Амелия. Между двух миров. Когда закон становится судьбой

Юлия Гурвальд

Амелия. Между двух миров. Когда закон становится судьбой

Глава 1: Завеса тишины

Амелия: Закаленная тишиной.

Детство Амелии закончилось резко и беспощадно в шестнадцать лет, на мокром от дождя ночном шоссе. Официальный протокол дорожной полиции гласил: «Потеря управления, повлекшая за собой возгорание». Математический ум Амелии позже сотни раз перепроверял эти сухие строки, сделав их своей новой библией. Она заставила себя поверить в неисправность тормозов и роковую случайность, методично вырезая из памяти то, что не вписывалось в законы логики: как ослепительно-белое пламя поглотило машину родителей без единого звука, и как на мгновение время вокруг застыло, превратив летящие капли дождя в неподвижные стеклянные бусины.

Она очистила это воспоминание от всего «невозможного», превратив семейную трагедию в топливо для своих амбиций. Если мир – это холодный, равнодушный механизм, значит, у любой поломки есть рациональная причина. В тот день, когда их общая квартира перестала наполняться привычным звоном ключей и приглушенными голосами родителей, она окончательно осознала: теперь она один на один с пустотой, где эхо её собственных шагов кажется слишком громким. Глядя на застывшие стрелки настенных часов – тех самых, что замерли в секунду катастрофы и больше никогда не шли – она поняла: её время принадлежит только ей, и никто не придет, чтобы завести этот механизм заново.

Она не позволила себе роскоши долгого траура. Пока сверстницы выбирали платья для выпускного и обсуждали первые влюбленности, Амелия сидела на кухне под тусклой лампой, окруженная квитанциями и юридическими справочниками. Она методично выстраивала стратегию выживания, превращая свою жизнь в математическое уравнение. Она научилась подавлять чувство голода, заменяя обеды покупкой подержанных учебников, страницы которых пахли старой бумагой и чужими амбициями.

Её сон сократился до четырех часов в сутки. Днем – школа, вечером – изматывающие подработки в темных подсобках кафе или архивах, куда её брали лишь неофициально, платя гроши, которыми она дорожила больше, чем золотом.

Единственным союзником Амелии стал её интеллект. Она вгрызалась в учебу с яростью человека, у которого выбили почву из-под ног. Для неё не существовало слова «невозможно» – были только «недостаточно усилий» и «недочитанные страницы». Она сама, без чьих-либо советов, изучила юридические тонкости получения академических грантов, часами просиживая в городских библиотеках, пока охранники не просили её уйти.

Когда пришло время поступать, она намеренно выбрала самый сложный путь. Престижный университет с его вековыми традициями и холодными стенами казался ей крепостью, которую необходимо взять штурмом. Конкурс исчислялся сотнями претендентов на место, но Амелия знала: у них есть право на ошибку, у неё – нет.

В день, когда в почтовом ящике оказалось уведомление о зачислении и полной стипендии, она не закричала и не расплакалась. Она просто прислонилась лбом к прохладному металлу ящика и впервые за это время позволила себе сделать полный, глубокий вдох.

Стипендия стала её броней. Амелия привыкла рассчитывать бюджет до цента, планировать каждую минуту и никогда не полагаться на слепую удачу. За годы одиночества она выстроила вокруг себя невидимый, но абсолютно непроницаемый каркас из железной дисциплины.

Она сама создала ту женщину, которой стала: независимую, острую, как лезвие, и бесконечно подозрительную к любым проявлениям чужой доброты. Для Амелии помощь всегда была скрытой формой контроля, а забота – ловушкой. Она привыкла быть сама себе защитой, сама себе опорой и единственным судьей. Она успешно похоронила мистику той ночи под грудой фактов, твердо веря, что в её жизни больше нет места тайнам – только закону и логике. Она еще не знала, что фамилия Ван Хорн – это не просто строчка в паспорте, а древний долг, который невозможно закрыть даже самой блестящей диссертацией.

Наше время. Бруклинская студия. 6:30 утра.

Нью-Йорк за окном еще только настраивал свои инструменты, а в маленькой бруклинской квартире уже вовсю кипела своя, невидимая жизнь. Амелия проснулась не от резкой мелодии, а от вкрадчивой, вибрирующей дрожи. Телефон на тумбочке гудел, точно запертая в деревянном ящике разъяренная пчела. Не открывая глаз, она потянулась к источнику звука, слепо ведя рукой по завалам из мелочи и растянутых резинок для волос. Палец привычно зацепился за шершавый край ящика – старая заусеница на сколотом лаке царапнула кожу. Эта мелкая, колючая боль была ей знакома: она впивалась в сознание так же уверенно, как само утро впивалось в её мысли.

– Тихо… – едва слышно прошептала Амелия в пустоту комнаты.

Ей казалось, что, если говорить шепотом, можно уговорить этот огромный, ревущий город за стеной быть хоть немного милосерднее.

Комната тонула в вязком полумраке. Сквозь щели дешевых пластиковых жалюзи пробивались первые лучи. Похожие на полоски расплавленного золота, они чертили на полу строгую, беспощадную графику. Свет был недобрым: он выставлял напоказ всё то, что она пыталась скрыть вечером. Вот на полу сиротливо примостился край джинсового пиджака, брошенного в порыве усталости. Вот кроссовок, развернутый носком к выходу – казалось, обувь была готова сбежать из этой тесноты гораздо раньше своей хозяйки. Воздух в студии стоял плотный, неподвижный; в нем смешались запахи пыли, старого, повидавшего виды паркета и горьковатый, почти осязаемый аромат вчерашнего кофе – остывшее напоминание о безнадежной попытке обмануть сон.

Амелия медленно спустила ноги с дивана. Пружины под бежевым постельным бельем из масс-маркета отозвались сухим, надрывным скрипом – словно старик, которого прервали на полуслове, решил выразить свое недовольство. Стопы коснулись синтетического коврика цвета морской волны. Его резкая, колючая прохлада подействовала лучше любого кофе, окончательно вырывая её из липких объятий сна.

Она села, с силой провела ладонями по лицу, пытаясь стереть с кожи остатки ночных теней. Взгляд её невольно начал обход территории. Постер с Центральным парком на стене окончательно сдался – верхний угол отклеился и уныло загнулся, напоминая кривую, вымученную усмешку. В зеркале от IKEA, заключенном в безликую пластиковую раму, Амелия увидела то, к чему привыкла за последние месяцы: бледное лицо, спутанные волосы и этот характерный, почти стальной разворот плеч – привычка держать подбородок высоко, чтобы никто, даже собственное отражение, не заподозрил в ней слабость.

Её «кухонный уголок» – стол, грубо собранный из старой дверной панели на тонких металлических ножках – был завален следами вчерашнего дня. Серые кольца от кофейных кружек, крошки и.… стеклянная банка с увядающим букетом.

Ромашки. Подарок Роберта недельной давности.

Амелия замерла, вглядываясь в цветы. Белые лепестки пожелтели и скрутились, головки покорно опустились, но в их упрямом нежелании окончательно осыпаться ей виделось что-то пугающе знакомое. В тишине студии вдруг отчетливо прозвучал его голос – тот самый самоуверенный, чуть насмешливый тон человека, который убежден, что знает правила игры лучше всех.

«Они такие же простые и милые, как ты», – сказал он тогда.

В тот момент Амелия лишь привычно растянула губы в дежурной улыбке, которую надевала каждое утро вместе с рабочей формой. Но теперь, в одиночестве, эти слова царапали её сильнее, чем заусеница на тумбочке. Что именно он имел в виду? Хвалил её или просто выписывал инструкцию по эксплуатации, загоняя её в рамки понятной ему «простоты»?

– Это комплимент? – тихо спросила она у засыхающих цветов. – Или приговор?

Дом ответил ей коротким стоном оседающих перекрытий и хрустом труб где-то в недрах стен. Квартира казалась живым существом, но существом бесконечно равнодушным к её сомнениям.

А за окном уже набирала мощь симфония Нью-Йорка: низкий гул, пронзительные соло клаксонов и далекий, тревожный вой сирен. Этот шум не обещал перемен и не предлагал сочувствия. Он просто был – как вечный фон, как второе дыхание города, которому не было дела до одной маленькой девушки, застрявшей между миром своих мыслей и миром суровых законов выживания.

Звонок. 6:45 утра.

Тишину, едва установившуюся в комнате, безжалостно разрезало свечение экрана. На дисплее возникло лицо Софии – сияющая, безупречная улыбка на фоне панорамного окна её пентхауса, залитого светом. Амелия тяжело вздохнула и провела пальцем по стеклу, принимая вызов.

– Привет, красотка! – голос Софии, звонкий и вибрирующий, ворвался в студию, точно доза чистого кофеина, впрыснутая прямо в затхлый утренний воздух. – Не забыла выключить звук, пока нянчилась с этим властелином нотариальных печатей и собственной фирмы у «Анжело»?

– Соф… шесть сорок пять… – прохрипела Амелия, чувствуя, как связки отказываются повиноваться. Голос звучал так, будто она всю ночь глотала пыль бруклинских дорог.

– О, не начинай. Шесть сорок пять – это не время, это характер, – парировала подруга, не давая Амелии вставить ни слова возражения.

– Мой характер сейчас лежит лицом в подушку и просит его не трогать.

– Супер! – София явно проигнорировала жалобный тон. – Значит, ты дома и в безопасности. Можно нагружать.

Амелия издала какой-то неопределенный хриплый звук, больше похожий на стон раненого зверя.

– Это было «да, моя королева» или «я вызываю полицию»? – в голосе Софии послышалась смешинка.

– Это было «я ещё не человек», – Амелия медленно приняла вертикальное положение, пытаясь осознать реальность происходящего.

– Ничего, я тебя очеловечу. Быстро, художественно и без наркоза. Слушай сюда, – темп речи Софии ускорился, становясь почти пулеметным.

– Кристиан достал билеты на тот самый арт-перформанс в Челси! Сегодня вечером. Ты просто обязана быть там. Там соберется весь бомонд. И, как сообщают мои надоедливые, но крайне полезные источники… там будет тот самый Майкл Леннокс.

Имя отозвалось в сознании Амелии коротким электрическим разрядом. Она на мгновение замерла, но тут же попыталась выстроить защиту:

– София… у меня смена в ресторане.

– Ты не хирург на открытом сердце, Амелия, ты в общепите. Сердца там разбивают без всякой лицензии – и ничего, мир не рушится.

– Я реально вымотана, Соф. У меня нет сил на «бомонд».

– Ты не вымотана. Ты просто слишком давно не выходила туда, где воздух стоит дороже, чем все твои чаевые за месяц.

Амелия невольно взглянула на свое отражение в дешевом зеркале IKEA.

– А если я приду и буду выглядеть как «после войны»?

– Тогда скажешь, что это концепт, – мгновенно нашлась София. – Назовем это «посттравматический реализм официантки». В Челси обожают такую драму.

Амелия закусила губу, чувствуя, как решимость тает под натиском подруги.

– Майкл Леннокс … это точно он?

– Тот самый. Не какой-нибудь «Майкл из бухгалтерии», а тот Майкл, при появлении которого у людей вокруг резко выправляется осанка.

– Зачем он вообще там?

– Потому что вселенная иногда шепчет, а иногда берет тебя за плечи и орет прямо в уши: «СМОТРИ СЮДА!» Сегодня, дорогая, она орет.

На заднем плане, словно из другого, более спокойного мира, донесся приглушенный, чуть насмешливый голос Кристиана:

– Софи, дай человеку хотя бы проснуться и прийти в себя до обеда. – Кристиан, не мешай мне спасать её социальную жизнь! – отмахнулась София и снова переключилась на трубку. – Амелия, слушай: ты идешь. Точка.

– Ты не оставляешь мне выбора, – Амелия прикрыла глаза, понимая, что проиграла этот раунд.

– Почему же? Оставляю. Целых два выбора: либо ты идешь со мной, либо потом всю неделю слушаешь мои рассказы о том, какой шикарной ты могла бы быть, если бы не предпочла страдать в своей конуре.

– Это чистой воды шантаж.

– Нет, детка. Это мотивация. Маркетинг. И любовь.

– Это три разных статьи Уголовного кодекса, – сухо вставил Кристиан где-то на фоне.

– Молчи, юрист моей совести! – София явно вошла в раж. – Амелия, я пришлю адрес, время и дресс-код. И, умоляю, не надевай то, в чем ты «не хочешь, чтобы тебя видели». Надень то, в чем тебя невозможно будет не заметить.

– У меня нет таких вещей, Соф.

– Есть. Оно просто прячется под твоим вечным слоем «мне всё равно».

Амелия вздохнула, глядя на брошенный на пол джинсовый пиджак.

– Ладно… я подумаю.

– Нет. Ты не подумаешь. Ты скажешь «да».

В трубке повисла короткая, тяжелая пауза. Амелия посмотрела на засыхающие ромашки Роберта. В них была простота, которой её пытались заклеймить. И вдруг ей отчаянно захотелось чего-то другого. Сложного. Невозможного.

– …Да.

– Вот! Видишь? Ты уже почти взрослая. Всё, целую, не вздумай там умереть до вечера!

– И воду выпей! – выкрикнул Кристиан в сторону микрофона.

– Да! Воду! – подхватила София. – А то голос у тебя сейчас, как у старого чайника, который видел всё дерьмо этого мира и никому не рад. Пока!

Экран погас. Амелия осталась сидеть на краю дивана, сжимая телефон в руке. Сердце забилось чуть быстрее. В душную атмосферу студии просочилось предчувствие чего-то неизбежного – того самого, что София называла «криком вселенной».

Амелия достала из шкафа тёмно-синие джинсы и светлую рубашку. Надела, застегнула все пуговицы, подвернула манжеты. Потрепанный рюкзак лежал рядом. Она проверила содержимое: конспекты, учебник, блокнот, ручки, наушники.

В ванной плеснула в лицо водой, нанесла увлажняющий крем, собрала волосы в хвост старой резинкой.

На кухне заварила кофе во френч-прессе, сделала бутерброд с сыром, убрала в рюкзак.

Надела джинсовый пиджак с потертыми локтями, застегнула пуговицы. Проверила карманы: ключи, карта, телефон, мелочь. В последний момент пришло сообщение от Софии: "Не забудь: семь вечера. И да, ты прекрасна". Амелия выключила звук и вышла.

На улице царила утренняя суета. Она надвинула капюшон и направилась к метро, влившись в поток людей.

В вагоне достала конспекты, пытаясь сосредоточиться. В голове снова прозвучали слова Софии. Поезд затормозил, и она вышла.

Нью-Йорк ждал – равнодушный, шумный, бесконечный.

Аудитория Крипсона. 10:00 утра

Элитный университет «Ауреум» жил по собственным законам – не столько академическим, сколько социальным. Внешне он был идеален: ухоженные газоны, каменные фасады с гербами факультетов, строгие аркады, по которым шагали студенты в дорогих пальто и с одинаково уверенными лицами. Но под этой выверенной красотой существовал второй слой – система доступов, связей и невидимых обязательств, где цена ошибки была выше, чем в обычном мире.

Главный корпус, где проходили лекции по уголовному праву, был старым: ступени слегка продавлены тысячами шагов, латунные перила потемнели от прикосновений, а камень у дверей отполирован временем так, будто его гладили ладонями десятилетиями. Внутри пахло смесью полироли, старой бумаги и холодного камня – характерный запах учреждений, которые привыкли к власти и дисциплине.

Закрытая экосистема «Ауреума».

Среди студентов ходили истории – не слухи, а именно истории, которые рассказывали шёпотом и всегда с оглядкой.

«Библиотека Святого Иеронима» считалась сердцем университета, но не вся библиотека была доступна всем. Для большинства она была тихим храмом знаний, где скрипят стулья и шелестят страницы. Для избранных – системой дверей и карточек доступа, где за обычными читальными залами пряталось спецхранилище. Там держали редкие манускрипты, частные собрания профессоров, материалы, о которых не упоминали в учебных программах: алхимические трактаты, оккультные сборники, переплёты с пометками на латыни и греческом. Дориан Полистор был одним из хранителей – человеком, которому доверяли ключи и молчание.

«Клуб Алого Лотоса» существовал вне расписаний и уставов. О нём не писали в студенческих новостях и не говорили на официальных приёмах. Но его влияние ощущалось повсюду: в неожиданных грантах, в закрытых стажировках, в странных совпадениях, когда чей‑то провал превращался в чужой триумф.

В клуб входили те, кто уже был «кем‑то» – или чьи семьи могли сделать так, чтобы они стали «кем‑то». Среди имён, звучавших в кулуарах, чаще всего всплывали Лайон Старк и Генри Грей. Девиз клуба передавали как формулу: «Знание – это власть, а власть не должна быть публичной». Их валюта была не только денежной – главной единицей были долги. В «Ауреуме» долг не означал услугу на чашку кофе; долг означал шаг, который однажды придётся сделать, даже если он будет идти против совести.

Аудитория Крипсона была типичной для старого корпуса: высокий потолок, деревянные панели цвета тёмного ореха, широкие окна, через которые утреннее солнце резало воздух наклонными полосами. В этих полосах плавали пылинки – мелкие, упорные, как напоминание, что даже здесь ничего не бывает идеально стерильным.

Парты стояли рядами, потёртые, исписанные старой резьбой и аккуратными метками тех, кто сидел здесь раньше. На доске ещё оставались следы мела – словно предыдущая мысль не успела исчезнуть до конца. В аудитории было тепло, но не уютно: тепло давали батареи, а не человеческая атмосфера. Здесь было принято держать спину ровно и эмоции при себе.

Профессор Стэнли Крипсон выглядел как человек, который никогда не позволял себе слабостей – и не прощал их другим. На нём был неизменный твидовый пиджак: шероховатый, выцветший на локтях, но тщательно вычищенный. Он говорил низким голосом, отчётливо, будто каждое слово должно было лечь в протокол:

– …и, следовательно, принцип actus reus должен быть доказан вне всяких разумных сомнений. Недостаточно желания совершить преступление. Нужен акт. Нужна связка между волей и действием. И да – в некоторых случаях бездействие юридически равнозначно действию. Закон не терпит удобных трактовок.

Он смотрел на аудиторию так, словно у каждого студента на лбу уже написана будущая специализация: кто станет адвокатом, кто прокурором, кто сломается в середине пути, а кто научится улыбаться и лгать достаточно убедительно, чтобы выжить.

В середине ряда сидела Амелия, которая привыкла жить не на чьих‑то условиях, а на границе возможностей. Её рюкзак был потёртым – не из моды, а из необходимости. Ручка писала быстро, почти автоматически, но мысли то и дело соскальзывали с лекции в сторону: к накопившимся проблемам, к предстоящим решениям, к тому, что в «Ауреуме» выбор всегда означает последствия.

Солнечный луч на секунду лёг на край её тетради и сделал чернила чуть блестящими. В этот момент аудитория казалась мирной. Почти.

Элизабет сидела впереди, как и подобает человеку, который привык быть заметным, даже молча. Её белая блузка выглядела безупречно – ткань лежала идеально, воротник был выверен до миллиметра. В её движениях не было суеты: она поправляла рукав так, будто делала это не от необходимости, а как знак – напоминание окружающим, что дисциплина начинается с внешнего.

Когда Элизабет почувствовала взгляд за спиной, она обернулась на долю секунды. Встреча глазами длилась слишком мало, чтобы быть разговором, но достаточно, чтобы стать сообщением. Её губы тронула тонкая усмешка – не открытая, не дружеская. Такая, которая говорит: «Я вижу тебя. И я оцениваю». Элизабет всегда умела делать это без слов.

Слева сидел Роберт – мягкий контраст аудитории. Он держал ручку аккуратно, делал пометки старательно, иногда прикусывал губу, когда пытался не отстать от хода мысли Крипсона. В его взгляде было что‑то простое и тёплое, не характерное для «Ауреума».

Он осторожно пододвинул сложенную записку, стараясь, чтобы профессор не заметил. Это было сделано почти по‑детски – без расчёта, без игры, просто потому что он хотел помочь.

Записка была короткой: «Привет. После пар – в библиотеку? Поможешь разобраться с этим иском от Крипсона? Я куплю то фирменное какао, которое ты любишь. Роб». Его улыбка была неуверенной, но искренней – редкое явление в местах, где улыбки чаще используются как оружие.

Амелия взяла записку, медленно развернула её, пробежала глазами по строчкам. В воздухе повисла пауза – та самая, в которой решаются судьбы мелких взаимностей и больших обид. Её губы дрогнули, будто собирались сложиться в улыбку, но вместо этого лицо осталось холодным, отстранённым.

– Извини, – произнесла она тихо, но твёрдо, возвращая листок. – Сегодня, скорей всего, не получится.

На заднем ряду Итан не умел быть тихим даже в те моменты, когда пытался. Он наклонялся к Еве и что‑то возбуждённо шептал, глотая слова на середине, будто мысли обгоняли язык:

– Я тебе говорю… в этой книге был описан точно такой же ритуал… точно такой же, понимаешь?

Ева писала конспект чёрной гелевой ручкой ровным, красивым почерком. Она не поворачивалась к нему полностью – только слегка наклоняла голову, чтобы слышать. Её выражение лица оставалось строгим, но уголки губ подрагивали, выдавая, что Итан её всё‑таки забавляет.

Ева была из тех, кто предпочитает доказательства эмоциям. Итан – из тех, кто приносит эмоции в качестве доказательств.

Эшли и Мелани перешёптывались чуть более дисциплинированно: короткие фразы, приглушённый смех, быстрый взгляд на профессора – и снова в сторону. Эшли то и дело переводила внимание на человека в углу аудитории, будто пыталась понять, что он здесь делает и почему его присутствие ощущается почти физически.

Дориан Полистор сидел отдельно, ближе к стене, на месте, откуда было удобно наблюдать за всеми и оставаться незаметным для большинства. Он не записывал – по крайней мере, не так, как студенты. Он смотрел. Внимательно, спокойно, без выраженной эмоции.

Его одежда была сдержанной, но дорогой в деталях, которые замечают только те, кто умеет видеть качество. В его лице не было ни юношеской открытости, ни профессорской усталости – скорее аккуратно удерживаемая дистанция. Он был не новым преподавателем, и это делало его одновременно объектом любопытства и потенциальной угрозой.

На мгновение его взгляд остановился на Амелии, девушке с потёртым рюкзаком – достаточно долго, чтобы это почувствовалось. Потом он отвёл глаза, и лицо снова стало нечитаемым, как закрытая книга.

Когда прозвенел конец пары, аудитория ожила привычным шумом: застучали застёжки сумок, зашелестели страницы, кто‑то сдвинул стул с громким скрипом, и этот звук словно разрезал остатки профессорской строгости.

Крипсон ещё несколько секунд стоял у кафедры, оглядывая студентов, как будто запоминал, кто сегодня был внимателен, а кто – просто присутствовал телом.

Амелия быстро собрала вещи: тетрадь, ручка, телефон, папка с распечатками. Она двигалась машинально, стараясь избежать лишних разговоров. Перед ней лежали три дороги, и у каждой была своя цена:

Роберт и какао: Безопасность, тепло и тишина библиотеки. Шанс на нормальную жизнь, которой ей так не хватало.

София и вечеринка: Мир блеска и риска. Там будет Майкл Леннокс. Там можно стать кем-то другим, но там же легче всего оступиться.

Работа «У Анжело»: Усталость, запах кухни и Лайон Старк за своим столом. Его улыбка всегда казалась Амелии адресованной лично ей, а взгляд обещал то, о чем она боялась даже мечтать.

Амелия вышла из аудитории. Её окружал давящий выбор, требуя ответа. Тяжёлые сумки с учебниками оттягивали плечи, а мысли всё ещё кружились вокруг формул и тезисов последней лекции. День выдался изнуряющим. Стены института, обычно такие надёжные, сегодня казались враждебными.

Она вдохнула прохладный воздух и направилась к выходу. Кампус пустел: кто-то спешил на подработку, кто-то – к друзьям, а кто-то, как и она, искал тишины. Амелия шла медленно, каждый шаг отзывался гулом в висках. Впереди её ждал ещё один длинный вечер.

Город встретил её шумом. Машины мчались по мокрой мостовой, витрины начинали светиться, а люди спешили укрыться от дождя. Амелия свернула в узкий переулок. За углом пряталось кафе «У Анжело». Вывеска, слегка покосившаяся от времени, мягко светилась тёплым жёлтым светом, обещая отдых и уют.

Глава 2: Шёпот за сценой

Кафе «У Анжело» – Пункт о встречах без предупреждения. 14:40

В «У Анжело» пахло свежим тестом, кофе и чем-то устойчивым – будто у этого места был собственный характер: тихий, практичный, не склонный к драме. Амелия перекинула волосы за ухо, поправила фартук и взглянула на зал так, как смотрят на поле боя те, кто не имеет права проиграть: с учтивой собранностью.

У дальнего окна, как почти всегда по четвергам, сидел Лайон Старк. Не демонстративно – просто так, будто это место было закреплено за ним негласным решением мира. Черный костюм сидел идеально, но не бросался в глаза. Бросались в глаза спокойствие и внимание, которые он умел держать так, как другие держат телефон: постоянно, привычно.

Амелия подошла с блокнотом.

– Ваше обычное? – спросила она нейтрально, но уголок губ всё равно дрогнул.