Но остановилась.

Потому что её взгляд, уже машинально скользя дальше по списку, наткнулся на другую знакомую строчку.

«Поставщик услуг общественного питания – кофейня «Кофе Шарм» (владелец В. Шармахина)».

Кофейня Влады. Она тоже выиграла. Получила контракт на открытие второй точки прямо на территории «Поречья». Олеся почувствовала, как яркая, чистая радость внутри тут же кольнулась чем-то едким и холодным. Значит, придётся встречаться, согласовывать, улыбаться на общих совещаниях, видеть и чувствовать на себе этот оценивающий взгляд – но уже не на школьной вечеринке, а на своей, выстраданной профессиональной территории.

Олеся с силой ткнула пальцем в тачпад, пытаясь пролистать дальше, прочь от этого имени. И увидела ещё список названий и фамилий, плюс раздел «Команда проекта»: координация, цифровое сопровождение.

«Общее цифровое направление и координацию обеспечивает IT-компания «DGT-Лайн».

Строгий, лаконичный логотип – несколько острых граней, складывающихся в стрелку. Для Олеси это была просто очередная абстракция. Безликий, эффективный, столичный подрядчик, с менеджерами которого придётся согласовывать макеты по электронной почте. Ещё одна неизвестная величина в уравнении её нового, такого пугающего и манящего успеха. Она закрыла ноутбук. Теперь главное – не облажаться.

ГЛАВА 3

Маленькая машинка Олеси медленно ползла по заснеженным улицам Пореченска. Багажник был доверху набит коробками и пакетами. Три адреса, три важные точки на карте – это были первые заказы в сегодняшнем маршруте. За рулём – сама Олеся, рядом десятиклассник Ромка, у которого начались каникулы, взявший на себя роль штурмана и главного переговорщика с домофонами.

За окном проплывал праздничный калейдоскоп: мерцающие гирлянды, перекинутые между фонарями, снеговики у подъездов, нарядные ёлки, выглядывающие из окон. Бабушка Анфиса в доме номер пять по улице Мира ждала рождественского ангела. Молодая мама Света, живущая в новом микрорайоне, – набор шаров с портретами семьи, чтобы успеть украсить ёлку до Нового года. А дядя Миша, страстный филокартист, – шкатулку, которую отец мастерил две недели для его коллекции.

Первую остановку сделали у старого деревянного дома с резными наличниками. На крыльцо, укутавшись в платок, вышла бабушка Анфиса.

– Олесенька, золотце моё! – её лицо, покрытое морщинками, светилось в улыбке. Она бережно приняла маленькую коробку, заглянула внутрь, где на мягкой вате лежал ангел с крошечными крылышками. – Без твоих штучек у нас и праздник – не праздник. Вот, возьми, – она вложила в руки Олеси пахнущий Новым годом пакетик с мандаринками. – Сладенького поешь!

Затем они отправились ко второму адресу. Румяная, жизнерадостная Света с младенцем на руках распахнула дверь, и из квартиры повеяло тёплым ароматом печенья.

– Олесь, просто шикарно! – воскликнула она, принимая набор шаров в полупрозрачной коробке. – Ромка, держи конфетку, помощник! – она протянула ему шоколадную звёздочку. – Ты за год, кажется, на целую голову вымахал!

Ромка, покраснев, буркнул «спасибо» и тут же уткнулся в телефон, делая вид, что проверяет очередной адрес.

Следующей остановкой стал тихий двор, где в старом кирпичном доме на первом этаже жил дядя Миша. Пенсионер, бывший учитель истории, встретил их в прихожей квартиры, где витал аромат старых книг. Он принял от Олеси шкатулку из тёмного дерева, украшенную тонкой, почти ювелирной резьбой – работой её отца. Проведя пальцами по гладкой крышке, дядя Миша растроганно произнёс:

– Передай отцу моё глубочайшее почтение, – сказал он тихо и очень серьёзно. – Настоящий мастер. И тебе, хозяюшка, низкий поклон. С наступающим. Пусть Новый год принесёт вам только добрые вести.

Эти три короткие встречи, эти взгляды, полные благодарности и признания, дарили Олесе чувство принадлежности. Она была не просто Олесей Зиминой – она часть этого города, его праздников, его истории, его повседневной жизни.

И это было только начало: впереди ждал ещё с десяток адресов. Магниты, свечи, вязаные игрушки, кружки с фигурками, новогодние композиции – каждая остановка означала общение, обмен улыбками и пожеланиями. К трём часам заказы были развезены. Осталась лишь усталость, смешанная с удовлетворением. Олеся отправилась в студию, чтобы подвести итоги и завершить рабочий год.

Оставшиеся дни до Нового года она проводила, отчаянно цепляясь за ускользающее ощущение праздника и за рождающиеся планы. Мысли об Артёме, о том дурацком кораблике, не исчезли, превратившись в тихий, назойливый фоновый шум, как заевшая мелодия. Однако поверх него уже нарастал другой, куда более мощный и захватывающий гул – творческий азарт. Проект «Поречье» – её первый по-настоящему масштабный проект. Олеся ловила себя на том, что мысленно уже рисует эскизы, подбирает цвета, черпая вдохновение в чистом снеге на крышах и в искрящемся, как хрусталь, льду реки Серебрянки. Нетерпение охватило её. Ей хотелось как можно скорее воплотить свою любовь к этому месту во что-то осязаемое: в логотип, в форму, в предмет.

Вернувшись в студию, она поручила Ромке разместить на сайте и в соцсетях график работы на каникулах. Сама же взяла плотный лист бумаги и маркер, чтобы от руки написать объявление:

«2 ЯНВАРЯ в 11:00. Мастер-класс «АНГЕЛ». Лепка из полимерной глины. Запись в студии или на сайте».

Его она прикрепила на дверь, рядом с резной кошкой, и отправилась домой. Родственники должны были съехаться со дня на день. Подарки уже были готовы и упакованы. Скоро дом наполнится шумом, смехом, ароматом маминых пирогов, дедовыми историями и дядиными футбольными спорами. Все праздники они проводили вместе, чаще всего у родителей Олеси, но иногда и в гостях у других родственников.

И всё же, засыпая, в тот самый миг, когда мысли уже начинали ускользать, где-то на периферии сознания пробивался назойливый, глупый вопрос: «А где ОН будет встречать Новый год? У матери в Пореченске? Или уже уехал обратно, в свою сияющую Москву?».

Она ловила себя на этой мысли, злилась, стискивала зубы и насильно переключала внимание: на списки продуктов для праздничного стола; на гирлянды, которые требовали проверки; на первый, ещё робкий эскиз логотипа для «Поречья» – три стилизованные ели, вырастающие из вензеля «П». На что угодно, лишь бы не думать о нём. Но вопрос всё равно возвращался, настойчиво напоминая о себе.

… Новогодний вечер в доме Зиминых бурлил, словно растревоженный улей, залитый светом, смехом, музыкой и ароматами. За длинным столом в гостиной теснилась вся многочисленная родня. Стол ломился от угощений: фирменная селёдка под шубой от бабы Гали, холодец от папы, десяток салатов под яркими салфетками (каждый год – кулинарный сюрприз!) и ещё тёплые пироги с капустой и яблоками от мамы. Воздух был пропитан одуряющим запахом праздника: хвоей, мандаринами, мясом в горшочках, ожидающим своего часа, и тем неповторимым ароматом домашнего тепла, сотканным из множества голосов, воспоминаний и всеобщей радости. Было шумно, тесно, но невероятно уютно.

Взрослые оживлённо обсуждали планы и городские новости, дети весело носились вокруг ёлки, а дядя Серёжа, активно жестикулируя, громко и с подробностями рассказывал, как чуть не застрял в сугробе по дороге.

Олеся оказалась в центре этого водоворота, но всё же чувствовала себя немного островком. Особенно когда, как обычно, до неё добрались бабушки и тётушка с лицами, полными доброй, но невыносимой жалости.

– Олесечка, деточка, – вздыхала баба Валя, нежно поглаживая её по волосам. – Наша ты красавица. Когда же ты нас порадуешь? Ну, когда?

– Найдётся суженый-ряженый, не переживай, – подхватывала баба Галя, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность, от которой Олесе хотелось провалиться сквозь пол.

Она отшучивалась, улыбалась, ловко уводила разговор в сторону, но внутри что-то противно сжималось. Она ведь не была несчастной одинокой старой девой! У неё была своя насыщенная жизнь, дело, признание. Но в этой укоренившейся в поколениях логике «главного женского счастья» её достижения казались лишь… милыми безделушками на фоне главного – семьи. Вернее, её отсутствия.

Наступала кульминация. За полчаса до полуночи все начали стихийно перемещаться к телевизору. Дети забрались на диван, взрослые столпились позади, кто-то уже разливал игристое.

– Тише, тише, начинается!

На экране заснеженная Москва, бой курантов. Голос диктора начал обратный отсчёт.

– Десять! Девять!

Голоса родных, сначала нестройно, потом громче, подхватили.

– Восемь! Семь!

Олеся стояла, сжимая в руке прохладный бокал, и чувствовала, как вместе с отсчётом в ней нарастает какое-то странное, щемящее напряжение. Не предвкушение праздника, а нечто иное.

– Три! Два! Один!

Гулкие удары курантов заполнили дом, заглушив все остальные звуки.

– С Новым годом! Ура-а-а!

Взрыв эмоций: звон хрусталя, объятия, поцелуи, восторженные возгласы. И в этот миг всеобщего, шумного счастья Олеся, сама того не ожидая, зажмурилась. В голове с неистовой силой родилось глупое, безумное желание:

«Чтобы Артём вернулся. И чтобы… сделал предложение!»

Последние слова прозвучали в её голове с такой пугающей ясностью и определённостью, что она внутренне вздрогнула, будто обожжённая изнутри. И тут же, в следующее мгновение, нахлынула волна жгучего стыда. И страха – перед собственной глупостью, наивностью, этой детской, почти патологической верой в новогоднее чудо.

«Что за детский бред? – пронеслось в голове, пока она через силу улыбалась и целовала маму в щёку. – Десять лет прошло. Он в Москве. У него своя жизнь. Я сошла с ума. Это просто… реакция на стресс. На встречу. На его выходки».

Она пыталась заглушить эту мысль громким смехом, крепким объятием отца, звоном бокалов. Но желание, как навязчивая мелодия из старого хита, прочно засело в подсознании. Невысказанное, запретное, наивное до боли. Оно смущало дерзостью и пугало, ведь было истинным. Не тем, что полагается желать взрослой, самостоятельной женщине, а тем, чего на самом деле, тихо и отчаянно, хотело её сердце, всё ещё помнившее тепло его рук и всё, что было у них на двоих.

Подняв бокал, Олеся улыбнулась родным, но в глазах застыли слёзы. Она только что, в шуме праздника, мысленно бросила во Вселенную бутылку с посланием, адресованным самой себе десять лет назад. И теперь боялась, что его кто-то найдёт, особенно тот, кому оно было адресовано на самом деле.

После шумного застолья гурьбой высыпали на улицу – подышать морозцем, глотнуть общего праздника. Центральная площадь Пореченска, заполненная народом, гудела, искрилась и пела. Из колонок лилась музыка, перемешиваясь со звонким смехом и радостными криками. Огромная ёлка, усыпанная множеством лампочек, высилась в центре, как космический корабль, готовый к взлёту. А над головами уже рвались фейерверки, расписывая чёрное небо разноцветными росчерками.

Олеся, плотнее кутаясь в тёплый шарф, созвонилась и нашла Леру в этой бурлящей толпе. Та, сияющая, приветственно помахала рукой, и через мгновение они уже стояли бок о бок, погружённые в атмосферу всеобщего веселья. Ромка тут же растворился, примкнув к компании своих друзей. Олеся смеялась шуткам Леры, кивала в ответ на её рассказы о московских пробках, но её взгляд, будто сам по себе, неустанно скользил по толпе. Он выхватывал мужские профили, силуэты в тёмных пальто, высокие фигуры – искал. Сначала бегло, затем с отчаянной, тщательно скрываемой сосредоточенностью. Она искала одну-единственную фигуру, но находила лишь пустоту.

«Конечно, – прозвучал внутренний голос, холодный, как морозный воздух. – Он уже уехал. Навестил мать, выполнил сыновний долг – и вернулся в свою настоящую жизнь. Туда, где нет места Пореченску, ёлкам на площади… и мне».

От этой мысли стало горько и невыносимо грустно – от потери того, чего никогда и не существовало. Олеся сглотнула колючий комок в горле и заставила себя мыслить здраво: «Десять лет жила без него. И прекрасно жила. Всё, что мне нужно, у меня есть». Слова были правильными, сильными, но они не согревали, лишь подчёркивали зияющую пустоту там, где ещё минуту назад теплилась глупая надежда.

В этот миг Лера едва заметно, но ощутимо толкнула её локтем в бок.

– Смотри, – прошептала Лера, почти не шевеля губами. Её взгляд метнулся вправо, за спины танцующих у ёлки подростков.

Олеся почувствовала, как внутри неё всё замерло. Стараясь не выдать ни малейшего волнения, она сделала вид, что поправляет шарф, и позволила взгляду медленно, будто невзначай, скользнуть в указанном направлении.

И увидела. Не его одного. Всю картину целиком. Кучку людей, отгородившихся от всеобщего веселья, словно отдельный кадр. Родители Влады, улыбающиеся, довольные. Рядом – мать Артёма, Татьяна Лиско, в элегантном пальто. И между ними – они.

Влада, будто невеста в ослепительно-белой шубе, отливающей голубым под мерцанием гирлянд, держала Артёма под руку. Её хватка была властной, хозяйской, пальцы впились в его локоть. Она что-то щебетала, запрокинув голову, и звонкий смех, казалось, выставлял напоказ всё её безграничное счастье.

А Артём… Он стоял в своём строгом пальто, прямой, почти застывший. Не отстранялся, но и не склонялся к ней. Его взгляд был устремлён куда-то поверх голов, к самой макушке сияющей ёлки. Лицо, подсвеченное снизу разноцветными огнями в полумраке, казалось… отстранённым. Или это лишь игра её воображения? Отчаяние и ревность – коварные советчики, искусно рисующие иллюзии, нужные им.

Идеальная картина «удачной пары», одобренной родителями, врезалась в сознание Олеси с болезненной ясностью. Это было публичное, наглядное подтверждение всех её худших догадок и страхов. Он не просто приехал –приехал к ней.

И Олесино тайное, только что загаданное желание – наивное и детское – вдруг стало казаться не только несбыточным, а постыдным и жалким. На фоне этой белой шубы, этих довольных лиц, его молчаливого, но такого красноречивого присутствия там, где его быть не должно.

«…чтобы он сделал предложение… формулировать надо конкретнее», – пронеслась ехидная, какая-то чужая мысль. – «Кому предложение – ведь не обозначила же».

Фейерверк рванул прямо над площадью, осыпая всех алым дождём, но Олеся не видела его. Её взгляд был прикован лишь к ним. Внутри неё, словно хрупкий росток, только что пробившийся к свету, тихо угасала надежда, оставляя после себя лишь горький пепел разочарования.

***

К концу десятого класса Олеся и Артём были неразлучны. Казалось, они делили всё: уроки, перемены, каникулы. Их велосипедные прогулки к дальним пляжам Серебрянки, где вода была кристально чистой и освежающе холодной, всегда заканчивались счастливыми, беззаботными поцелуями.

Ходили в кино на дневные сеансы и целовались там в полумраке под звуки чужой драмы. Они целовались у неё в подъезде, на школьной скамейке, на крыльце его дома – казалось, этому не будет конца. На большем Артём не настаивал. Однажды, сгорая от стыда и любопытства, она сама спросила его об этом. Он сначала рассмеялся – тёплым, смущённым смехом:

– Ты о чём думаешь, малявка?

Но потом стал серьёзным, взял её лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза:

– Не хочу ничего портить. Ещё рано.

Ей в апреле только-только исполнилось семнадцать, а ему гораздо раньше – в декабре. Разница колоссальная.

Потом увезли Олесю и Ромку на море на две недели. Золотой песок, тёплые волны, живописные древние развалины не приносили радости. Разлука ощущалась как физическая боль, тоска, от которой сводило живот. Артём же остался дома. Его мать, растившая его одна, работала на хлебокомбинате, где отец Олеси был её начальником. Каждая заработанная копейка откладывалась в гипотетическую, но священную копилку «на учёбу». Он писал ей короткие СМС без знаков препинания: «Скучаю», «Вернись», «Здесь дождь». И она верила, что их мир прочен, как гранит.

Но в начале одиннадцатого класса этот мир дал трещину. Из-за угла вышла Влада. За лето Артём окончательно преобразился, сбросив последние признаки угловатого подростка. Он стал высоким, широкоплечим, с выразительными чертами лица. И Влада, уже почти совершеннолетняя, уверенная в себе и в своей власти над окружающими, его заметила.

Она начала появляться повсюду: в школьном буфете, именно в тот момент, когда они делили одну шоколадку на двоих; в читалке, когда они готовились к физике. Она входила в комнату, и воздух менялся – становился наэлектризованнее. Влада атаковала не его, а её, целясь в самую суть их контраста: в Олесину девичью хрупкость, которая так разительно отличалась от её собственной пышной зрелости.

– Ой, Олесь, какой свитерок милый! Домашний такой, – томно протягивала Влада, завидев обновку, связанную мамой. – И сидит так… прямо как на моей младшей сестрёнке в пятом классе.

Артём, не глядя на Владу, чуть нахмурился и, обнимая Олесю за плечи, парировал:

– Если у твоей сестрёнки будет хоть сотая часть Олесиной красоты, считай, ей повезло.

Ещё Влада смеялась его шуткам, как будто они были сказаны персонально для неё. Просила помочь с физикой, томно вздыхая: «Артём, ты же гений, спаси меня!». А в октябре, на свой восемнадцатый день рождения, устроила вечеринку «для взрослых» и пригласила его, небрежно бросив: «Будет весело. Без малолеток». Артём не пошёл.

Весь класс с интересом наблюдал за этим треугольником. Влада была признанной королевой, и многие не понимали, зачем ей этот «ботаник», хотя и красивый, но без копейки в кармане. На что Влада, закатывая глаза, отвечала:

– Вы дураки. Он перспективный мальчик. Я вижу дальше вашего носа.

Олеся была вынуждена смотреть на всё это, чувствуя себя всё более неловко и уязвимо. Она ничего не могла поделать с этой уверенной силой, которая пыталась отнять у неё самое дорогое.

И вот однажды, уже ближе к зиме, в нише за огромной пальмой в кадке, Олеся ждала Артёма после уроков. Коридор почти опустел. Первыми она услышала голоса: томный Влады и низкий Артёма. Затем Олеся увидела и их самих сквозь пальмовые ветви. Она замерла, не дыша.

– Зачем тебе эта малолетка, а? – снисходительно, почти по-дружески спросила Влада, преграждая ему путь. – Не надоело нянчиться?

Тишина затянулась ровно настолько, чтобы сердце Олеси упало куда-то в пятки. Затем раздался его спокойный голос:

– С Олесей не нянчусь. Я отдыхаю. А с тобой, Владка, устаю, даже когда ты молчишь. Извини.

Раздался лёгкий шорох – он мягко отстранил её рукой. И затем – его чёткие, приближающиеся шаги.

Этот ответ взорвал класс, став настоящим мемом. На какое-то время Влада отступила, словно её действительно пристыдили. Но Олеся чувствовала: это лишь передышка. Влада не из тех, кто сдаётся. Она просто сменит тактику. Для неё Олеся была не соперницей, а досадной помехой. А с такими помехами, как знала Олеся, люди вроде Влады не церемонятся.

***

…Олеся резко отвела взгляд от «идеальной пары».

Вся недавняя горькая неопределённость, все эти дни метаний между обидой и надеждой, сменились мучительно ясной картиной, в которой не было места сомнениям.

«Значит, для этого он и приехал. Ради неё. У них…отношения», – мысль эта пронеслась, холодная и отточенная, как ледяная сосулька, и вонзилась прямо в сердце.

Влада под руку с Артёмом – не случайно, а по праву. Их матери рядом – не стечение обстоятельств, а одобрение. А она, Олеся Зимина, все эти десять лет была лишь глупой школьной историей, забавным воспоминанием юности. Его настоящее – даже не в далёкой, абстрактной Москве, а вот оно, здесь, в Пореченске: успешное, красивое, безупречно правильное. Кораблик с хокку, это дурацкое «Лисуня», прозвучавшее на морозе – всего лишь приступ сентиментальной ностальгии у человека, который давно сделал другой, взрослый выбор. И теперь, видимо, решил поставить на прошлом точку.

Олесе стало невыносимо физически. Праздничная суматоха площади – взрывы смеха, музыка, сияние гирлянд – обрушились на неё оглушающей, ледяной волной. Она знала: потом, в тишине своей комнаты, под завывание вьюги, она соберётся. Аккуратно утрамбует эту новую боль, запихнёт в самый дальний, заколоченный угол души, поверх всех предыдущих слоёв. Но сейчас… Сейчас она была лишь открытой раной, дышащей болью на морозном воздухе.