Пепел и Рассвет

— И что?

— Я проходила там дважды. Источник есть. Но его нет ни на одной карте. Ни на королевской, ни на купеческой, ни на тех, что мы воруем у купцов. Про него знают только местные пастухи. А здесь он нарисован. И подписан. Почерком человека, который знает его лучше, чем я.

— Лорд-канцлер…

— …выдал эту карту тебе. Лично.

Лиса подняла глаза. Эдрик увидел в них то выражение, которое уже встречал в таверне Хмеля: короткое, острое, как укол иглой. Потом оно исчезло.

— Может, он просто хороший канцлер, — сказала она ровным голосом. — Нанимает хороших картографов. Мало ли.

— Лорд Морвен был добр ко мне, — сказал Эдрик. — Он поддержал мою просьбу перед советом, хотя мог и отказать.

— Конечно, — сказала Лиса. — Он всегда был добр.

Эти слова она произнесла так тихо, что Эдрик едва услышал. И тут же, не давая ему переспросить, свернула карту и отдала ему:

— Держи. Теперь я буду читать, а ты будешь смотреть. И через неделю ты научишься сам.

— Вы меня научите?

— Придётся. Иначе ты нас обоих заведёшь на север, который там, где «С».

* * *

Потом, когда костёр прогорел до углей, они сидели молча. Эдрик чистил меч, потому что не знал, куда девать руки. Лиса лежала на спине, закинув руку за голову, и смотрела на звёзды. Здесь, вдали от городских огней, их было так много, что небо казалось рассыпанной солью.

— Лиса.

— Мм?

— А правда, что вас зовут Сорокой, потому что вы крадёте блестящее?

— Нет. — Она не пошевелилась. — Это хмельские шутки. Сороку зовут так, потому что она громче всех в лесу и никогда не молчит, когда надо.

— Вы и вправду много говорите.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А мне всё равно приятно.

Он улыбнулся и вернулся к мечу. Некоторое время слышалось только шуршание тряпки о сталь и далёкое журчание ручья.

— Мой отец, — сказал Эдрик, не поднимая головы, — тоже был рыцарем. Небогатым. Из тех, что служат на дальних заставах. Он умер, когда мне было двенадцать. Не в бою. От лихорадки.

Лиса повернула голову.

— Я думал, что рыцари умирают в бою, — продолжал он. — Что это часть договора. А он просто заболел и умер в постели, и никто не играл в трубы. Вся его слава уместилась в четыре строчки в церковной книге. Потом мне передали этот меч, и я решил, что сделаю так, чтобы моё имя занимало больше.

Он замолчал, смутившись. Ему вдруг показалось, что он сказал слишком много.

— Это глупо, да? — спросил он.

— Нет, — сказала Лиса. — Это не глупо.

Она снова смотрела на звёзды. Потом тихо, едва слышно, начала напевать. Простая, мягкая мелодия, из тех, что поют детям на ночь: четыре ноты вверх, три вниз, снова вверх. Эдрик узнал её не сразу. Но когда узнал, у него по спине пробежал холодок.

— Лиса, — сказал он медленно.

— Что?

— Откуда вы знаете эту песню?

— Какую?

— Которую только что пели.

Лиса замерла. Рука её, лежавшая на животе, дёрнулась. Она села. Лицо её в отсвете углей было неподвижным, как маска.

— Я не пела.

— Пели. Это колыбельная Королевского дома. «Звёздная нить». Её поют только при дворе. Меня ей научила мать, а она служила там в молодости. Но её не знает никто, кроме придворных.

— Я слышала её у бродячих певцов.

— Её не поют бродячие певцы.

— Значит, поют.

— Лиса.

Она встала. Отряхнула штаны. Взяла плащ.

— Я пойду проверю мула.

— Лиса!

— Спи, рыцарь. — Голос у неё был чужой, ровный и очень усталый. — Завтра длинный день.

Она ушла к ручью. Эдрик остался у костра с недочищенным мечом в руках. Он не двинулся следом. Сам не зная почему, он понял, что сейчас лучше не идти.

У ручья, куда она ушла, Бруно жевал траву. Когда Лиса остановилась рядом и уткнулась лбом в его тёплый лохматый бок, мул не сказал ни слова.

Только перестал жевать.

ГЛАВА 6

Деревня, где звонит правда

Утром Лиса вела себя так, будто ночью ничего не случилось. Она встала раньше всех, собрала лагерь, накормила Бруно, отхлебнула из фляги и сказала «пошли» тем самым тоном, каким мог бы говорить человек, закрывающий дверь на засов.

Эдрик не спросил ни о чём. Он вообще всю дорогу вёл себя так тихо и аккуратно, как ведут себя люди, которые несут полную чашку по скользкому полу. Это было ему совершенно несвойственно, и Лиса, конечно, заметила. Через час она не выдержала.

— Хватит.

— Что хватит?

— Ты ходишь на цыпочках. Я не стеклянная. Спрашивай или молчи, но не делай вид, что я могу рассыпаться.

— Я не делаю вид.

— Делаешь. У тебя лицо сочувствующего кота.

Эдрик подумал над этим.

— Я не буду спрашивать, — сказал он. — Это ваше дело. Вы расскажете, если захотите.

Лиса посмотрела на него долгим взглядом, потом отвернулась и несколько минут шла молча. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Вот это уже лучше. Достань карту.

Этот день стал уроком. Лиса шла рядом и объясняла, а Эдрик, к своему удивлению, запоминал. Как по ручью определить, куда течёт земля. Как по мху понять, откуда дует холодный ветер. Как по тени посчитать часы и как по дыму отличить костёр пастуха от костра, который разожгли не затем, чтобы согреться. Он ошибался, она фыркала, он исправлялся. К вечеру он научился отличать запад от востока без помощи буквы «С», и Лиса торжественно объявила, что на этом образование рыцаря можно считать завершённым.

— Вы злая, — сказал Эдрик.

— Я справедливая. Это редко совпадает.

* * *

Ржавая долина оправдывала своё имя. Земля здесь была красно-бурая, будто её окунули в старую кровь. Ручьи текли цвета чая. Деревья стояли голые, и даже трава казалась тронутой ржавчиной. Над полями торчали пугала, и у каждого на шее висел маленький колокольчик, который позванивал на ветру.

— Лиса, — сказал Эдрик, — почему здесь везде колокольчики?

— Потому что люди здесь с придурью.

— Вы же говорили про странные обычаи.

— Про обычаи, — подтвердила она. — Их никто толком не знает, а те, кто знает, не рассказывают. В любом случае, ночевать здесь нельзя. Мы проскочим долину до темноты, переночуем на той стороне, у скал.

— До темноты четыре часа.

— Три с половиной. Поэтому идём быстро.

Они шли быстро. Они шли так быстро, как только могли идти люди с мулом, нагруженным до отказа. Но небо к полудню налилось свинцом, и когда в воздухе запахло озоном, Лиса выругалась так, что даже Бруно оглянулся.

— Ливень, — сказала она. — Огромный.

Он начался через минуту. Это был не дождь, а стена воды, и почти сразу тропа превратилась в реку. Эдрик, который никогда не видел грозы в горах, замер, оглушённый грохотом. Молния ударила в соседний холм, и в её свете он увидел впереди низкие крыши.

— Деревня!

— Нет.

— Лиса, мы утонем.

— Нет.

— Лиса, у Бруно ноги дрожат.

— У Бруно ноги никогда не дрожат, он просто мул, а не…

Она не договорила. Бруно остановился посреди тропы, развернулся к деревне, сел на задние ноги и устремил на Лису долгий, невыносимо выразительный взгляд.

Лиса посмотрела на мула. Потом на небо. Потом снова на мула.

— Ладно, — сказала она сквозь зубы. — Одну ночь. Только одну. И ничему не удивляйся.

* * *

Деревня называлась Звонница, и первое, что удивило Эдрика, было отсутствие собак. Второе, отсутствие света в окнах. Третье, что на площади, вокруг каменного колодца, их уже ждали.

Стояло человек тридцать. Старики, женщины, дети, все в одинаковых серых плащах, насквозь мокрых. На шее у каждого висел маленький бронзовый колокольчик. Они стояли неподвижно и молча смотрели на гостей, и от этого молчания у Эдрика по спине пробежали мурашки, не имевшие никакого отношения к дождю.

Вперёд вышла старуха. Маленькая, сухая, как веточка, с лицом, на котором каждая морщина, казалось, была прорезана ножом. В руках она держала посох с колоколом на конце.

— Путники, — сказала она. Голос у неё был низкий, почти мужской. — Добро пожаловать в Звонницу.

— Спасибо, — сказал Эдрик, отряхиваясь. — Мы благодарны за приют…

— Приюта вы ещё не получили.

Он запнулся. Лиса вздохнула.

— Кров в нашей деревне даётся за правду, — продолжала старуха. — Таков закон. Каждый путник говорит три слова истины. Каждый рассказывает одну правдивую историю. Если слова лживы, мы звоним. Если история лжива, мы звоним дважды. Если звонят трижды, вы уходите. Вы согласны?

— А если нет? — спросила Лиса.

— Тогда идите дальше. — Старуха указала посохом на потоки воды, хлещущие по площади. — Мы не держим.

Лиса посмотрела на Эдрика. Эдрик посмотрел на тёмное небо. Бруно, который стоял чуть в стороне, вдруг неторопливо шагнул вперёд и почтительно, едва заметно склонил голову перед старухой. Та так же едва заметно кивнула в ответ, как кивают друг другу старые знакомые, и в её глазах мелькнуло что-то странное: то ли уважение, то ли печаль.

— Согласны, — сказал Эдрик. — Мы согласны.

— Рыцарь, — прошипела Лиса.

— У нас нет выбора.

— У нас всегда есть выбор. Просто он обычно плохой.

Старуха стукнула посохом о камни. Колокол на конце коротко отозвался.

— Начнём с вас, юноша. Три слова. Любые, но правдивые.

Эдрик выпрямился. Он уже понимал, что здесь не место для красивых фраз, но привычка взяла верх.

— Я рыцарь, — начал он, — и я ничего не боюсь.

Дин-н-н.

Один из колокольчиков на шее у мальчика в первом ряду звякнул сам собой, звонко и ясно, будто его ткнули пальцем. Потом другой. Потом третий, и через мгновение вся площадь наполнилась тихим серебряным звоном.

Эдрик покраснел до корней волос.

— То есть, — поправился он, — я боюсь многого. Но я иду вперёд.

Звон смолк. Старуха удовлетворённо кивнула.

— Достаточно. Ваша история.

Он задумался. Он хотел рассказать о подвиге, о знаменитом предке или о том, как его посвящали, но чувствовал, что любое из этого прозвучит лживо. Поэтому он сказал то, что было правдой:

— Три дня подряд я стоял под дверью королевского совета. Я пришёл туда в первый день после посвящения. Меня гнали. Мне говорили, что я слишком молод, что я никому не нужен, что у меня нет ни опыта, ни связей, ни имени. Я стоял и думал, что если уйду, то всё, что я о себе знаю, окажется ложью. Что я никакой не рыцарь, а просто мальчик в красивом доспехе. Мне было так страшно, как, наверное, никогда в жизни. Но я остался. Потому что боялся не смерти, а того, что окажусь трусом. На третий день дверь открылась.

Он замолчал. Площадь молчала тоже. Ни один колокольчик не звякнул. Дождь стучал по камням, и в этом стуке было что-то похожее на аплодисменты.

— Правда, — сказала старуха. Она помолчала. — Хорошая правда. Редкая.

Эдрик почувствовал, как Лиса рядом с ним на мгновение перестала дышать. Он не посмел повернуть голову.

— Теперь вы, девушка.

Лиса шагнула вперёд. Плечи её были прямые, подбородок поднят, но Эдрик, который за последние дни научился различать её жесты, видел, как напряглись пальцы на рукоятке ножа.

— Три слова, — сказала старуха.

— Я Лиса Тернвуд.

Тишина.

— Я воровка.

Тишина.

— Я никогда не была во дворце.

Дин-н-н-н!

Звук ударил так громко, что Эдрик вздрогнул. Колокольчики звенели все сразу, с каждой шеи, и в этом звоне было что-то обвиняющее. Лиса вздрогнула, как от пощёчины. Она побелела.

— Это не… — начала она.

— Не оправдывайтесь, — тихо сказала старуха. Звон умолк. — Колокола не ошибаются. Вы были во дворце. Давно. И не как гостья.

Эдрик смотрел на Лису. Она стояла неподвижно, и по её лицу ничего нельзя было прочесть. Только губы чуть дрожали.

— Вам всё равно придётся рассказать историю, — продолжала старуха почти мягко. — Это закон Звонницы. Но вы можете выбрать, какую. Любую правдивую. Хотите — расскажите о лесе, о Хмеле, о вашей жизни воровки. Это тоже правда. Я не заставляю вас говорить о другом.

Лиса молчала. За её спиной шумел дождь. Тридцать человек в серых плащах смотрели на неё с тем сочувствующим безразличием, с каким смотрят на тех, кого видели уже тысячу раз.

Эдрик шагнул вперёд и тихо, чтобы слышала только она, сказал:

— Можно отказаться. Мы уйдём. Я выведу вас отсюда, и неважно, что скажет дождь.

Лиса повернула к нему голову. В её глазах он увидел то, чего не видел ещё ни разу: страх. Не тот, что бывает перед дракой. Другой. Тот, что приходит, когда в закрытую дверь, которую ты держала годами, вдруг стучат.

— Нет, — сказала она шёпотом. — Нет. Ты рассказал свою. Это справедливо.

Она глубоко вдохнула. Выдохнула. И повернулась к старухе, к деревне, к невидимым колоколам, которые уже ждали.

— Хорошо, — сказала Лиса. — Я расскажу.

ГЛАВА 7

Девочка из королевской прачечной

— Мне было восемь лет, когда я впервые увидела короля, — сказала Лиса.

Голос у неё был странный, чужой, будто она читала по книге, которую не открывала много лет. Дождь продолжал хлестать по площади, но никто не шевелился. Тридцать серых плащей стояли вокруг неё плотным кольцом, и ни один колокольчик не звякнул.

— Я родилась во дворце. Не в покоях, конечно. В подвале, в королевской прачечной. Мою мать звали Герда, она стирала бельё для придворных дам. Отца я не знала, и мне говорили, что это к лучшему. Мы жили в каморке за котлом, где всегда было влажно и пахло щёлоком. Я думала, что весь мир так пахнет.

Эдрик стоял рядом и не смел шевельнуться.

— Мама умерла, когда мне было семь. Кашель. Лекаря к ней не позвали, потому что прачек лекари не лечат. Я осталась одна. Меня взяла к себе старшая кухарка. Не из доброты, а потому что кому-то надо было чистить котлы. Так я стала кухонной девчонкой. Весь день на ногах, ночью на лавке у печи. Когда я чего-то не успевала, меня били поварёшкой. Это было нормально. Меня все били. Меня так звали: «эй, ты».

По толпе пробежал тихий вздох. Кто-то из женщин закрыл рот рукой.

— Но у меня была одна вещь, — продолжила Лиса. — Музыка. Не та, которую играют на пирах, а та, которую слышишь через стены. Нянька, служившая при детской, пела придворным детям колыбельную. «Звёздная нить». Я подслушивала у двери по вечерам и выучила её раньше, чем научилась читать. Это была единственная красивая вещь, какая у меня была. Мне казалось, если я её спою, всё станет не так плохо.

Эдрик вспомнил вчерашний костёр и ту же мелодию под звёздами. Ему стало стыдно, что он вчера так настойчиво допрашивал её, и в то же время он понимал: если бы не допросил, она бы так и не заговорила.

— Когда мне было десять, — сказала Лиса, и голос у неё вдруг потеплел, — в моей жизни появился человек. Молодой, лет двадцати. Он служил секретарём при королевском совете. Тихий. Худой. Он ходил по подвалам в поисках какой-то старой документации, и однажды застал меня в кладовой, где я при свече пыталась списать буквы со старой винной бочки. Я хотела научиться читать. Я знала, что за это могут высечь.

Она улыбнулась. Улыбка вышла кривой и очень печальной.

— Он не высек. Он постоял, посмотрел, потом сел рядом и сказал: «Ты неправильно держишь уголь. Вот так». И показал. С тех пор он приходил два раза в неделю. Приносил огрызки пергамента, уголь, иногда яблоко. Учил читать, потом писать, потом считать. Он никогда не говорил, зачем. Просто каждый раз, когда я спрашивала «почему вы это делаете?», отвечал: «Потому что никто не должен быть один в такой темноте».

Эдрик почувствовал, как внутри у него что-то сжалось. Он уже догадывался, как зовут этого человека, и боялся услышать подтверждение.

— Его звали Морвен, — сказала Лиса.

Она произнесла это спокойно, без дрожи. Но на площади, когда прозвучало имя, старуха Марена чуть заметно вскинула голову.

— Он научил меня всему, что у меня есть. Читать, считать, отличать правду от красивых слов. Он был единственным человеком в замке, который смотрел на меня как на человека. Я его обожала. Мне, наверное, казалось, что если он когда-нибудь станет кем-то важным, мир изменится. — Она замолчала. — Он стал. Через несколько лет. Но я к тому времени уже ничего про это не знала.

— Что случилось? — спросил Эдрик. Он не хотел спрашивать, но слова вырвались сами.

— Мне было четырнадцать. Одна фрейлина потеряла перстень. Дорогой, с изумрудом. Искали три дня. На четвёртый день нашли его в моём тюфяке. Я не брала его. Клянусь, я не брала. Но кто-то подбросил. Я до сих пор не знаю, кто. Может, сама фрейлина. Может, другая прислуга. Может, просто кому-то было нужно, чтобы виноватой оказалась я.

Звонницу заполнила тишина. Только дождь по-прежнему стучал, как будто и ему хотелось дослушать.

— Приговор был простой. Двадцать плетей и изгнание. Я не знаю, прочитал ли король бумагу. Скорее всего, нет. Просто подписал, потому что ему принесли подписать. Это ведь очень мелкий приговор для очень мелкой девчонки. Я стояла в зале, а он смотрел поверх моей головы. И я запомнила: он ни разу на меня не посмотрел. Даже когда произносили моё имя.

Эдрик почувствовал, как у него сводит скулы. Он представил умирающего Альдемара на широком ложе, его серую кожу и тяжёлый голос. «Подойди, юноша». И девочку в зале, которую король не удостоил взглядом.

— В ночь перед наказанием ко мне в камеру пришёл Морвен, — сказала Лиса. — Он ничего не объяснял. Просто положил мне на колени узел с хлебом и монетами, открыл боковую дверь, которую обычно запирают на два замка, и сказал: «Беги. Не оглядывайся. И никогда сюда не возвращайся». Я спросила, что с ним будет. Он улыбнулся и ответил: «Со мной всё будет в порядке».

Она провела рукой по лицу, быстро, будто стирала что-то, чего там не было.

— Я бежала до самого рассвета. Потом пряталась в лесу, где меня нашёл Хмель. Он тогда был ещё не такой старый. Накормил, приютил, научил драться, воровать, ничему не верить. Я стала Сорокой. А потом выросла.

Она замолчала. Больше она ничего не сказала. Колокольчики на шеях у деревенских не звенели. Дождь стихал. Где-то вдали прокатился последний раскат грома, будто небо вздохнуло.

* * *

Старуха Марена вышла вперёд. Посох её глухо стукнул о камни.

— Правда, — сказала она.

Потом, помедлив, добавила:

— Вся правда. До последнего слова.

Лиса стояла, опустив голову. Эдрик видел, как у неё дрожат плечи, и подумал, что она, наверное, ждёт насмешки, осуждения, чего угодно. Но вместо этого к ней подошла маленькая девочка лет шести, в таком же сером плаще, и взяла её за руку.

Лиса вздрогнула. Посмотрела на ребёнка. Потом на Марену.

— Мы не судим, — сказала старуха. — Мы только слушаем. Раз в год сюда приходит человек, которому нужно сказать вслух то, что он годами носил в себе. Обычно это бывает под дождём. — Она слабо улыбнулась. — Сегодня мы подумали, что вы тоже из таких.

— Вы знали, что я…

— Мы знаем только одно: колокольчики не врут. Всё остальное нам неинтересно.

Она стукнула посохом.

— Крыша над головой. Ужин. Сухая одежда. Таков закон Звонницы для тех, кто сказал правду. Пойдёмте.

Проходя мимо, Эдрик услышал, как старуха тихо добавила, обращаясь скорее к самой себе:

— Серые плащи мы носим не от бедности. Мы знаем, что такое болезнь, о которой молчат короли.

Он обернулся, но она уже шла к дому, постукивая посохом, и спрашивать было не о чем: слова растворились в сырой темноте так же быстро, как появились.

* * *

Их поселили в маленьком доме на краю площади. Очаг уже горел. На столе дымилась похлёбка, пахнущая чем-то травяным. На единственной кровати лежали два одеяла и несколько тёплых шкур. Бруно, которому тоже выделили угол, степенно жевал сено и делал вид, что ничего не слышал.

Лиса поела молча. Отложила ложку. Села к огню, обхватив колени, и несколько минут смотрела на пламя. Эдрик не знал, что сказать. Он перебирал в голове все слова, которым его учили: утешения, сочувствия, поддержки. Они казались ему либо слишком красивыми, либо слишком пустыми.

— Вы не должны были рассказывать, — сказал он наконец.

— Должна, — хрипло ответила она. — Ты рассказал свою. Я была в долгу.

— Нет.

— Да.

— Лиса, — Эдрик сел напротив и посмотрел ей прямо в глаза. — Я не собираюсь вас жалеть. Это было бы оскорблением. Но я хочу сказать одно. То, что с вами случилось, неправильно. Что вас били. Что вас обвинили. Что король… — он запнулся. — Это неправильно. И пока я жив, я…

— Не надо обещаний, — быстро сказала она.

— Я не обещаю. Я просто говорю, что я это знаю.

Лиса какое-то время молча смотрела на него. Потом коротко, неуверенно кивнула.

— Хорошо.

— И я никому не расскажу.

— Я знаю, — сказала она. Потом, помолчав, добавила тише: — Поэтому и рассказала при тебе.

Он не сразу понял, что она имеет в виду. А когда понял, то почувствовал, как к лицу прилила кровь.

И тут он заметил то, на что раньше не обращал внимания: в доме висел маленький колокольчик, прицепленный к балке прямо над кроватью.

— Лиса, — прошептал он. — Вон там…

— Вижу.

— Он тоже?

— Наверное, — сказала она и фыркнула. — Эй, рыцарь. Дай-ка проверим.

— Что?

— Скажи вслух: «Мне совсем не неловко делить комнату с девушкой».

— Мне совсем не неловко делить комнату, — начал Эдрик с достоинством.

Дин-н-н!

Колокольчик звякнул так звонко, что Бруно перестал жевать.

Лиса, не выдержав, расхохоталась. Это был не тот ядовитый, насмешливый смех, а тёплый, настоящий, которым смеются, когда с сердца только что свалился огромный камень. Эдрик, поколебавшись, тоже засмеялся.

— Я лягу на полу, — сказал он, отсмеявшись.

— Вот ещё. Пол холодный.

— Мне нисколько не холодно.

Дин-н-н!

Они хохотали ещё долго, и колокольчик над кроватью звякал, как только Эдрик пытался что-нибудь соврать. Потом Лиса, всё ещё улыбаясь, легла на кровать и накрылась шкурой с головой, а Эдрик, оставшись у очага, достал из сумки меч и тряпку, но так и не стал его чистить.

— Лиса?

— Мм?

— Ты… — он вдруг запнулся, потому что слово сорвалось с языка само, и он сам удивился, — ты ведь не обидишься, если я скажу «ты»?

Под шкурой на мгновение стало тихо. Потом оттуда донёсся приглушённый голос:

— Давно пора, рыцарь. Спи.

Он улыбнулся. Звон не раздался.

У очага, на соломе, Бруно открыл один глаз, посмотрел на потолок, где мерцал отсвет огня, и очень тихо, так, чтобы никто, кроме него самого, не услышал, пробормотал:

— Одиннадцать месяцев. Нет, десять.

ГЛАВА 8

Кодекс на двоих

Утро в Звоннице наступило тихо, как у людей, которые давно забыли, что утро бывает шумным. Дождь ушёл, оставив после себя чисто вымытое небо и воздух, пахнущий мокрым камнем. Колокольчики на пугалах звенели едва слышно, и Эдрику почему-то казалось, что они прощаются.

Хозяева провожали их до околицы. Хлеба дали на три дня, сушёных яблок на неделю и тёплых носков на всю зиму, причём носки были связаны так добротно, что Эдрик не удержался и спросил, кто их делал.

— Все, — сказала Марена. — Мы вяжем по вечерам, чтобы не думать.

Она стояла у последнего дома, опираясь на посох. Рядом с ней всё та же маленькая девочка в сером плаще держала в руках что-то завёрнутое в платок.

— Это вам, — сказала Марена, обращаясь к Лисе. — Нет, не бойтесь, это не плата. Подарок.

Девочка протянула свёрток. Лиса развернула платок. Внутри лежал маленький бронзовый колокольчик, не больше грецкого ореха, на тонком кожаном шнурке.

— Он звенит, когда рядом ложь, — объяснила Марена. — Не всякая, а только та, что может причинить вред. Ему всё равно, кто лжёт: чужой или близкий. Берегите его и не доверяйте ему слепо. Он только звонит. Решать всё равно вам.

Лиса взвесила колокольчик на ладони. Потом повесила его на шею, спрятав под воротник.

— Почему вы это делаете? — спросила она. — Мы для вас никто.

— Вы рассказали правду, — сказала старуха. — Такие люди нечасто здесь проходят. — Она помолчала, и взгляд её переместился на Эдрика. — Юноша.

— Да?

— Береги мула.

Эдрик оглянулся на Бруно, который стоял в стороне и делал вид, что изучает облака.

— Он кажется обычным…

— Он старше, чем кажется. И знает больше, чем говорит. — Марена слегка улыбнулась. — Слушай его, когда он решит заговорить.

Она повернулась и пошла прочь, ни разу не оглянувшись. Девочка побежала за ней, и серые плащи, один побольше, другой поменьше, медленно растворились между домами.

— Вот ведь, — сказала Лиса. — Опять «не оглядывайся». Все мне это твердят.

— Лиса?

— Идём, рыцарь. Хватит с нас прощаний.

* * *

Долина кончалась к полудню. Красная земля понемногу уступала место серой, ржавая трава редела, и дорога поднималась на пологий холм, откуда открывался вид на то, ради чего они шли. Пепельные горы стояли на горизонте огромной тёмной стеной, зубчатой, как челюсть. Вершины их терялись в облаках, а склоны, казалось, дымились: то ли туман, то ли действительно пепел, который никогда не оседал.