Сто шагов в бездну

Мы ели молча. Костя выглядел еще более уставшим, чем я: под глазами залегли тени. Он отдал мне последний пирожок, сделав вид, что уже сыт. Я не стала спорить — просто разломила его пополам и протянула ему половину. Он усмехнулся краешком рта и взял.

— Ну что, какие планы? — Костя взял капсулу и залил в кофемашину воды. — В «Северной» свой генератор, должны сегодня начать принимать гостей.

— Сначала Олег, — я откусила пирожок. Оказался с картошкой. — Нужно найти его.

Костя пожал плечами.

— Найдем. Фамилия?

— Воронов. Олег Воронов.

Он на секунду задумался, потирая небритый подбородок.

— Воронов... Черт, интернет так и не работает, — выругался коллега, бросая телефон на стол. — Ладно, найдем старым дедовским способом.

— Это каким? — усмехнулась я.

— Поедем в полицию! — поднял вверх указательный палец Костик. — Я на машине. Заодно и город посмотришь, раз уж застряла.

«Уазик», который он ласково называл «буханкой», ревел, как раненый зверь, но упрямо полз по заснеженным улицам. Город, погруженный в полярную ночь и обесточенный, производил гнетущее впечатление. Редкие окна, освещенные свечами или тусклыми лампами, напоминали слепые глаза. Сугробы вдоль дорог были выше человеческого роста. Казалось, мир сузился до пятна света от наших фар, выхватывающих из темноты призрачные силуэты трехэтажек.

— А люди? Они же замерзнут, — прошептала я, обводя взглядом темные провалы окон и только сейчас осознавая истинный масштаб катастрофы.

На календаре был ноябрь, но этот город уже сковала настоящая зима: даже днем столбик термометра не поднимался выше минус двадцати.

— Не замерзнут, — последовал спокойный ответ. — Генераторы есть у всех. Просто экономят, такие правила. Стоит разыграться метели, и дороги тут же закроют.

Коллега бросил взгляд в окно на сгущающиеся сумерки. Не хватало еще, чтобы дизель кончился. Вот тогда и начнется бедствие вселенского масштаба: фуры с топливом и продуктами в город не попадут.

Участок, к которому мы подъехали, выглядел еще более удручающе, но там, по крайней мере, горел свет — одинокий маяк в царстве холода и тьмы.

— Приехали, — констатировал Костя, глуша мотор.

— Ты со мной? — Я натянула шапку поглубже и вышла из теплой машины в колючий мороз.

— Конечно! — Заперев свой автомобиль, Костик направился за мной.

Снег под ногами скрипел жалобно и громко. Перед моим лицом распахнулась дверь, чуть не ударив меня в лоб.

— Дамочка! — недовольно окинув меня взглядом, возмущенно произнес мужчина лет тридцати в форме.

— Здорово, Игорян, — подоспел Костик.

— Ты чего здесь? — удивился мужчина, которого назвали Игоряном. Он протянул руку Косте, искоса поглядывая на меня.

— Мы к тебе, по делу.

— А, ну, проходите, я сейчас, — бросил он.

Я проводила его взглядом, пока он не скрылся за углом здания.

Костик открыл дверь и пропустил меня внутрь. Полицейский участок в этой ледяной дыре выглядел соответственно: обшарпанные стены казенного зеленого цвета, протертый до дыр у порога линолеум и стойкий запах сырости, табака и чего-то кислого, похожего на вчерашний борщ. Единственным ярким пятном был календарь с котятами на 2018 год, хотя на дворе стоял уже конец 2022-го.

— Располагайся, — махнул Костик в сторону единственной лавки у стены, такой же древней, как и все остальное.

Я села, стараясь не касаться спиной холодной стены. Воздух был настолько спертым, что хотелось снова выйти на мороз, просто чтобы вдохнуть полной грудью. Из-за двери в конце коридора доносились приглушенные голоса и редкий треск, похожий на помехи в старой рации.

Через пару минут вернулся Игорян. В руках он держал пачку дешевых сигарет. Усевшись за заваленный бумагами стол, он деловито протянул:

— Так чего стряслось, что вы в такую рань по участкам шастаете? Убийство? Ограбление века?

— Хуже, — мрачно ответил Костик, делая небольшую паузу. — Человек пропал.

— Человек? — с неподдельным удивлением выдохнул Игорян.

Я же лихорадочно пыталась понять, кого он мне напоминает. Эти высокие, резко очерченные скулы, густые бакенбарды... Внезапно меня осенило. Ну конечно же, Фредди Меркьюри!

— У вас тут что, конкурс двойников намечается? — шепнула я на ухо сидевшему рядом Костику, стараясь, чтобы мой сарказм остался только между нами.

Но мой шепот, видимо, прозвучал громче, чем я рассчитывала.

— Кто это с тобой? Дерзкая какая, — раздался низкий, суровый голос.

Я встретилась с Игоряном взглядом — тяжелым, давящим. Он смотрел так, будто хотел испепелить меня на месте.

Игорян прекрасно знал, что косит под звезду, и всячески это выпячивал. Взять хотя бы эти его дурацкие бакенбарды — ну чисто персонаж из фильма! И походка у него была соответствующая, на что я тоже успела обратить внимание. Он не просто шел — он выходил на сцену под неслышные фанфары. Куртка нараспашку даже в такой дубак, когда у нормальных людей зуб на зуб не попадает, — видимо, образ портить нельзя. Разговаривал он тоже с ленцой, с прищуром, словно каждое слово предназначалось для чьих-то восторженных цитат.

Особенно нелепо это выглядело здесь, в этом кабинете. Но он и тут умудрялся держаться так, будто к участку вот-вот подъедет черный лимузин, распахнется дверь и кто-нибудь в темных очках произнесет: «Маэстро, вас ждут».

— Это моя коллега, — спокойно ответил Костя, кладя руку мне на плечо, будто удерживая от дальнейших комментариев. — Из Архангельска прилетела по работе.

Игорян медленно перевел взгляд с меня на Костю, потом обратно. В его глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и любопытством.

— Из Архангельска, значит… — протянул он, прикуривая сигарету от старой бензиновой зажигалки. — Ну-ну. И что же в нашей тьмутаракани забыла эта барышня, если не секрет?

Я открыла было рот, но Костя меня опередил:

— Она ищет Олега Воронова. Он пригласил ее по делу, но уже несколько дней не выходит на связь. Телефон молчит.

Игорян выпустил дым через нос, как дракон, и откинулся на стуле.

— Воронов, Воронов… — пробормотал он, глядя в потолок. — Фамилия знакомая. Только вот не помню, в каком контексте.

Он потянулся к древнему системному блоку и начал медленно тыкать в клавиатуру двумя пальцами.

— База у нас, конечно, говно, но кое-что есть. Найдем.

Игорян посмотрел на Костика и с нажимом произнес:

— Это исключительно для тебя!

Костя благодарно кивнул, но я видела, как напряглись его плечи. Он явно не хотел быть в долгу у этого павлина.

Пока компьютер задумчиво гудел, в комнате повисла тяжёлая тишина. Только рация в соседней комнате продолжала тихо потрескивать, словно кто-то пытался до нас докричаться из другого мира.

— А что, часто у вас люди пропадают? — спросила я, не выдержав.

Игорян поднял на меня тяжёлый взгляд.

— В полярную ночь? Постоянно. То пьяный в сугроб ляжет и уснёт навсегда, то на старый рудник полезет за артефактами. И всё.

— А бывает, что и без всяких рудников пропадают, — добавил он после паузы, щёлкнув зажигалкой в очередной раз, хотя сигарета уже давно горела. — Просто выходят за хлебом в магазин и растворяются. Как будто их здесь никогда и не было. Особенно те, кто слишком много вопросов задаёт.

— Вот прошлой зимой один геолог из Москвы приехал. Тоже «по делу». Всё ходил, всех расспрашивал про старые шахты, про то, что там в сороковых затеяли лабораторию. А потом — раз, и нет человека. Только его снегоход нашли. Стоит себе у края старой просеки, бак полный, фары включены, а внутри — никого. Даже следов не осталось. Будто его прямо с сиденья кто-то взял.

Игорян сделал длинную затяжку и вдруг улыбнулся — криво, нехорошо.

— Так что ты, барышня из Архангельска, если вдруг решишь прогуляться в полярную ночь… лучше не ходи.

В этот момент компьютер наконец-то издал протяжный писк, будто ему было больно работать.

Костя кашлянул.

— Игорян, давай без философии. Просто проверь по базе.

— Проверяю, — буркнул он, щурясь в монитор.

Игорян продолжал свой спектакль. Это было не просто копание в базе — это был ритуал. Удар по клавише — и тяжёлый вздох, словно он не имя вбивает, а сдвигает с места тектонические плиты. Древний, как кость мамонта, монитор заливал его лицо мертвенно-синим светом. В этом призрачном сиянии его бакенбарды выглядели ещё более нелепо.

— Так... Воронов Олег Сергеевич, восемьдесят седьмого года. Это тот самый, что...

Игорян осёкся. Его пальцы замерли над мышкой.

— Адрес? — не выдержала я.

Я смотрела на него и не могла понять: он идиот или просто издевается? Человек исчез, а он разыгрывает комедию. Каждая секунда этого фарса могла стоить кому-то жизни.

— Шустрая какая! Записывай: Станочный переулок, дом двадцать пять, квартира шесть. А что за дело, по которому он вас пригласил? Хотя я догадываюсь, — не дождавшись ответа, с усмешкой произнёс полицейский и затушил сигарету. — Дочку пропавшую всё ищет. Никак не смирится с тем, что она сбежала от него.

— Что ж, раз вам всё известно, но вы предпочитаете бездействовать, не смею вас больше отвлекать, — с плохо скрываемой язвительностью произнесла я и решительно направилась к выходу.

— Пишите заявление, мадам! Ну что за люди? Помогаешь им, а они… Никакой благодарности, — бросил мне в спину Игорь.

— Мерзкий тип, — пробормотала я, забираясь в холодный салон «бобика».

Костя, никак не комментируя моё высказывание о его знакомом, с третьей попытки завёл свою старую машину. Двигатель нехотя ожил, и дёрнулся с места.

— Давай я отвезу тебя в гостиницу, тебе нужно отдохнуть, — предложил коллега, переключая передачу.

— Да, — кивнула я. — Только нужно забрать чемодан из редакции.

Костя молча развернул машину. Мы ехали по пустынным, заснеженным улицам. Городок казался вымершим, словно декорация к фильму о постапокалипсисе.

— Не стоило тебе с ним так, — наконец нарушил тишину Костя. — Игорян, конечно, тот ещё фрукт, но он здесь единственный, кто хоть что-то соображает. И единственный, кто может помочь, если дело примет серьёзный оборот.

— Серьёзный оборот? — усмехнулась я. — А сейчас он какой? Человек пропал, его дочь пропала, а твой «соображающий» друг только сигаретный дым в потолок пускает и язвит.

— Это его манера такая, — вздохнул Костя, сворачивая к двухэтажному зданию с облупившейся вывеской «Вестник Сиянска». — Он так информацию собирает. Прощупывает. Ты думаешь, он просто так про дочку Воронова вспомнил? Он уже все варианты в голове прокрутил.

Я фыркнула, но промолчала. Возможно, в словах Кости и была доля правды. В таких забытых богом местах люди, наверное, привыкают носить маски цинизма, чтобы не сойти с ума от тоски и холода.

Глава 4

Нечто во дворе.

В гостинице за стойкой была уже другая девушка. Слава богу, не та, что вчера выслушивала мои лестные отзывы о сервисе. Я аж выдохнула.

Первое, что бросалось в глаза, — взъерошенные черные волосы, блеск колечек в ухе и озорная насмешка в карих глазах. Она ни секунды не сидела спокойно, балансируя на стуле, словно готовясь в любой момент сорваться с места. Её пальцы с ярким маникюром отбивали по стойке какой-то свой мотив, а воротник форменной рубашки был расстегнут чуть смелее, чем позволяли правила. Говорила она быстро, с хрипотцой, обезоруживающе улыбаясь, но в этой улыбке пряталась хитринка. От неё исходила волна уверенности и неуёмной энергии, и было ясно: эта скучная стойка администратора — лишь короткая передышка в её настоящей, бурной жизни.

— Паспорт? — спросила она таким тоном, будто мы с ней старые знакомые, которые не виделись лет сто и вот наконец встретились обсудить какую-то пустяковую, но важную для нас обоих деталь.

Я протянула заранее приготовленный документ, расписалась и получила тяжелый латунный ключ с облезлым брелоком в виде белого медведя. Костя поставил мой чемодан у стойки и посмотрел на меня с той осторожностью, с какой обычно смотрят на людей, готовых в любой момент снова ввязаться в неприятности.

— Звони, — коротко предложил он.

— Принято, — так же коротко ответила я и устало улыбнулась.

— Ладно. На связи. И... — он замялся. — Не ходи одна к Воронову.

— Почему?

Костя пожал плечами, но взгляд у него стал каким-то неприятно серьезным.

— Вдруг это опасно.

С этими словами он ушел, впустив в холл короткий порыв ледяного воздуха. Дверь захлопнулась, и снова стало тихо.

В холле пахло полиролью и кофе. Проходя мимо лифта, я услышала звонкий, извиняющийся голос девушки: «Простите, но лифт не работает. Вам на второй этаж, чуть дальше по коридору».

Вздохнув, я свернула к лестнице.

Ступени были застелены ковром цвета просроченного оптимизма — когда вроде бы и красный, но давно выцвел до неопределённого «ну, когда-нибудь заменим».

Мой номер двадцать два оказался на втором этаже, в конце длинного коридора, пахнущего хлоркой и старым линолеумом. Лампочка под потолком мигала с такой обреченностью, будто держалась из последних сил. Я открыла дверь, щелкнула выключателем и несколько секунд просто стояла на пороге.

Номер был маленький, но неожиданно чистый. Узкая кровать, стол, стул, шкаф с перекошенной дверцей, телевизор из эпохи динозавров. На подоконнике — пластиковый цветок, покрытый таким слоем пыли, словно его поставили сюда еще при Брежневе. За окном чернела полярная ночь — плотная, без единого намека на рассвет. Я поставила чемодан, сняла пуховик и села на кровать. Пружины жалобно застонали.

Усталость навалилась сразу, всей своей тяжестью. Но вместе с ней пришло и знакомое, мерзкое чувство: если я сейчас лягу, то не усну. Буду лежать, смотреть в потолок и прокручивать в голове одно и то же. Я достала телефон. Связь была паршивая, интернета не было. Открыв заметки, я начала выписывать всё, что у нас было.

Олег Воронов.

Станочный переулок, 25, кв. 6.

Дочь Олега, Снежана, пропала.

Полиция считает, что сбежала.

Отец не смирился.

Теперь пропал сам?

Я уже собиралась убрать телефон, когда он вдруг коротко завибрировал у меня в руке.

Номер был незнакомый.

На секунду я замерла, потом открыла сообщение.

«Уезжай».

У меня внутри всё неприятно похолодело.

Я перечитала сообщение дважды, словно от этого оно могло стать менее идиотским. Или менее пугающим. Потом быстро набрала ответ:

«Кто это?»

Три точки не появились. Вообще ничего не произошло. Сообщение ушло в пустоту.

Я встала, подошла к окну и чуть отодвинула занавеску. Двор гостиницы был пуст. Из темноты его выхватывал лишь жёлтый свет единственного фонаря, который, видимо, работал от генератора. В круге света виднелся сугроб, покосившаяся скамья и чьи-то старые следы, уже почти скрытые под свежим снегом. Ни людей, ни припаркованных машин — никого.

И всё же ощущение, что за мной наблюдают, возникло так отчётливо, что я резко отпустила ткань.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Просто прекрасно.

Можно было, конечно, сделать вид, что ничего не случилось: выпить кипятка из гостиничного стакана, лечь под колючее одеяло и убеждать себя, что анонимные сообщения — это чья-то тупая шутка.

Я снова взяла телефон и набрала Костю.

Он ответил не сразу.

— Только не говори, что ты уже собралась, — вместо приветствия сказал он.

— Мне пришло сообщение.

Пауза.

— Какое?

— «Уезжай».

На том конце стало тихо. Я даже проверила, не оборвалась ли связь.

— Кость?

— Я здесь, — отозвался он наконец. Голос у него изменился: исчезла усталость, появилась собранность. — Номер сохрани.

— Уже.

— Скоро буду.

Я сунула телефон в карман джинсов и несколько секунд стояла посреди комнаты, прислушиваясь к собственному дыханию.

В шкафу нашлась старая вешалка с обломанным крючком. Я повесила на неё пуховик.

Потом села обратно на кровать, положила руки на колени и закрыла глаза. Нужно было собраться. Не паниковать, не разгонять сердце до бешеного стука, выдумывая всякие ужастики. Просто дышать.

В голове крутилась мысль: если Воронов действительно исчез, то кто-то очень не хочет, чтобы я начала его искать. И этот «кто-то» уже знает, где я остановилась и, возможно, даже в каком номере. Значит, либо следили от самого аэропорта, либо…

О том, зачем я сюда приехала, знают только двое: Костик и Фредди Меркьюри. И больше никто. Хотя… возможно, тот, кто помог «исчезнуть» Олегу, тоже знал о моем приезде.

Я открыла глаза и посмотрела на дверь. Замок был старый, советский, с язычком толщиной в палец. Надёжный. Но против того, кто действительно захочет войти, — так себе преграда.

В коридоре послышались шаги. Кто-то шёл тяжело и не торопясь. Я перестала дышать, машинально отметив, как запульсировала артерия на шее. Источник звука миновал мою дверь и замер парой метров дальше. Щёлкнул замок соседней комнаты. После этого воцарилась тишина.

Я выдохнула.

Телефон снова завибрировал. На этот раз не сообщение — звонок. Тот же незнакомый номер.

Я не стала отвечать. Просто нажала на красную кнопку и сразу поставила телефон на беззвучный режим. Пусть думают, что я испугалась. Пусть расслабятся.

Через минуту пришло новое сообщение. Уже другое.

«Я слежу за тобой, Марина».

Я фыркнула. Серьезно? Банальнее не придумаешь. Кто-то очень старается казаться грозным, а значит, я его сильно нервирую. Ну что же, это даже забавно. Угрозы в адрес журналиста — такой же предсказуемый ход, как дождь в ноябре. Придется купить этому бедняге валерьянки, когда я его найду.

В памяти тут же всплыла одна история, случившаяся пару лет назад. В ней оказалась замешана весьма значительная фигура — директор крупной строительной компании. Тот тоже считал себя хищником, а меня — беззащитной овечкой. Правда, его хватило только на то, чтобы прислать мне на работу похоронный венок с ленточкой «Покойся с миром, правдоруб». Креативно, не спорю. Но когда я отправила ему в ответ букет лилий с запиской «Спасибо за заботу, но я предпочитаю их в живом виде», его пыл как-то поутих. Хорошо тогда поработала: подлеца приговорили к пятнадцати годам с конфискацией имущества. Нечего обманывать людей.

А ведь тот строительный магнат был не первым и, увы, не последним в моей коллекции «хищников», возомнивших себя волками, а на деле оказавшихся шакалами. Был еще один, прокурорский сынок, который пытался давить на меня через свои связи. Он любил повторять, что у него «длинные руки».

После того как его отец лишился поста из-за коррупционного скандала, а сам он по решению суда был приговорен к общественным работам, я сочла уместным отправить ему небольшой презент. Это были очень дорогие перчатки, к которым прилагалась записка: «Чтобы не повредить руки». Говорят, мой жест его крайне разгневал. Что ж, я всего лишь сторонница символичных знаков внимания.

С тех пор моя репутация бежит впереди меня, постукивая костяшками домино. Одни считают меня сумасшедшей, другие — исчадием ада в юбке, третьи — последней надеждой. Забавно наблюдать, как меняется выражение лиц у очередных «хозяев жизни», когда они понимают, с кем связались. Сначала на них маска превосходства, потом — недоумение, следом — плохо скрытый страх. А я просто пью свой кофе и улыбаюсь. Они ведь сами пишут сценарий своего падения, я лишь расставляю знаки препинания и в нужный момент ставлю жирную точку. Иногда — прямо на их карьере.

«Нарвешься когда-нибудь, кошка», — голос мужа до сих пор звучит у меня в голове. Предостережение, которое я игнорировала. А теперь его нет, уже полгода как я одна. Снова открылась рана. Боль от потери никогда не проходит, она становится частью жизни.

Я научилась готовить ужин на одного и засыпать в остывшей постели. Но я так и не привыкла к тишине. Она въедается в стены, заполняя пространство, которое раньше принадлежало ему. Порой мне чудятся его шаги в коридоре, тихое покашливание за книгой. Я оборачиваюсь — и пустота бьет наотмашь, как пощечина. Это лишь эхо прошлого.

Он был прав: я нарвалась. Нарвалась на жизнь без него, и это наказание страшнее всего, чего я могла бояться.

Глядя в зеркало, я вижу в своих глазах ту самую упрямую искорку, которая его одновременно злила и восхищала. Он предостерегал меня от моей же безрассудности, от привычки идти напролом. И вот оно, последствие. Он был моей тихой гаванью, а я рвалась в бурю. Что ж, буря меня получила. Теперь я учусь в ней выживать.

Иногда я зарываюсь лицом в его старый свитер, вдыхая едва уловимый запах парфюма. Это единственное, что осталось настоящим. Всё остальное — декорации к моей новой роли. Он всегда говорил, что моя тяга к риску до добра не доведёт. Но он не знал главного: самый страшный риск — это полюбить кого-то так сильно, что его уход равносилен концу света.

Я нарвалась, милый. Нарвалась на любовь, которая оказалась сильнее смерти и невыносимее одиночества.

Официальная версия — автокатастрофа, отказали тормоза. Но когда меня накрывает ледяная волна тоски, я понимаю: это ложь. Это не было случайностью. Я в этом уверена. В тот день он взял мою машину — его была в сервисе, и это была моя ошибка. Роковая.

Я всегда была педантична до мелочей, особенно в вопросах безопасности. Моя машина — не просто средство передвижения, а крепость на колесах, мой личный бронированный кокон. Каждое утро — ритуал проверки. Каждая поездка — выверенный до метра маршрут. Но в то утро я была слишком зла, слишком поглощена ссорой, чтобы следовать протоколу.

Он кричал, что я играю с огнем, что мои «игры» зашли слишком далеко и скоро обожгут нас обоих. Я смеялась ему в лицо, бросая колкости о его трусости. Он выхватил ключи с тумбочки и вылетел из дома, хлопнув дверью так, что со стены рухнула наша свадебная фотография. Стекло треснуло, разделив наши улыбки уродливой паутиной.

Только теперь я понимаю: это был не просто скандал. Это был его неосознанный выбор — увести меня от удара, принять его на себя. Он знал, на кого я нарвалась в этот раз. Знал, что эти люди не прощают, когда их загоняют в угол. И он выбрал меньшее из зол — пожертвовал собой, чтобы купить мне время.

Что ж, время куплено. Дорогой ценой. И теперь я не просто расставляю запятые в чужих сценариях — я пишу свой собственный. В финале этой пьесы будет не точка. Будет кроваво-красный восклицательный знак на могиле того, кто посмел отнять у меня единственное, что я любила. Они думали, что выбили с доски ненужную фигуру. Глупцы. Они просто выпустили на волю монстра.

Мой кофе теперь особенно горек, но он помогает сосредоточиться. Расплата уже в пути. И у нее нет тормозов. Злость закипала во мне, клокоча в крови.

Я встала, выключила верхний свет, оставив только тусклую настольную лампу. Потом подошла к двери, тихо повернула ключ два раза и прижалась ухом к холодному дереву.

В коридоре снова было тихо.

Вернулась к окну. Следы во дворе уже почти полностью занесло. Но теперь я заметила кое-что ещё: на краю светового пятна от фонаря, там, где начиналась настоящая темнота, стоял человек. Совершенно точно. Просто стоял. Без движения. Лица не разглядеть — только силуэт в длинном тёмном пуховике с накинутым на голову капюшоном.

Он не прятался. Наоборот. Будто хотел, чтобы я его увидела.

Я смотрела на него, он — на меня. Я этого не видела, но чувствовала. Расстояние было метров тридцать, не больше.

Потом он медленно поднял руку в перчатке и приложил палец к тому месту, где должен был быть рот. Жест был до тошноты знакомый.

«Тссс».

А потом произошло нечто необъяснимое. Фигура начала растворяться.

Сначала её контуры поплыли, словно рисунок на мокрой бумаге, на который капнули водой. Тёмный силуэт дрогнул и пошёл рябью, как отражение в потревоженной воде. Снежинки, до этого лениво кружившие в свете фонаря, вдруг ускорились и стали впиваться в него, словно рой голодных насекомых. Они не оседали на плечах и капюшоне, а проникали внутрь, и с каждой секундой фигура становилась всё прозрачнее, призрачнее.

Ладонь сама взметнулась ко рту, глуша рвущийся крик. Фигура у фонаря стала прозрачной — сквозь её тающий силуэт я уже видела заснеженные кусты и старую скамейку. Тьма под капюшоном сгустилась до абсолютной, бездонной черноты, жадно пожирающей свет. А затем эта тьма начала рассыпаться, распадаясь на мириады частиц.

Это не было похоже на дым или пар. Скорее, на стаю чёрных мотыльков, внезапно сорвавшихся с места и разлетевшихся в стороны.