Повелительница

Они говорили о политике, о торговле, о рабстве и его последствиях, о том, как выстроить систему, которая не будет калечить души. Обсуждали образование, развитие ремёсел, укрепление границ — и всё это переплеталось с личными историями, воспоминаниями, откровениями.

Тогда же они договорились: будут стараться и стремиться сделать всё для развития своих стран и поддержания дружбы между ними. Не просто формального союза, скреплённого пергаментами и печатями, а настоящей, живой связи — основанной на доверии, взаимопонимании и общей цели.

Когда Эманель так же тихо и незаметно покинул покои Анны, она ещё долго стояла у окна, глядя на дверь, за которой только что исчез силуэт короля. В голове снова и снова прокручивались фрагменты разговора — слова, интонации, взгляды, паузы. Одна мысль, зацепившаяся где‑то на краю сознания, не давала покоя, свербила, не позволяла расслабиться.

Даже когда она, под громкое ворчание Ферухе («Светлейшая, вы опять не спите? Да сколько можно!»), наконец легла в постель, мысль не отпускала. Она крутилась, ворочалась, цеплялась за воспоминания, подбрасывала новые вопросы.

Наконец, не выдержав, Повелительница вскочила с места. Сон, который и так был хрупким, развеялся, словно дым. Набросив на плечи тёплую шаль, она почти бегом направилась в комнаты своей помощницы, не проспав и пары часов.

— Мне, конечно, лестно, что ты думаешь обо мне, но не в такое же время, — зевая и протирая глаза, ворчала Нина. Она только что задремала, и её волосы в беспорядке разметались по подушке.

Анна привычно пропустила ворчание мимо ушей и прошла в спальню. Её глаза горели тем самым огнём, который Нина хорошо знала — знаком того, что госпожа что‑то задумала.

— Как продвигаются дела с гаремом? — без предисловий задала она вопрос, усаживаясь на край кровати.

Нина удивлённо вскинула брови. Бросив взгляд в окно — там, на горизонте, едва заалела полоска света, предвестница нового дня, — девушка растерла лицо руками. Высказывать своё недовольство Анне не было никакого смысла. Если уж что‑то пришло ей в голову, эту мысль не выбить ничем.

— Пока медленно, — осторожно ответила Нина, садясь и подтягивая колени к груди. — Мы собрали списки, завершили проверку их происхождения и здоровья, начали распределять их по месту работы… Но до окончательного решения ещё далеко.

Анна улыбнулась — не широко, а так, чуть заметно, с хитринкой.

— У меня есть одна идея, которая, несомненно, тебя заинтересует, — сказала она, и в её голосе прозвучала уверенность.

Нина вздохнула, но в глазах её уже загорелся интерес. Она знала: когда Анна говорит таким тоном, стоит приготовиться к чему‑то необычному.

Глава 3

В тот день Повелительница возвращалась из главного храма Рохана во дворец — медленно, устало, с тяжёлой думой на сердце. День выдался изматывающим: долгие молитвы, толпы просителей, душные покои храма, где воздух казался густым и липким от благовоний. Поездка верхом под палящим солнцем не добавляла настроения — пот стекал по вискам, доспехи стражи звенели за спиной, а жар раскалённого камня мостовой поднимался вверх, обдавая жаром даже сквозь подбитую тканью накидку.

Да ещё и стража доложила о вспыхнувшем конфликте на северной границе столицы: какие‑то торговцы из дальних земель вступили в стычку с местными, дело дошло до оружия, толпа начала расти, грозя перерасти в бунт. Дэнизу лично пришлось отправиться туда для урегулирования ситуации. Он оставил с Повелительницей нескольких своих лучших стражей, а с остальными помчался за доложившим о ситуации дозорным — пыль ещё долго висела в воздухе после их стремительного отъезда.

Анна со своими людьми преодолела большую половину пути, когда заметила что‑то подозрительное. На улице не было ни единой души. Время было за полдень, жара пошла на спад — обычно в эти часы аркахаллонцы выходили на улицы: ремесленники возвращались с обеда, дети бегали между лавками, торговцы перекрикивались, зазывая покупателей. Но сейчас — тишина. Даже собаки не лаяли, даже голуби не кружили над крышами.

Лошадь, на которой восседала Повелительница, будто почувствовав волнение своей наездницы, начала нервно оглядываться и фыркать, переступая копытами. Анна переглянулась с ближайшим стражем — высоким, суровым Баалом, чьё лицо было испещрено шрамами. Мужчина кивнул на её молчаливый приказ и подал остальным знак: приблизиться к госпоже, быть наготове.

Свист летящей стрелы Анна услышала слишком поздно.

Стрела с глухим стуком вонзилась в грудь одного из стражей. Мужчина замертво свалился с лошади, и его тело с тяжёлым звуком ударилось о камни мостовой. Остальные мгновенно схватились за оружие — мечи блеснули на солнце, щиты поднялись. Где скрылся стрелок, было непонятно: ни шороха, ни движения, только тишина, ставшая вдруг зловещей.

Один из стражей пришпорил лошадь и резко обернулся к Анне:

— За мной! — крикнул он, и в голосе его не было паники, только холодная решимость.

Поток стрел продолжался — они свистели над головой, впивались в стены домов, звенели о камни. Вскоре за ними появилась погоня: из‑за угла выскочили вооружённые фигуры в тёмных плащах, с луками наперевес. Анна молча следовала за стражем, пригнувшись к шее лошади, чувствуя, как ветер свистит в ушах, а сердце бьётся где‑то в горле.

Они мчались по улицам, сворачивали, петляли, но стрелы не отставали. Наконец, они уперлись в узкий переулок — настолько тесный, что на лошадях там было не проехать.

— Спешиваемся! — бросил Баал, спрыгивая на землю.

Анна последовала его примеру. Они нырнули в узкое пространство между домами — стены почти смыкались над головой, тени здесь были густыми и холодными. Некоторое время они бежали, задыхаясь, слыша за спиной топот ног и крики преследователей.

Выскочив из переулка, они оказались на довольно широкой улице — но перед ними возвышалась каменная стена. Тупик.

Баал выругался сквозь зубы. Двое стражей заняли позиции, прикрывая Анну, обнажили мечи. Дыхание сбивалось, в висках стучало, но разум оставался холодным.

— Назад! — коротко бросил Баал. — В переулок, попробуем обойти!

Но было поздно: из‑за угла уже показались первые фигуры в тёмных плащах. Стрелы снова засвистели в воздухе.

Анна подняла голову. Над стеной виднелась черепица крыши соседнего дома — высокая, крутая, но, возможно, единственный путь к спасению.

— На крышу, — тихо, но твёрдо сказала она. — Там сможем оторваться.

Стражи переглянулись, но спорить не стали. Один из них подставил руки, помогая Анне забраться на выступ стены. Баал последовал за ней, остальные прикрывали отход.

Когда они вскарабкались на крышу, Анна обернулась. Преследователи уже были внизу, но пока не решались лезть наверх. Солнце слепило глаза, ветер трепал волосы, а внизу раскинулся город.

«Кто же это?» — мелькнуло в голове у Анны. Но времени на раздумья не было.

— Идём вдоль крыш, — приказала она. — К храму Рохана. Там люди, там безопасность.

И они двинулись вперёд — осторожно, но быстро, перепрыгивая с одной черепичной волны на другую, оставляя позади опасность и приближаясь к спасению.

***

Нина мчалась по коридорам дворца — стремительно, почти не касаясь пола, словно её гнал по пятам сам ветер тревоги. Полы лёгкого платья развевались за спиной, волосы выбились из причёски, а в глазах застыл неподдельный страх. Люди, попадавшиеся на пути, инстинктивно отскакивали в сторону, освобождая ей дорогу: они видели, что случилось нечто серьёзное.

За помощницей по пятам бежала взволнованная и даже испуганная Ферухе — её обычно суровое лицо сейчас искажала тревога, руки непроизвольно заламывались, а губы беззвучно шевелились, будто она шептала молитвы. Новости, которые достигли их, были просто ужасными: на Повелительницу напали, её жизнь в опасности, и никто не знал, жива ли она сейчас.

Обе девушки выскочили во двор — резкий контраст тишины коридоров и открытого пространства заставил их на мгновение замереть. Они с надеждой огляделись по сторонам, ловя каждый звук, каждый отблеск движения. Именно в этот момент во двор въехал Ардэн Тадж с несколькими своими приближёнными воинами. Его конь, мощный и горячий, нервно переступал копытами, фыркал, отряхивал гриву. Доспехи генерала поблёскивали на солнце, а лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас было напряжено.

Нина бросилась ему навстречу — не шла, а почти летела, спотыкаясь на неровностях брусчатки.

— Ардэн! — воскликнула она, привлекая внимание мужчины, и голос её дрогнул на последнем слоге.

Генерал спешился одним плавным движением — быстро, чётко, без лишней суеты. Обернувшись к взволнованной подруге, он внимательно посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на Ферухе: та стояла чуть позади, заламывая руки, глаза её были полны слёз, губы дрожали. Ардэн нахмурился — между бровей пролегла глубокая складка.

— Что случилось? — спросил он низким, напряжённым голосом.

— Анна! На неё напали! — на одном дыхании воскликнула Нина, и слова вырвались из неё, как прорвавшаяся плотина. — Её окружили, обстреляли стрелами… Она была со стражами, но их было слишком мало…

Ардэн с силой сжал поводья — так, что побелели пальцы, а конь под ним недовольно фыркнул, почувствовав напряжение хозяина.

— Где Дэниз? — резко спросил он, и в голосе прозвучала сталь.

— Он на окраине столицы. Там… там тоже конфликт, он уехал разбираться лично, оставил с Анной стражей…

— Он оставил её одну?! — зарычал Ардэн, и в этом рыке прозвучала такая ярость, что девушки испуганно отшатнулись назад. Нина могла поклясться, что впервые видела своего давнего друга таким — лицо исказилось от гнева, глаза сверкнули, как молнии перед бурей.

Не теряя ни секунды, Ардэн молнией взлетел обратно в седло. Его движения были быстрыми, отточенными, лишёнными всякой суеты — только холодная решимость. Он резко обернулся к своим воинам и подал знак: короткий, чёткий жест рукой, и те мгновенно приготовились к выезду.

— Где? — коротко бросил он, уже разворачивая коня.

— Северная дорога к главному храму! — быстро отчиталась Нина. Последние слова она прокричала ему в спину — Ардэн уже пришпорил коня, и тот рванул вперёд, поднимая клубы пыли.

Воины последовали за ним — грохот копыт эхом разнёсся по двору, звон металла, ржание лошадей.

Девушки остались стоять во дворе, среди клубов пыли, поднятых копытами воинов. Обе затаили дыхание, вцепившись друг в друга, в надежде, что помощь подоспеет вовремя и дорогой для них человек вернётся к ним в добром здравии. Солнце, ещё недавно такое яркое, вдруг показалось им холодным и равнодушным, а тени — слишком длинными и зловещими.

Ферухе сжала руку Нины так крепко, что костяшки побелели.

— Помоги ей, Рохан, — прошептала она, глядя вслед исчезающему отряду. — Убереги нашу Повелительницу.

***

Анну и её стражей теснили в угол — медленно, методично, словно загоняя зверя в ловушку. Нападающих было в три раза больше, и, будь её воины сколь угодно искусны в бою, количество всё равно играло свою зловещую роль. Каждый шаг назад отнимал последние крохи надежды, каждый взмах меча врагов приближал неизбежное.

Когда последний из стражей пал — Баал, с мечом в руке и взглядом, всё ещё обращённым к госпоже, — Анна поняла: спасения ждать неоткуда. Спиной она упиралась в шершавую каменную стену, холодную и безжалостную. Вокруг — глухие стены домов, слепые окна, мёртвая тишина. Даже если закричать, вряд ли кто‑то услышит и придёт на помощь. Город словно затаил дыхание, наблюдая за этой сценой из‑за закрытых ставен.

Нападающие, лишившись последних препятствий, расслабились. Они расхаживали перед Анной, гадко улыбаясь, демонстративно раскачивая мечами — то один, то другой, будто дразня. Их движения напоминали игру котов с загнанной мышкой перед последним прыжком: они наслаждались страхом, предвкушали момент, когда жертва сломается.

— Ваши люди мертвы, — язвительно, по слогам проговорил предводитель этой шайки. — Думаю, вы уже догадались, что вас ждёт та же участь. Верно? По‑ве‑ли‑тель‑ни‑ца…

В отличие от остальных, его лицо было спрятано под чёрной маской — грубой, кожаной, с прорезями для глаз. Голос из‑за ткани звучал глухо и незнакомо, искажённо, словно доносился из‑под воды. Анна вдруг поймала себя на мысли, что будет жаль не узнать, от чьей руки она умрёт. Кто этот человек? Что им движет? Ненависть? Жажда наживы? Или просто слепая жестокость?

— Было бы неплохо перед этим хорошенько повеселиться, — бросил кто‑то из толпы, и остальные поддержали его хриплым смехом. — Интересно узнать, что скрыто под этими тряпками…

Посыпались грязные шутки — такие, какие Анне уже доводилось слышать во времена пребывания в доме работорговца. Те слова, что резали глубже любого клинка, будили в памяти тёмные воспоминания, но она не позволила им сломить себя.

— Но мне несколько раз повторили, что если я сделаю это, то гонорар урежут, — продолжил наёмник, нарочито растягивая слова. — А что я люблю больше девушек? Деньги, конечно.

Его люди снова рассмеялись — грубо, хрипло, с удовольствием.

Анна наблюдала за ними. Если они надеялись увидеть её слёзы или услышать мольбы о пощаде — они ошиблись. Она умрёт с гордо поднятой головой, глядя в глаза смерти без страха.

— Сочувствую вашему горю, — холодно бросила Анна, имея в виду угрозы об урезанном гонораре. Её голос прозвучал ровно, почти насмешливо.

Предводитель остановился и внимательно посмотрел на неё. Поведение Анны ему явно не нравилось. Даже не видя его лица, она могла поклясться, что он недовольно хмурится и поджимает губы под маской. В его позе появилась напряжённость, в движениях — резкость.

— Прощай, Повелительница, — бросил он в следующую секунду и замахнулся мечом.

Лезвие сверкнуло в угасающем свете дня — стремительно, неотвратимо. Анна сжала кулаки, приготовившись к боли. Она хотела быть храброй, смотреть смерти в лицо — но в последнюю секунду всё же не выдержала и закрыла глаза. Ресницы дрогнули, дыхание замерло. Прошла секунда, вторая… Боли не было. Вместо неё слух Анны тронул чей‑то хрип — короткий, задушенный, полный муки.

Девушка резко открыла глаза — и перед ней предстала картина, от которой кровь застыла в жилах. Прямо перед ней, раскинув руки в стороны, стояла женщина. Её лицо исказилось от боли, губы дрожали, а в глазах читалось последнее усилие — усилие защитить. Откуда она взялась? Когда успела подбежать? Анна не знала. Единственное, что она поняла в этот миг: эта женщина приняла на себя удар, предназначенный ей.

Женщина стала падать — медленно, словно время замедлилось. Анна инстинктивно рванулась вперёд, подхватила её, не дав рухнуть на пыльную брусчатку. Вес тела оказался неожиданно лёгким — будто жизнь уже наполовину покинула эту женщину. Ругань наёмника, яростная и злобная, прошла мимо ушей Повелительницы. Она смотрела только на лицо той, кто принял за неё смерть.

Анна вспомнила её. Видела много раз в храме Рохана — женщина молилась у алтаря, склоняла голову перед статуей, подавала милостыню нищим у ворот. Но имени её Анна не знала. Теперь оно так и останется тайной.

Незнакомка взяла Анну за рукав платья и попыталась что‑то сказать. Её губы шевелились, силясь вытолкнуть слова, но из горла послышался лишь хрип — булькающий, страшный. Потом звук затих совсем. Глаза женщины медленно закрылись, рука безвольно упала на землю, оставив на ткани платья тёмное пятно крови.

Анна широко распахнутыми глазами смотрела на уже мёртвую женщину в своих руках. В груди что‑то оборвалось — не просто горе, а острая, разрывающая боль вины. Она чувствовала себя так, будто её оглушили ударом в висок. Всё происходящее виделось словно через мутное стекло: размытые фигуры, приглушённые звуки, искажённые лица.

И тут она услышала топот ног, крики — не злобные, а яростные, полные праведного гнева. На напавших на неё убийц отовсюду хлынули люди. Простые горожане, рабочие, ремесленники — те, кого она считала тихими и покорными. У них не было оружия, но они шли в бой. В руках держали кто что: сковороду, тяжёлую и чугунную, палку с зазубринами, метлу с обломанными прутьями, обломок забора, ржавый серп. Их лица были искажены решимостью — не страхом, а гневом, годами копившимся в душах.

Рядом с Повелительницей встал молодой парнишка — лет тринадцати, не больше. Простая одежда из грубой ткани, стоптанные башмаки, в глазах — недетская твёрдость. На шее, чуть ниже линии волос, виднелся старый, давно затянувшийся, но оставшийся на всю жизнь шрам от рабского ошейника. Он протянул руку к Анне.

— Повелительница, уходите! — воскликнул мальчик, и голос его дрожал не от страха, а от напряжения.

Анна всё ещё пребывала в каком‑то оцепенении. Смерть женщины выбила её из колеи, лишила опоры. Она чувствовала себя потерянной, оглушённой, будто мир вокруг вдруг перестал подчиняться законам реальности.

— Повелительница! — снова воскликнул мальчишка, на этот раз громче, настойчивее. — Сюда! Быстрее!

Его голос прорвался сквозь пелену шока. Анна с трудом перевела взгляд с безжизненного лица женщины на лицо мальчика. В его глазах она увидела то, чего не ожидала: не мольбу, а приказ. И в этом приказе читалась вера — вера в неё, в Повелительницу, которая должна жить, чтобы вести их вперёд.

Видя, что реакции никакой нет, малец выругался сквозь зубы и схватил её за руку — резко, почти грубо, — потянул на себя.

— Идёмте же! — прошипел он, и в его голосе прозвучала отчаянная решимость.

Оставив тело женщины, Анна с трудом поднялась. Ноги дрожали, в груди всё ещё клубилась боль утраты, но парнишка уже тащил её за собой — быстро, настойчиво, не давая опомниться. В обход дерущихся, спотыкаясь о камни мостовой и едва не налетая на сцепившихся бойцов, они пробирались к выходу из тупика — туда, где виднелся узкий просвет между домами, обещавший спасение.

Кто‑то из убийц заметил их побег и громко крикнул об этом. Главарь шайки выругался — глухо, яростно — и, отразив удар очередного горожанина, рванул за ними.

Мальчик, который вёл Анну, заметил это. Толкнув Повелительницу вперёд, он встал перед ней, выставив перед собой простую деревянную палку — единственное своё оружие.

Простая деревянная палка в руках худого мальчишки против вооружённого взрослого мужчины. В иных обстоятельствах это могло бы показаться смешным, нелепым — но Анне было совсем не до смеха. Она смотрела на эту хрупкую фигуру, заслонившую её собой, и сердце сжималось от боли и благодарности.

Она понимала: этот незнакомый ей мальчик, как и та женщина, готов прямо сейчас расстаться со своей жизнью ради неё.

Но это… это было неправильно. Никто не должен умирать за неё. Тем более ребёнок, который только начал жить, чьи глаза ещё светились наивной верой в справедливость мира.

Анна рванула в его сторону — хотела оттащить, прикрыть собой, заслонить от опасности. Но в этот миг их ушей достиг глухой, нарастающий стук копыт.

И нападающие, и защищающиеся невольно обернулись в сторону выхода из тупика. Небольшая группа всадников с Ардэном во главе врезалась в толпу, словно раскалённый клинок в мягкое масло. Сверкнули мечи, раздались крики — и, поняв, что пришла подмога, простой люд тут же разбежался в стороны, освобождая воинам дорогу.

Наёмники стали падать один за другим, сраженные точными ударами генерала и его людей. Стоящий перед Анной мальчишка облегчённо выдохнул, опустил палку и вытер пот со лба. Спасение пришло.

Расстояние между Анной и Ардэном стремительно сокращалось. Генерал двигался вперёд, его меч сверкал в угасающем свете дня, а глаза горели холодной яростью. Никому из наёмников не удалось спастись от карающего клинка — они падали, отступали, пытались бежать, но тщетно.

Между ними оставалось всего каких‑то несколько шагов, когда сквозь лязг стали и крики борьбы послышался резкий свист летящей стрелы.

Острая, пронзительная боль пронзила левый бок Анны — словно раскалённый гвоздь вонзился в плоть. Она вздрогнула, невольно схватилась за рану, чувствуя, как под пальцами быстро разрастается влажное, горячее пятно.

Стоящий рядом мальчишка обернулся — его глаза, широко распахнутые от испуга, уставились на быстро расползающееся пятно крови на одежде Повелительницы.

Переулок вдруг содрогнулся от громкого, яростного крика Ардэна — такого мощного, что даже оставшиеся наёмники на мгновение замерли.

Заваливаясь на бок, Анна успела подумать: «Глупо было забывать о стрелке… И отчего так громко кричит генерал? Это ведь меня ранили…»

Мир вокруг начал меркнуть, звуки отдалялись, словно сквозь толщу воды. Последнее, что она увидела, — как Ардэн, отбросив меч, бросается к ней, а мальчишка, всё ещё сжимая свою палку, пытается её подхватить…

***

— Ну вот как такое могло случиться? — причитала Ферухе, растирая слёзы по щекам. Её пальцы дрожали, а голос то и дело срывался на всхлипы.

Сайс, который занимался обработкой раны Анны, хмуро посмотрел на девушку. Его движения были точными, выверенными — годы службы научили его сохранять хладнокровие даже в самых тяжёлых ситуациях. Рана Анны, к счастью, оказалась не такой уж серьёзной: стрела не задела никаких органов, застряла в теле совсем неглубоко. Если хорошо за ней ухаживать и дать телу отдохнуть, она должна быстро зажить.

— Хватит причитать, Феру, ты хуже старой бабки, — резко бросил молодой лекарь, не отрываясь от работы. — Лучше помоги мне.

Ферухе, уже набравшая в грудь воздуха для возмущённой отповеди, тут же поспешила к нему, на ходу вытирая слёзы рукавом. Её плечи ещё вздрагивали, но она постаралась взять себя в руки.

Анна же всё это время хранила молчание. Она не издала ни единого звука — даже когда Сайс осторожно извлекал стрелу из её тела и обрабатывал рану спиртовым настоем, отчего по комнате разлился резкий, жгучий запах. Перед её глазами всё ещё стояло лицо той самой женщины — спокойное, почти умиротворённое в последний миг, — той, что умерла на её руках.

Когда Сайс с Ферухе закончили с раной и отошли в сторону, чтобы прибрать за собой, Нина тихо присела рядом с Анной.

— Как ты? — тихо спросила она. — Мы все очень испугались. Как хорошо, что Ардэн вернулся так вовремя…

При упоминании Ардэна Анна подняла взгляд на подругу. В этот момент Ферухе как раз убирала обломки стрелы и от неожиданности выронила древко — оно глухо стукнулось о пол.

— Женщина… — тихо заговорила Анна, и её голос звучал так отстранённо, будто доносился издалека. — Я не знаю её имени… Но она… прикрыла меня собой и приняла удар меча на себя. Она умерла на моих руках…

Нина осторожно коснулась руки Повелительницы.

— Ты же понимаешь, что в этом нет твоей вины? — мягко сказала она. — Твоей вины в её смерти нет.

Но Анна словно не слышала этих слов.

— Я хочу, чтобы ты нашла и привела ко мне её семью, — твёрдо произнесла она, глядя куда‑то вдаль.

— Поняла, — просто склонила голову Нина, не став спорить.

Повелительница некоторое время молча смотрела в окно своих покоев. За стеклом угасал закат, окрашивая небо в багряные и золотые тона — цвета, которые когда‑то казались ей символом величия, а теперь лишь напоминали о крови и утратах. Нина тихонько сидела рядом, боясь нарушить тишину.

Ферухе и Сайс убирали последствия оказания помощи раненой. Они переговаривались между собой, пытаясь унять дрожь волнения, но получалось плохо: голоса то и дело прерывались, руки дрожали, а взгляды невольно обращались к Анне.

Наконец Повелительница подняла голову и чётко произнесла:

— Приведите моего секретаря.

— Ты должна отдыхать! — тут же вскинул голову лекарь, но под тяжёлым взглядом Анны тут же сник, опустил плечи и тихо добавил: — Простите, светлейшая.

Нина не скрывала своего недовольства — её брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию, — но всё же встала и отправилась исполнять приказ своей госпожи.

Не прошло и нескольких минут, как в комнату вошёл секретарь Повелительницы и её первый советник — айшир Анаташ. Высокий, сухопарый, с проницательным взглядом и сединой на висках, он поклонился с безупречной выправкой.

На все вопросы советника Анна ответила кратко и сухо: жива, задело по касательной. Мужчины заметно выдохнули — Анаташ провёл ладонью по лбу, а Айчер едва заметно перекрестился.

— Айчер, записывай мой указ, — твёрдо обратилась Анна к секретарю. Её голос, ещё недавно слабый от боли, теперь звучал ровно и властно — так, как и подобает Повелительнице.

Она выпрямилась на подушках, расправила плечи, несмотря на ноющую боль в левом боку. Взгляд стал острым, сосредоточенным — перед ней уже не покои, а вся Аркахалла, весь народ, ждущий её решения.

— Мятежники, посмевшие напасть на Повелительницу, убившие стражей и мирных горожан, должны быть немедленно схвачены и допрошены. Каждый, кто держал меч в тот день, должен ответить за пролитую кровь.

Анна сделала короткую паузу. В комнате повисла напряжённая тишина — даже Айчер замер, держа перо над пергаментом, чтобы не пропустить ни слова.