Пепел и Рассвет

Эдрик остановился. Он смотрел на горы долго, и Лиса, не торопя, ждала рядом.

— Страшно? — спросила она наконец.

— Да.

— Хорошо. Если б ты сказал «нет», колокольчик бы зазвонил.

Он невольно коснулся её воротника, где под тканью угадывался крошечный бронзовый шарик, и усмехнулся.

— Лиса.

— Что?

— Нам надо договориться.

— О чём?

— Обо всём. — Он повернулся к ней. — Мы идём вместе. Ты меня учишь выживать, я тебя прикрываю, если дойдёт до драки, и вообще мы теперь команда. Но я не хочу, чтобы мы каждый раз ссорились из-за того, что для тебя правильно одно, а для меня другое. Предлагаю составить правила. Общие. Для двоих.

Лиса смотрела на него так, словно он предложил ей жениться на осле.

— Рыцарь.

— Да.

— Ты хочешь составить кодекс.

— Да.

— Для нас двоих.

— Да.

— С воровскими пунктами?

— Если они разумны.

— Святые угодники, — сказала Лиса. — Ладно. Только быстро, пока я не передумала.

Они сели на камень у обочины. Бруно, не дожидаясь приглашения, тоже подошёл ближе, и, судя по выражению морды, собирался участвовать.

— Пункт первый, — начал Эдрик. — Мы не лжём друг другу.

— Никогда?

— Никогда.

— Даже когда ложь добрая?

— Особенно тогда.

Лиса вздохнула.

— Хорошо. Но можно не договаривать.

— Можно… — Эдрик подумал, — если сказать, что не договариваешь.

— «У меня есть тайна, но я пока не скажу».

— Именно.

— Принято. Пункт второй: когда один из нас кричит «бежим», бежим. Без споров о чести.

Эдрик поморщился.

— Это жестоко.

— Это справедливо. Я иногда бываю права.

— Хорошо. Но тогда пункт третий: когда один из нас говорит «стоим», стоим. Без споров о здравом смысле.

— Это ты про себя?

— Про нас обоих.

Лиса фыркнула, но кивнула.

— Пункт четвёртый, — продолжила она. — Мы не воруем друг у друга.

— Это самый важный?

— Для тебя. Тебя уже обокрали трижды. Я просто защищаю твои интересы.

— Ты же сама…

— Это были уроки, рыцарь. Уроки не считаются.

Эдрик посмотрел на неё долгим, терпеливым взглядом.

— Не воровать, — повторил он. — Кроме еды. И только в шутку.

— Ты правда считаешь, что это лучше?

— Это честный компромисс.

— Хорошо. Пункт пятый. Не умирать без разрешения.

— У кого?

— У меня.

— А у меня тоже есть право разрешать?

Лиса задумалась.

— Взаимно, — сказала она. — Но с ограничением: ты разрешаешь мне умирать только в самом крайнем случае.

— А ты разрешаешь мне то же самое?

— Нет.

— Это нечестно.

— Зато правда.

Эдрик беззвучно рассмеялся.

— Пункт шестой, — сказал он. — Делимся последним куском. Всегда.

— Даже если это последний сухарь?

— Даже тогда.

— Это глупо. Один должен остаться сильным.

— Тогда пополам. Это справедливо.

— Хорошо, — сказала Лиса, не сразу. — Пополам. Пункт седьмой.

Она помолчала и посмотрела на мула.

— Мул тоже имеет право голоса.

Бруно издал звук, который можно было бы принять за довольное фырканье.

Эдрик замер. Лиса с каменным лицом смотрела куда-то вдаль.

— Ты… — начал он. — Ты сейчас сказала это не просто так?

— Я ничего не говорила.

— Лиса.

— Я говорила о принципах равноправия. Это в общем смысле.

— Ты слышишь, как он…

— Я ничего не слышу, — твёрдо повторила она. — Ничего. Нигде. Никогда. И тебе советую.

Эдрик открыл рот и закрыл. Бруно, стоявший между ними, медленно повернул голову к Лисе и посмотрел на неё с таким выражением, что даже камни на обочине, казалось, затаили дыхание.

— Хорошо, — сказал Эдрик. — Пункт седьмой принят.

— Отлично. Записывай.

— Куда?

— Не знаю. Запомни.

Они переглянулись и вдруг оба рассмеялись. Смеялись долго, до слёз, не потому, что было смешно, а потому, что внутри обоих что-то развязалось, и стало легко, как бывает после долгой дороги, когда наконец удаётся снять тяжёлый плащ.

— Кодекс на двоих, — сказал Эдрик, вытирая глаза. — Семь пунктов.

— Лучший в королевстве, — сказала Лиса. — Если кто-нибудь узнает, нас посадят за ересь.

* * *

Потом они двинулись дальше, и тропа повела вниз, туда, где за холмом лежала низина, затянутая белёсым туманом. Лиса шла впереди. Она больше не оглядывалась, как раньше. Шла спокойно и ровно, и Эдрик, глядя на её спину, думал, что за последние две недели он узнал о людях больше, чем за все девятнадцать лет.

До болота они добрались к вечеру. Лиса остановилась на краю обрыва. Внизу, насколько хватало глаз, расстилалась огромная равнина, затянутая серым туманом. Из тумана торчали кривые мёртвые деревья, и между ними плавали бледные зеленоватые огни, медленные и безмолвные, как души, которые никуда не торопятся.

— Ведьмины топи, — сказала Лиса. — Мы пойдём прямо через них. Другой дороги к озеру нет.

— Здесь действительно живут ведьмы?

— Говорят.

— А ты видела?

— Я видела только огни. — Она помолчала. — И слышала, что из-за этих огней не возвращаются многие, кто слишком хорошо думает о себе.

Эдрик посмотрел на мерцающие огни и на тусклое багровое небо над ними. Потом, не думая, положил руку на рукоять меча.

И только тогда заметил, на гребне дальнего холма, далеко позади, в тех местах, откуда они пришли, короткую вспышку: будто на мгновение поймал солнце кусочек стекла.

Он повернулся, но вспышка не повторилась. Холм был пуст.

— Что? — спросила Лиса.

— Ничего, — сказал он и, помедлив, добавил: — Ничего… Кажется.

На шее у Лисы, под воротом, звякнул колокольчик.

Они переглянулись.

— Это было про меня или про тебя? — шёпотом спросила она.

— Не знаю.

— Пункт первый, — напомнила она.

— Я не знаю, — повторил Эдрик. — Честное слово.

Колокольчик промолчал.

Лиса вздохнула, поправила на плече ремень сумки и шагнула вперёд, в сумерки, к туману и к огням.

— Идём, рыцарь, — сказала она. — Часть первая закончилась. Начинается интересная.

ЧАСТЬ II

Испытания

ГЛАВА 9

Ведьмины топи

Первое правило болота: не слушай, что оно тебе говорит. Второе: не иди на огни. Третье Лиса придумала на ходу, когда Эдрик по колено провалился в чёрную жижу и выдернул ногу с таким звуком, будто его покидала сама цивилизация: «Не ругайся вслух, оно запоминает».

— Кто запоминает?

— Болото.

— Оно что, живое?

— Я не знаю, — честно сказала Лиса. — Но ни разу не видела, чтобы оно умерло.

Туман был густой, молочный, пах прелью и чем-то сладковатым, вроде забродивших яблок. Деревья, торчавшие из топи, были мёртвыми, но так странно изогнутыми, что порой казалось: они только что повернулись и смотрят на тебя. Тропа, если её можно было так назвать, едва угадывалась в мокрой траве, и Лиса вела их, ступая от кочки к кочке и проверяя каждую шестом, который вырезала на опушке.

Бруно шёл последним, мрачно и ровно, и впервые за всё время путешествия не вызывал ни у кого раздражения: болотные кочки он словно чуял копытами.

Огни появились на втором часу пути.

Сначала один, потом два, потом десять. Они плыли над водой, мягкие, зеленоватые, и в них было что-то невыразимо притягательное. Как свет в окне, когда возвращаешься домой в сумерках.

Эдрик остановился.

— Лиса.

— Не смотри, — быстро сказала она. — Эдрик, не смотри на них.

— Это… — он говорил медленно, будто сквозь воду. — Это же мой дом.

— Нет.

— Там калитка. И сад. И отец… — Голос его дрогнул. — Он стоит у забора. Он махает мне.

Лиса схватила его за рукав.

— Эдрик, посмотри на меня!

Он не посмотрел. Он шагнул вперёд, к ближайшему огню, и сапог его уже хлюпнул в чёрной воде, когда на груди у Лисы вдруг отчаянно, надрывно зазвонил колокольчик. Дин-дин-дин-дин-дин, так быстро, что звуки слились в сплошной дребезжащий звон.

— Слышишь?! — закричала Лиса. — Это ложь! Всё, что ты видишь, это ложь!

Эдрик замер. Звон бил по ушам, как пощёчины. Огонь перед ним дрогнул, и в нём на секунду проступило что-то другое, не сад и не калитка, а бледное, расплывчатое лицо с пустыми глазницами.

Он отшатнулся. Лиса, не дожидаясь, влепила ему тяжёлую пощёчину.

— Ай!

— Извини, — сказала она и ударила ещё раз, с другой стороны. — Это для симметрии.

— Лиса, что…

— Ты чуть не утонул, дурак! — Она тряслась. — Ты видел своего отца?

— Да.

— А я видела боковую дверь во дворце. Открытую. И Морвена в ней. Он звал меня. — Она сглотнула. — Если бы не колокольчик, я бы тоже пошла.

Они стояли, тяжело дыша, пока огни гасли один за другим, будто разочарованные. Колокольчик на шее у Лисы затих.

— Спасибо, — выговорил Эдрик.

— Не за что. Но если ты ещё раз так сделаешь, я сама тебя утоплю. Это пункт пятый.

— «Не умирать без разрешения».

— Он самый.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей. Бруно, который всё это время стоял неподвижно с закрытыми глазами, как будто просто не желал участвовать в этом безобразии, открыл один глаз и невозмутимо произнёс, глядя в туман:

— Я говорил, не стоит слушать болото.

— Ты ничего не говорил, — быстро сказала Лиса.

— Нет, говорил.

— Ничего не говорил.

— Хорошо, — вздохнул Бруно. — Ничего не говорил.

* * *

Вторую ночь они провели на кочке размером с обеденный стол.

Лиса выбрала её сама: сухая, поросшая жёсткой травой, окружённая чёрной водой, в которой отражались одни только огни. Вокруг сомкнулся туман. Развести костёр было нечем, потому что весь хворост пах плесенью и гас, не разгоревшись, поэтому они сидели вплотную друг к другу под одним плащом и жевали сухари, а Бруно стоял рядом и старательно делал вид, что болота не существует.

— Не засыпай, — сказала Лиса.

— Я и не собирался.

— Ты зевнул.

— Я проверял, работает ли рот.

Она засмеялась, но как-то коротко, и умолкла. В тумане что-то шелестело. Не ветер: ветра здесь не было. Шелестело ровно, мерно, как будто кто-то далеко шептал, и чем дольше Эдрик вслушивался, тем яснее различал отдельные слова.

— Лиса.

— Не слушай.

— Оно зовёт меня по имени.

— Знаю. Меня тоже.

Он повернул голову. Лицо её в сером полумраке казалось очень бледным, а колокольчик на груди дрожал мелкой, частой дрожью, будто его трясли чьи-то невидимые пальцы. Он не звенел. Он только готовился.

— Что оно говорит тебе? — спросил Эдрик.

— «Эй, ты», — сказала Лиса. — Снова и снова. Тем самым голосом. Голосом поварихи, которая била меня поварёшкой. — Она усмехнулась, но губы дрожали. — Знаешь, что самое мерзкое? Мне хочется отозваться.

Эдрик не стал спрашивать, что слышит он сам. Лиса и так видела: ему казалось, что туман ложится на лицо и стирает из памяти что-то важное. Он закрыл глаза и попытался вспомнить отцовское лицо. Борода? Нет, бороды у отца не было. Шрам над бровью? Был ли шрам? Он вспомнил четыре строчки в церковной книге. Вспомнил запах сена и железа. А лица вспомнить не смог.

— Лиса, — сказал он, и голос его сорвался. — Я не помню, как он выглядел.

— Это болото.

— Я пытаюсь…

— Это болото, — повторила она жёстко и схватила его за руки. — Оно ворует. Не вещи: воспоминания. Смотри на меня. Эдрик, смотри на меня, а не на воду.

Он открыл глаза. Она сидела напротив, так близко, что он видел каждую ресницу.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда мы сделаем так. Мы будем говорить вслух всё, что нельзя забывать. Громко. По очереди. Начинай.

— Что начинать?

— Кодекс. Пункт первый.

Он понял. Это было глупо и невероятно, и он вдруг ухватился за эту глупость, как утопающий хватается за доску.

— Мы не лжём друг другу, — сказал он.

— Пункт второй: когда один говорит «бежим», бежим.

— Пункт третий: когда один говорит «стоим», стоим.

— Пункт четвёртый…

— Не воровать друг у друга. Кроме еды и только в шутку.

— Пункт пятый.

— Не умирать без разрешения.

Голоса в тумане сгустились. Они уже не шептали, а говорили, и каждое слово, брошенное из темноты, было похоже на мокрую ладонь, которая ложится на затылок. «Эй, ты. Эй, ты. Мальчик, у тебя нет лица отца. Девочка, у тебя нет имени».

— Пункт шестой! — почти закричала Лиса.

— Делимся последним куском! — крикнул Эдрик.

— Пункт седьмой…

Она запнулась, и в этой паузе колокольчик на её груди наконец взорвался звоном. Дин-дин-дин, так громко, что туман вздрогнул.

— Мул имеет право голоса, — медленно, раздельно произнёс Бруно за их спинами.

Они обернулись. Мул смотрел на них спокойно и очень серьёзно.

— Вы забыли самое главное, — сказал он. — Это единственный пункт, который я записал сам. Поэтому позвольте мне сказать вслух: вы не одни. Ни он, ни она, ни кто бы то ни было. Это не болото научило вас этому. Это вы научили друг друга.