Л+Л=Л

Юлия Марчина

Л+Л=Л

Глава 1

Олеся Зиминасидела с подругой Лерой в относительно тихом углу кафе, отделённом от основноговеселья высокой спинкой дивана и кадкой с искусственным фикусом. Она медленнопотягивала тёплый глинтвейн, стараясь оставаться как можно незаметнее и растворитьсяв полумраке. Но глаза невольно скользили по залу.

В «КофеШарм» витали ароматы корицы, дорогого кофе и свежей сдобы – запахи, которыехозяйка кафе, Влада Шармахина, несомненно, считала символом праздника. Онасоздала особую атмосферу для встречи выпускников: столы были сдвинуты в одинбольшой «праздничный остров», мерцали гирлянды, звучала ненавязчиваялаунж-музыка с лёгким перезвоном колокольчиков. Этот уют был красивым, нонемного постановочным, словно сошедшим со страниц глянцевого журнала обидеальном Рождестве. Как и сама Влада – в узкой юбке и шёлковой блузке цветашампанского. Её улыбка, ровная и ослепительная, была частью этого образа.

Одноклассниковсобралось человек пятнадцать, всем им было примерно по двадцать восемь лет. Местные,оставшиеся в Пореченске, общались с той слегка натянутой теплотой, котораявозникает от редких встреч и общих воспоминаний: «Как родители?», «Видела, утебя сын уже в школу пошёл?». Приезжие, вроде Леры, вернувшиеся на праздники избольших городов, были в центре внимания – их расспрашивали о жизни «на большойземле» с любопытством, в котором смешивались зависть и лёгкое чувствопревосходства. Отдельной, шумной группой были те, кто дружил до сих пор – имбыло легко и весело, их смех звучал громче остальных.

Влада парилапо залу, поправляя и без того безупречные салфетки, подливая глинтвейн. Каждоееё движение было грациозным и значимым.

– Да что вы,всегда рада видеть наших! – звонко отвечала она на благодарности за предоставленноепомещение.

Но Олесявидела, как взгляд Влады, скользя по гостям, на мгновение задерживался,оценивая восхищение в их глазах. Это был её вклад в местный статус, и, словноопытный стратег, она с лёгкостью получала за него «скидку» в виде всеобщегопризнания.

– … и я емуговорю: дорогой, – тараторила Лера, загорелая после жизни то на южных курортах, тоу самого Полярного круга с мужем-геологом. – У нас на Севере деревья хоть ичахлые, зато характерные! А по этим, по «нормальным», – она махнула рукой всторону затемнённого окна, где угадывались голые силуэты клёнов, – я,честно, скучала. И по тебе, птичка. Ты совсем не меняешься. Всё такая жеминиатюрная. Волосы такие же русые с этой твоей искоркой, глаза… Боже, глаза-токакие зелёные! Настоящий зимний лес.

Олесякивала, улыбалась, поддакивала в нужных местах. Но её внимание было рассеянным,мысли крутились вокруг двух вещей.

Во-первых, место.Ей было неприятно, что встреча снова проходила у Влады. Этот мир гладкогоуспеха, идеальных причёсок и светских улыбок был чужим. В своём тёплом вязаномсвитере, связанном мамой, она ощущала себя «неотшлифованной», выбивающейся изобщей глянцевой картинки.

Во-вторых, ив-главных – Артём. Она старалась не смотреть в сторону двери, но каждый скрип,каждый новый голос заставлял её внутренне сжиматься. Память, неумолимая иточная, подсовывала картинку прошлой встречи выпускников, пять лет назад. Тогдаон тоже собирался приехать и не появился. Она провела тот вечер, ловя на себесочувствующие и любопытные взгляды, слыша шёпот: «Ну как ты, Олесь? Ничего неслышно о нём?». Эти вопросы до сих пор звенели в ушах. Она боялась повторения.Поэтому присутствие Леры было её спасательным кругом, официальной причиной бытьздесь: «Я не жду его, я с подругой!».

Она ловилаобрывки разговоров. Кто-то из «московских» (не Артём) уже звонил, жалуясь напробки. В её груди жили и боролись два противоречащих друг другу чувства. Содной стороны, тупая, настырная надежда: а вдруг он всё же появится? Она ждала,злясь на себя за это, но ждала. С другой – знакомый страх: а вдруг снова нет? Опятьоставит её один на один с немым вопросом в глазах бывших одноклассников, с этойунизительной ролью девушки, которую всё ещё помнят по старой школьной драме.

Из колонок звучалатомная музыка, звенели бокалы, кто-то танцевал. Влада, звонко и заразительносмеясь, делилась какой-то историей. Лера, оживлённо жестикулируя, тянула Олесюза рукав, требуя полного внимания. Последний глоток остывшего, ставшегоприторно-сладким глинтвейна был выпит, больше не хотелось. А вечер тянулся,словно резиновый, бесконечно. Ожидание, прежде бывшее внутренним состоянием,теперь ощущалось почти физически: комом в горле, холодком в животе, натянутойкожей на висках.

Воздух вкофейне, пропитанный прошлым – их общим, таким разным для каждого, – сгущался.И в этой густой, праздничной атмосфере витало невысказанное предчувствие. Прошлоене просто всплывало в памяти. Оно затаилось, ожидая своего часа, чтобыматериализоваться: в скрипе двери, в звуке шагов по плитке, в давно незвучавшем голосе. Оно уже было здесь, на пороге, в следующем мгновении, вследующем вздохе. А пока – музыка, смех, мерцание гирлянд. И невыносимо громкоебиение сердца, отсчитывающее секунды до возможной катастрофы или… чуда. Олесе было неспокойно, и это длилось ровно столько,сколько требовалось, чтобы, скрипнув, распахнулась дверь, впуская с морознымвихрем того, кого она ждала и боялась одновременно. И вошёл он не какзапоздавший гость, а как событие.

Артём Лиско.

Егопоявление, разумеется, не осталось незамеченным. Оно на мгновение заглушилообщий гул, словно кто-то выключил звук у оживлённой толпы. Он принёс с собой не только холодный воздух с улицы, а ауру другого мира – столичного, отлаженного,уверенного. Артём состоялся, это было видно по всему: по безупречному, строгомукрою тёмно-серого пальто, по тому, как он небрежно скинул его на вешалку, полёгкой улыбке, не достигавшей глаз. Короткая стрижка открывала лоб и скулы, накоторых играли тени от гирлянд. Расправленные плечи под тонким свитеромнамекали на спортзал, а прямой, спокойный взгляд говорил о выдержке, которую некупишь.

Первой, конечно,среагировала Влада. Она стремительно сорвалась с места и двинулась к нему,как торпедный катер на цель.

– Тёма!Наконец-то! – её голос прозвенел в тишине. – Мы уж думали, московские звёздытебя совсем ослепили!

Онабросилась к нему в объятия, и он принял их – по-дружески, чуть отстранивкорпус, с похлопыванием по спине. Олеся наблюдала украдкой. А взгляд Артёма,скользнув поверх Владкиной укладки, уже искал в полумраке зала. И нашёл – ихвзгляды встретились через всё помещение. Впервые за десять лет.

Для Олесиего взгляд был ударом в солнечное сплетение. Чего онаждала? Раскаяния? Смущения? Хоть тени той мальчишеской растерянности? В егоглазах не было ничего, кроме отстранённой учтивости, с которой встречаютмалознакомых людей на деловом совещании. Годы обиды, тоски, выстроеннойнезависимости сжались в её груди раскалённым шаром. Тем не менее, она не отвелавзгляда. Встретила его каменной маской абсолютного безразличия, вложив в неёвсё: и боль прошлого, и гордость настоящего.

Артём, мягкоосвободившись из объятий Влады, погрузился в общий поток. Жал руки, обнималстарых приятелей за плечи, улыбался – безупречно играл роль успешногоодноклассника, который со всеми в хороших отношениях. Но его путь по залу былнеслучаен. Он двигался не хаотично, а по невидимой чёткой траектории, огибаястолы, но неуклонно приближаясь к тому углу, где сидела Олеся, вцепившаясяпальцами в край дивана.

И вот оностановился прямо перед их столиком. Шум в зале опять стих, словно кто-топриглушил регулятор громкости. Артём сначала кивнул Лере, и в егоглазах мелькнула тень чего-то почти тёплого.

– Эклерчик,привет! – старое школьное прозвище слетело с его губ так легко, будто онивиделись вчера.

Затем он повернулсяк Олесе. Вся его поза излучала снисходительную расслабленность. Наклонившисьчуть ближе, он нарочито громко, чтобы слышали все в радиусе трёх столов,произнёс:

– Ого,десять лет – не шутка. Привет! Ты, кажется... – он замолчал, прищурился, будтовспоминая, – ...Оля?

– Ага, –Олеся почувствовала, как вся кровь прилила к лицу. – А ты, кажется, Антон?

Залвзорвался смехом. Все восприняли это как остроумную перепалку, блестящую шуткустарых друзей, которая лишь укрепила миф об их нерушимой связи.

Артёмоткинул голову и рассмеялся. Её слова, казалось, не ранили, а лишь позабавилиего. Олеся же, не в силах сдержаться, демонстративно отвернулась к Лере, делаявид, что инцидент исчерпан и ей больше ничего не интересно. Но пылающие щёкивыдавали её с головой. Внутри бушевала буря – возмущение, досада, и боль, хотьи не такая острая, как пять лет назад, на прошлой встрече выпускников.

Вечерпродолжился. Музыка, смех, разговоры накатили с новой силой, смывая неловкость.Артём больше не приближался. Он растворился в общей массе, став центромпритяжения у стойки.

Но Олесяиногда ощущала его взгляд. Пристальный, неясный – он нависал, словно дамокловмеч, невысказанный вопрос, немой упрёк. Краем глаза она ловила его: Артёмсмотрел сквозь бокал, через чьё-то плечо, просто в её сторону. И каждый раз сердцесжималась ещё сильнее.

Вечер былокончательно испорчен.

***

Десятый класс.

Школьныекоридоры гудели от праздничной суеты. Накануне Дня святого Валентинапочтовый ящик, украшенный кривыми сердечками из цветной бумаги, буквальнолопался от открыток. И Олеся Зимина, к своему изумлению, тоже получила одну – простоебумажное сердечко, подписанное «от тайного поклонника».

Такое у неёбыло впервые. Стоя в шумном, пропахшем мокрыми варежками коридоре, Олесясжимала в руке розовое сердечко и чувствовала себя неловко, будто её застукализа чем-то постыдным. В классе она не была звездой. Все валентинки, как правило,собирала Влада Шармахина, ну и ещё пара самых бойких девчонок. Её жеединственная открытка казалась нелепой, словно пришла по ошибке.

– Эй, – окликнулаона проходящих мимо одноклассников, подозревая подвох. – Это чей прикол? Чья?

Спросила сначалатихо, потом громче, с вызовом в голосе. Но никто не признавался. Только Влада,пробегая мимо с ворохом своих разноцветных конвертов и открыток, многозначительноулыбнулась, пробормотав что-то невнятное про «секретики». От этого стало ещё противнее.

Весь день еёпреследовала навязчивая мысль: кто?

Может, КоляШибанов, с которым они недавно делали скучный доклад по биологии? Маловероятно,он уже два года как пялился на подругу Леру.

Красавчик Димка Хасанов? Да ну, смешно.

Ботан СлавкаПасечников? Ну… возможно. Кто знает, что творится в его голове за толстымистёклами очков?

Каждаяверсия отваливалась, оставляя после себя чувство мелкого, но противногоунижения. Неужели это и правда была злая шутка? Кто-то решил позабавиться надтихоней?

Прошлонесколько дней. История почти забылась, растворившись в школьной рутине. И вот,уже к концу недели, надевая в школьной раздевалке куртку, она нащупала вглубине кармана смятый клочок бумаги. Записка. Бумага была вырвана из обычнойшкольной тетради в клетку.

«Я думал, тыумнее)) Завтра после уроков у «Лодки».

Почерк угловатый,неуклюжий. Будто специально коверканный, чтобы нельзя было узнать. И этадурацкая, наглая улыбочка из двух скобок!

«Лодкой» вПореченске все называли памятник влюблённым – бетонный корабль «Алые паруса». Наего носу, устремив взгляды в одну сторону, застыли фигуры юноши и девушки. Этоместо было излюбленным для свиданий и признаний, но, как выяснилось, и длявесьма странных розыгрышей.

В субботуОлеся превратила весь день в настоящее расследование. Она перебирала в головевсех, кто мог это сделать. Витька Костин с задней парты? Он вечно корчил изсебя шутника, но сегодня лишь зевал над учебником. Рыжая Ритка Гаврилина с подружками?Они хихикали в столовой, бросая на неё взгляды, но, похоже, обсуждали какую-тосмешную картинку в телефоне. Сосед по парте, Артём Лиско? Он как обычно, что-тоусердно строчил в своём блокноте, а когда она, ворочаясь от нетерпения, заделаего локтем, он лишь отодвинулся, не поднимая глаз. Подозрение пало даже натихого Глеба, который вчера сидел за её партой на черчении – но он, покраснев,вернул ей забытую ручку, и на этом всё.

Каждыйвзгляд, каждый шёпот за спиной казался ей намёком: «Дура, повелась!». А найти,кому бросить в лицо, что «не повелась!», не получалось.

Олеся еледождалась конца уроков, её распирало от злости. Она строила в голове планымести невидимому обидчику, представляя, как эффектно поставит его на место наглазах у всего парка. Как только прозвенел долгожданный звонок, она схватиларюкзак и ринулась в раздевалку одной из первых.

В спешке Олесячуть не выронила свои зимние кроссовки, пытаясь натянуть их на ходу, и вдруг почувствоваласопротивление. Левый будто прирос к полу. Нагнувшись, она отодвинула чью-тосумку и увидела причину: шнурок был туго, в несколько оборотов, обмотан вокругнизкой перекладины скамейки и завязан на нелепый бантик. Узел был крепким,сделанным на совесть. Олеся просидела на корточках добрых пять минут, срываяногти о тугую петлю, пока вокруг неё суетились одноклассники. Наконец,освободив кроссовок, она вылетела из школы, почти бегом устремляясь кгородскому парку.

Пришла иобомлела. У бетонного борта, спиной прислонившись к его холодной поверхности, заложивруки в карманы джинсов, стоял Артём. И посмеивался. Тихим, сдержанным смешком,от которого у неё ёкнуло что-то внутри. Низкое зимнее солнце, рыжее ипредзакатное, вытягивало длинные, расплывчатые тени. И в этом призрачном светеона вдруг увидела его иначе.

Артём,вечный её сосед по парте. Долговязый, носатый, нескладный мальчишка с копнойнепослушных волос, который ещё недавно носил очки. Артём, выручавший её наконтрольных по математике, а она взамен спасала его на диктантах и изложениях. Оказывается,за этот год он как-то незаметно вытянулся и расправил плечи. Очки исчезли, аволосы были коротко и очень аккуратно подстрижены, открывая лоб итвёрдый подбородок. Он стоял высокий и широкоплечий, а Олеся, маленькая, всвоём пуховике, едва доставала ему до плеча. В его позе не было мальчишескойсутулости – напротив, она излучала спокойную, чуть вальяжную уверенность.

УвидевОлесю, он не произнёс ни слова. Шагнул вперёд и молча вручил ей ромашку.Цветок был одинокий, на тонком стебельке, слегка помятый – видно, пролежал унего в кармане целый день, ожидая этого момента. Где он взял её зимой?!

Олеся,оправившись от шока, выпалила первое, что пришло на ум:

– Дурак ты!И приколы твои дурацкие.

Артём несмутился. Наоборот, его улыбка стала шире, и он ответил, глядя прямо в глаза:

– Все какдураки, когда влюбляются.

В его голосеи взгляде не было и тени шутки. И её сердце, только что колотившееся от злости,вдруг замерло. Всё стало на свои места – просто, ясно и тихо, как лепесткиромашки в её руке.

***

Шум кафестал для Олеси невыносимым. Ей было некомфортно, тоскливо и унизительно досамой глубины души.

Дождавшисьмомента, когда общее внимание приковала очередная Витькина громкая шутка, онакивнула Лере:

– Я пойду.Устала.

– Тыуверена? – встревожилась подруга, но в её глазах читалось понимание.

– Абсолютно.Ещё встретимся, я позвоню.

И онаулизнула. Тихо, не привлекая внимания, выскользнула в чёрный прямоугольникраспахнутой двери, оставив за спиной островок притворного тепла.

Вечер наулице был по-настоящему зимним. Мороз щипал щёки, снег падал густыми, пушистымихлопьями, медленно и торжественно, превращая Пореченск в сказочную декорацию.Улицы, украшенные гирляндами, сверкали, но радости Олесе сейчас это неприносило, лишь подчёркивало одиночество.

Она сделаланесколько шагов от освещённого фасада кофейни, натянув капюшон поглубже, идвинулась к дому. Каждый шаг был попыткой унять внутреннюю дрожь – не от холода,а от обиды, будоражившей нервы. Лишь мерный хруст снега под сапогами нарушалтишину и казался ровным и успокаивающим.

Вдруг сзади прозвучалголос: низкий, знакомый, но от этого ещё более болезненный, как прикосновение кстарому, плохо зажившему шраму.

– Лисуня…поговорим?

Она замерлана секунду, сердце совершило в груди дикий, нелепый кульбит, затем резкообернулась.

Артём стоялв нескольких шагах. Пальто было накинуто на плечи и распахнуто – будто онбросился за ней впопыхах. Снежинки таяли в его тёмных волосах, поблёскивая всвете фонаря. Его дыхание клубилось паром на морозе. Он не двигался, нопристальный взгляд уже настигал её.

– Так и невспомнил, как меня зовут?

Не дожидаясьответа, Олеся рванула прочь, её шаги превратились почти в бег. Она пыталасьсбежать: от этого голоса, от негосамого и от прошлого, которое настигло её здесь, на безлюднойзаснеженной улице. От разговора, который, как она смутно чувствовала, всё равнобыл уже неизбежен.

Но, дажеубегая, она напряжённо вслушивалась – последует ли за ней по свежему снегу звукдругих шагов, тяжёлых и быстрых.

Глава 2

Ночь былакороткой и беспокойной. Олеся ворочалась, её сон рвался на обрывки вчерашнихголосов, звуков и лиц. И его молчание. Артём не попытался догнать, и она так ине услышала за спиной тяжёлых шагов по снегу.

За завтракомна кухне было шумно, как обычно, и пахло свежезаваренным чаем, топлёным молокоми мамиными сырниками. Но Олеся сидела за столом словно посторонняя, бездумноковыряя вилкой в тарелке, а взгляд её был прикован к узору на скатерти.

Мама чуткоуловила эту отстранённость. Олеся почувствовала её тёплый и беспокойный взгляд.Ничего не спросив, не влезая в душу, мама налила Олесе чай и тихо подвинулапоближе вазочку с любимым малиновым вареньем – молчаливое предложениеподдержки, которое Олеся приняла с благодарностью. Брат Ромка сидел, уткнувшисьв телефон, и не обращал на неё никакого внимания. Вот уж кому точно нет дела довчерашней встречи.

Папа же,напротив, был воплощением бодрой заботы. Отхлебнув крепкого чая, он прямоспросил:

– Ну что,как вчера встреча прошла?

Олесявздрогнула, будто её толкнули.

– Нормально,– выдавила она, надеясь, что на этом всё.

Но отец, неуловив её настроения, продолжал, по-своему волнуясь:

– ТатьянаЛиско на прошлой неделе говорила, что её Артём приедет. Ну что, был? Не удалосьпоговорить?

Олеся былана грани: сорваться, крикнуть, хлопнуть дверью. Но она не могла психануть. Этоже папа. Он не виноват, просто волнуется и хочет знать.

Мама среагироваламгновенно.

– Ой, Игорь,– голос мамы прозвучал чуть выше обычного, – а тебя же на работу сегоднявызвали? Выходной, столовая не работает. Давай соберём тебе обед?

Отец, слегкаошарашенный резкой сменой темы, кивнул:

– Да, давай,конечно...

– Чтобудешь: и первое, и второе? – мама уже встала, хлопоча у плиты. – Салатположить? Олесенька, передай, пожалуйста, папе хлеб.

Этотбытовой, уютный щебет стал для Олеси спасительным воздушным коридором. Онамолча передала хлебницу, не поднимая глаз, и понемногу дыхание выравнивалось.

Послезавтрака Олеся ушла в свою студию. Она располагалась в тихом переулке,ответвляющемся от Центральной площади, в полуподвале старинного купеческогодома, принадлежавшего семье Зиминых. Над мастерской, на первом этаже,находилась и их квартира – невероятно удобное соседство.

За резнойдеревянной дверью, украшенной вывеской «Олесины штучки» и изображением глинянойкошки с изумрудными глазами, открывался её мир. Он был чётко разделён на двезоны: открытую для всех – уютную торговую часть с круглым столом, чаем иполками готовых изделий, и закрытую, личную – мастерскую. Последняя служила семейным уголком, где у каждого члена семьи было свое место.

В одном углустоял верстак отца – пропитанный запахом стружки и лака, с полками, заставленнымидеревянными заготовками. В другом – швейная машинка и комод матери. В центре,залитый светом большого окна, располагался большой стол Олеси – царствополимерной глины, кистей, банок с краской и хрупких заготовок. В дальней частимастерской, в уютной нише, стоял диван, накрытый шерстяным клетчатым пледом.Изначально он стоял в магазине, но Олесе так нравилось вечером, когда магазинзакрывался, лежать на нём и обдумывать разные идеи, что диван решили перенестив мастерскую.

Олеся,заперев дверь изнутри, прошла через гостиную-магазин, не задерживаясь. Ей нужнобыло остаться одной. Она улеглась, укуталась в плед и смотрела на мерцающиекапельки гирлянд «роса», украшавших стены и потолок. Её злило всё:сам Артёмов приезд, наглая игра в «Олю», это дурацкое, ласковое «Лисуня», будтоон имел теперь право её так называть. Но больше всего она злилась на себя – зато, что через десять лет одно его слово вновь вернуло её в прошлое, к тойглупой, обманутой девочке, оставленной на пустом перроне.

Она всё жеподнялась и пошла работать, но не стала заниматься текучкой. Вместо этого взялачистый стеклянный ёлочный шар – идеально круглый и холодный – и села у окна.Без спешки принялась смешивать краски: не серебро и золото, а белый, жёлтый изелёный. Рука сама, будто без сознания, вывела на хрупкой поверхности контурромашки – точь-в-точь как та, первая.

Она такпогрузилась в свой гнев и в ритмичное движение кисти, что вздрогнула всем теломот неожиданного звонка в дверь. Не в дверь магазинной зоны, а прямо в её личноепространство, с чёрного хода мастерской.

Кистьдрогнула и выскользнула из пальцев. Почти готовый шар, подпрыгнув, покатился постолу, достиг края и упал. Тихий хруст – и вот уже рассыпалась ромашка, толькочто обретшая жизнь, будто её и не было. Олеся застыла, глядя на это. Не столько испорченная работа, сколько иллюстрация,настолько очевидная, что свело скулы. Прошлое не вернуть. И хрупкое спокойствие, которое она с таким трудом выстроилаза десять лет, тоже дало трещину.

Звонокповторился, настойчивее.

Сколотящимся сердцем Олеся подошла к двери и заглянула в глазок – в изогнутой зоне обзора никого не было. Осторожно распахнув дверь, онавыглянула на улицу – пусто. Только опустив взгляд, заметила на пороге небольшуюаккуратную коробку, перевязанную простой бечёвкой. Она высунулась наружу иоглядела снежную улицу, залитую бледным солнцем. Никого подозрительного вокруг:редкие прохожие спешили по своим делам, закутавшись в воротники.

Олеся неспешила брать коробку, было страшно. Но взгляд зацепился за уголок бумаги,зажатый под лентой. Наклонившись, она осторожно вытащила записку – короткую, набелом листке. Почерк был взрослым, твёрдым, но узнаваемым:

«Олесечка, извини за глупую шутку. Не хотел тебяобидеть. Артём»

Запискаразозлила ещё больше. «Не хотел обидеть!» – это попахивало новой издёвкой,притворным смирением. Она помнила его любимую цитату: «Обидеть может толькотот, кто выше, задеть – равный, а кто ниже, может лишь позабавить». Теперь онставил себя выше? Эта двусмысленность раздражала.

Тем неменее, коробку она взяла. Заперев дверь, Олеся вернулась в мастерскую.Осторожно ступая среди осколков разбитого шара, которые хрустели под ногами,она дрожащими от волнения пальцами развязала бечёвку.

На мягкойбумажной подложке лежал бумажный кораблик, вырезанный из тетрадного листа вклетку. Пожелтевший, ветхий, но аккуратно сложенный, несмотря на потёртыесгибы.

Олеся, почтине дыша, с замиранием сердца развернула его. Перед ней лежало хокку, написанноевыцветшими синими чернилами. Знакомый, угловатый почерк, от которого сжималосьсердце:

Хитрый Лис в лесу.

А твой след – прямой.

Кто кого поймал?

Вместе снакатившей волной щемящей ностальгии в её сознании прорезался едкий вопрос: «Онего хранил... или просто нашёл среди старого хлама в кладовке у матери?» Обе версииказались одинаково правдоподобными и одинаково невыносимыми. Олеся, спредельной осторожностью, чтобы не повредить хрупкую, пожелтевшую бумагу,сложила листок и вернула его в коробку.

***

Десятый класс.

После тогопризнания у «Лодки» между ними что-то щёлкнуло – негромко, но навсегда. Олеся сзамиранием сердца обнаружила в себе ответное чувство, огромное и пугающее.Школьные дни, прежде серые и однообразные, вдруг заиграли новыми красками.Артём не скрывал, что они пара. Он делал это, как и всё в жизни – уверенно ибез лишних слов. Под партой он держал её руку: ладонь в его большой, тёплойруке казалась такой маленькой и беззащитной, но именно там она чувствовала себяв полной безопасности. Вместо решений на обороте контрольных он писал хокку, ав пенал подсовывал шоколадки.