Пепел и Рассвет

Уильям Самерс

Пепел и Рассвет

— ◆ —

ПЕПЕЛ

и

РАССВЕТ

ЭПИЧЕСКОЕ ФЭНТЕЗИ

ЧАСТЬ I

Дорога

ГЛАВА 1

Рыцарь, которого некем заменить

Колокола Авенмора звонили за здравие короля уже двадцать три дня. Горожане перестали вздрагивать на третий день, на седьмой перестали креститься, а к двадцатому научились разговаривать сквозь звон, не повышая голоса. Только Эдрик Вейл слушал каждый удар так, словно тот был обращён лично к нему.

Он стоял посреди внутреннего двора замка, в доспехах, которые ему уже были немного велики, и в десятый раз проверял, ровно ли висит меч. Меч подарил отец. Он был хорош, тяжёл и ни разу не обагрён кровью. Впрочем, как и сам Эдрик.

— Если ты будешь так долго на него смотреть, он не вытащится сам, — заметил старый конюх, проходя мимо с вёдрами.

— Я проверяю, хорошо ли он сидит в ножнах.

— Двадцать минут?

— Рыцарь должен быть готов в любой миг, — с достоинством ответил Эдрик.

Конюх хмыкнул и пошёл дальше. Эдрик покраснел до ушей, но руку с эфеса не убрал. Ему было девятнадцать. Три дня назад он стоял на коленях в тронном зале, и умирающий король, не поднимая головы с подушек, коснулся его плеча мечом и прошептал слова посвящения. С тех пор Эдрик ждал, когда начнётся то, ради чего он их произнёс.

Ждать пришлось недолго.

* * *

Тронный зал изменился. Прежде здесь горели сотни свечей, а теперь их было всего двенадцать, и они почти не разгоняли сумрак. Трон перенесли в сторону, а у стены поставили широкое ложе под балдахином. На нём лежал король Альдемар.

Эдрик видел его в день посвящения и тогда решил, что это худшее, что можно увидеть. Он ошибался. Кожа короля стала цвета остывшей золы, по рукам, словно трещины по глине, расползлись тёмные прожилки, а глаза, прежде ясные и жёсткие, запали глубоко и смотрели так, будто уже видели что-то за пределами зала.

— Подойди, юноша, — сказал король. Голос у него был тихий, как шелест сухих листьев.

Эдрик подошёл и опустился на одно колено, при этом звякнув поножами так, что эхо обежало весь зал. Кто-то из придворных кашлянул. Эдрик мысленно умер от стыда, воскрес и поднял голову.

У ложа стояли четверо: седой маршал с лицом, похожим на печёное яблоко, придворный лекарь, который не мог смотреть никому в глаза, жрец в белом и лорд-канцлер Морвен.

Морвен был худ, невысок и одет просто, почти строго, в серо-синее без единого украшения, кроме тонкой серебряной цепи на шее. В нём не было ничего грозного. Тёмные глаза смотрели с усталой внимательностью человека, который давно не высыпается, но всё замечает. Он слегка кивнул Эдрику, и в этом кивке было больше тепла, чем во всём остальном зале.

— Лорд-канцлер сказал мне, что ты три дня подряд стоял под дверью совета, — проговорил король.

— Да, ваше величество.

— Зачем?

— Просить, чтобы меня послали, государь.

— Куда?

— Куда угодно, — выпалил Эдрик, а потом, спохватившись, добавил: — Но лучше в Пепельные горы.

Маршал издал звук, похожий на сдавленный смех, и тут же сделал вид, что закашлялся.

Король медленно прикрыл глаза.

— Знаешь ли ты, что там?

— Слеза Рассвета, государь. Единственное лекарство от серой хвори. Её охраняет дракон.

— Знаешь ли ты, сколько человек я туда уже посылал?

Эдрик замялся.

— Семерых, — ответил за него маршал. Он больше не усмехался. — За этот год. Лучших, какие у нас были. Седьмой, Горан Белая Рука, был моим учеником. Он не вернулся, как и остальные шестеро.

Зал замолчал. Свечи потрескивали. Где-то далеко, за стенами, бил колокол.

— Я не Горан Белая Рука, — сказал Эдрик. — Я ничего ещё не сделал и не умею того, что умел он. Но я не умею и сомневаться. Мне говорили об этом сотню раз, и всегда как о недостатке. А сейчас, мне кажется, это единственное, чего вам не хватает.

Король долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на канцлера.

— Морвен?

Канцлер помедлил, словно взвешивая слова на невидимых весах.

— Рыцарей, которые знают, как это делается, мы уже потеряли, государь, — сказал он наконец. — Быть может, пришло время попробовать того, кто не знает.

Маршал открыл рот, но король едва заметно поднял ладонь.

— Хорошо, — сказал Альдемар. — Ты пойдёшь, Эдрик Вейл. Но не один. Дорога в горы лежит через Тёмный лес, а оттуда не выбираются без того, кто знает тропы. Морвен?

— Проводница уже найдена, ваше величество, — ответил канцлер. И на его лице мелькнуло что-то странное, то ли сожаление, то ли тень улыбки. — Правда, она ещё об этом не знает.

* * *

Лису Тернвуд поймали на пятом ярусе Серой башни, и это было обидно по двум причинам.

Во-первых, она почти ушла. Три дня назад она влезла во дворец через трубу кухонной печи, дважды чудом избежала стражи и сняла с шеи капитана королевской гвардии кошель, набитый серебром, так легко, словно тот сам попросился в руки. А попалась она на ерунде. Кошель оказался с колокольчиком. Колокольчик, шепнул ей внутренний голос, пока её брали под руки двое здоровенных стражников, мог бы быть и заметным.

Во-вторых, ей показалось, что капитан был ужасно рад. Она не понимала, почему, пока её не привели в маленькую комнату с узким окном, где за столом сидел сам лорд-канцлер.

Она узнала его сразу. Но виду не подала. Она давно научилась ничего не показывать лицом.

— Лиса Тернвуд, по прозвищу Сорока, — сказал он, листая бумаги. — Двадцать два года. Разбойничья шайка Тёмного леса. Одиннадцать краж на землях короны, из них четыре в столице. За последнюю полагается виселица.

— Я тронута, что вы так внимательно следили за моей карьерой, — сказала Лиса и села на единственный стул, прежде чем её об этом попросили.

Морвен поднял глаза. В них не было злости.

— Ты знаешь Тёмный лес лучше кого-либо в королевстве, — сказал он. — И Пепельные горы за ним. Это сведения, за которые король может быть очень щедр.

— Если вы предлагаете мне вести кого-то в горы, то ответ «нет».

— Я предлагаю тебе жизнь, — мягко сказал он. — И помилование. Полное, скреплённое королевской печатью. Ты вернёшься, и в Авенморе не останется ни одной бумаги, где было бы твоё имя.

Лиса молчала. За окном ударил колокол.

— Кого вести? — спросила она наконец.

— Юного рыцаря, — ответил Морвен. — Он очень серьёзен.

— Насколько серьёзен?

— Скоро узнаешь.

* * *

Утро было серым и сырым, и туман, поднявшийся от реки, лежал на дворе, как мокрая тряпка. У ворот в седле смирной гнедой кобылы сидел Эдрик, а рядом, привязанный к столбу, стоял огромный лохматый мул с видом существа, которое видало и не такое.

— Это Бруно, — представил его конюх. — Он повезёт вьюки. Никогда не болел, ни разу не лягнул, и вообще он… особенный.

— В каком смысле? — спросил Эдрик.

— В хорошем, — невинно ответил конюх и быстро ушёл.

Эдрик поглядел на мула. Мул поглядел на Эдрика. Эдрик почувствовал, что его оценили и остались не слишком довольны.

Во двор вышла девушка. Невысокая, жилистая, в потёртой кожаной куртке, с короткими тёмными волосами, торчащими в разные стороны, и с лицом, на котором читалась привычка ко всему относиться с недоверием. За ней шёл стражник, снимая с её запястий верёвку. Девушка потёрла кисти, огляделась, нашла взглядом Эдрика, окинула его снизу доверху и невесело усмехнулась.

— Значит, это ты. Рыцарь.

Эдрик спешился. Это было ошибкой, потому что доспехи при этом громко лязгнули, а на лице девушки появилось выражение человека, получившего подтверждение своим худшим опасениям.

— Эдрик Вейл, — представился он, склонив голову. — Рыцарь короны. Мне поручено…

— Лиса, — перебила она. — Твоя проводница. Не потому что хочу, а потому что мне пообещали не вешать. Расскажи, пожалуйста, что ты планируешь.

— Мы поедем по Королевскому тракту до Ласточкиного брода, — с готовностью ответил Эдрик, — потом через Тёмный лес по главной дороге, а далее…

— Остановись.

— Что?

— Королевский тракт, — повторила Лиса. — Главная дорога. Ты хочешь поехать по самой широкой, самой известной и самой хорошо охраняемой, как мне кажется, стражей… ладно, нет. Самой хорошо известной нашим людям дороге. И въехать в мой лес, где любой дозорный увидит издали, что едет рыцарь на дорогом коне, в начищенной броне, которая сверкает как масляная лампа.

— Рыцарь не прячется, — сказал Эдрик.

— А рыцарь умеет умирать?

— Если потребуется.

— Вот видишь, — сказала Лиса. — А я как раз нет.

— Кодекс чести велит рыцарю идти по прямой дороге и не…

— А воровские правила велят дожить до завтрашнего утра, — оборвала она. — И, представь, они обычно работают лучше.

Они стояли друг напротив друга, и туман стекал по стенам. Конюх, делая вид, что чистит соседнее стойло, откровенно слушал. Стражник у ворот отвернулся и подозрительно сильно закашлялся.

— Хорошо, — сказал Эдрик, с огромным усилием сохраняя достоинство. — Мы обсудим маршрут в пути.

— Мы его уже обсудили.

— Мы начали обсуждать.

— Я закончила, — сказала Лиса.

Она взяла поводья мула, развернулась и пошла к воротам. Эдрик, помедлив, последовал за ней, ведя кобылу в поводу, потому что садиться верхом с таким видом было просто невозможно.

* * *

Первый час прошёл в молчании. Они миновали предместья, спустились по раскисшему склону и вышли на развилку. Одна тропа, широкая и торная, уходила вправо, к Королевскому тракту. Другая, почти незаметная, ныряла влево, в густые заросли ольхи.

— Левая, — сказала Лиса.

— Правая надёжнее.

— Для кого?

— Для… — Эдрик замолчал. Потом нахмурился и схватился за пояс. — Мой кошель!

Лиса, не оборачиваясь, подбросила на ладони тугой кожаный мешочек.

— Этот?

— Это воровство!

— Это урок, — поправила она и бросила кошель ему. — Если бы я захотела, ты бы ещё и сапоги потерял. Ты ходишь по миру, как по церкви, рыцарь. А мир — это рынок. Здесь всё плохо лежит.

— Я не позволю…

— Ты уже позволил. Три раза. За час. Я считала.

— Три?

Лиса молча достала из рукава складной нож, ту самую серебряную пряжку от его перевязи и, после некоторой паузы, носовой платок с вышитым гербом Вейлов. Эдрик побагровел.

— Отдай!

— На, — сказала она. — Видишь? Я даже не пыталась его оставить. Мне просто нравится показывать, насколько ты безнадёжен.

— Вы, — сказал Эдрик, впервые обращаясь к ней на «вы» и от этого особенно сердито, — самое невыносимое существо, которое мне когда-либо…

— Ты знаком с очень узким кругом людей, — перебила Лиса.

Эдрик открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Было ясно, что он нашёл бы достойный ответ, но, к несчастью, нашёл его слишком поздно.

И тут сзади раздался низкий, скучающий голос:

— Левая тропа короче. Но она прямо над болотом. Если хотите утонуть, идите. А если хотите добраться до леса к вечеру, идите по правой, пока не стемнеет, а потом свернёте.

Оба обернулись.

Мул Бруно меланхолично жевал былинку и смотрел куда-то поверх их голов.

Повисла тишина. Эдрик посмотрел на Лису. Лиса посмотрела на Эдрика.

— Ты тоже это слышал? — прошептал он.

— Нет, — быстро ответила Лиса. — Я ничего не слышала. Мне показалось.

— Но он…

— Я ничего не слышала, — твёрдо повторила она, и по её лицу было видно, что она отчаянно хочет, чтобы это было правдой.

Мул вздохнул, будто в мире стало ещё на одного глупца больше, и неторопливо двинулся по правой тропе.

Они переглянулись ещё раз. Потом, не сговариваясь, пошли следом.

Где-то далеко за их спинами умолкли колокола Авенмора. Впереди лежал Тёмный лес, а за ним, невидимые в тумане, поднимались Пепельные горы.

ГЛАВА 2

Тёмный лес

Тёмный лес получил своё имя не зря. Уже через час после Ласточкина брода солнце превратилось в слабое пятно где-то наверху, а к полудню исчезло совсем, будто лес решил, что ему оно ни к чему.

Эдрик ехал на Бруно, потому что его конь, гнедой красавец по кличке Доблесть, остался в королевской конюшне. В последний момент выяснилось, что лошадей в горы не берут: на перевалах они ломают ноги. Эдрик принял это известие стойко и только дважды сказал, что Доблесть будет скучать.

— Он тебя и не помнит, — заметила Лиса, идя впереди.

— Откуда вы знаете?

— Я видела вашего Доблесть. Он ел яблоко и смотрел на стену. Больше ничего в голове у него не было.

— Он благородное животное.

— Он конь, — сказала Лиса. — А это, — она кивнула на Бруно, — вообще неизвестно что.

Бруно шёл ровно, глядя перед собой, и ничем не показал, что слышал. С того разговора у развилки он не произнёс ни слова. Эдрик несколько раз пытался завести беседу, спрашивая то о погоде, то о кормёжке, и каждый раз мул отвечал одним и тем же взглядом, в котором читалось: вы оба прекрасно всё поняли. Лиса делала вид, что вообще ничего не замечает. Эдрик делал вид, что делает вид.

К вечеру они свернули налево, как она и обещала. Болото, о котором предупреждал голос у ворот, они обошли по узкой гряде, где под ногами хлюпало и чавкало, а Эдрик дважды выругался шёпотом, забыв, что рыцарям это не положено. Лиса оба раза промолчала, но уголок её рта заметно дёрнулся.

Стемнело быстро. Эдрик уже начал прикидывать, где разбить лагерь, и даже подобрал несколько подходящих по рыцарским правилам мест, как вдруг Лиса остановилась.

— Тихо.

— Я ничего не…

— Тихо, — повторила она, и в её голосе не было ни насмешки, ни обычной колкости. Только осторожность.

Лес молчал. Это было странное молчание, не пустое, а ожидающее, как у комнаты, где только что оборвался разговор.

— Лиса, — сказал Эдрик очень тихо, — нас окружили?

— Да.

— Много?

— Одиннадцать. Двенадцать, если считать Мышонка, который думает, что я его не вижу. Он на третьей ёлке справа.

С третьей ёлки справа донёсся тихий, огорчённый вздох.

— Ладно, — сказала Лиса громко. — Выходите, пока я не обиделась.

* * *

Из темноты вышли они все сразу, как будто только и ждали разрешения. Двенадцать человек, у каждого арбалет, лук или дубина. Впереди шёл здоровенный детина с бородой такой густоты, что в ней, казалось, могла бы поселиться семья белок. За ним следовал сухой, жилистый старик с одним глазом и повязкой на втором, а позади всех топтался тощий мальчишка лет двенадцати, который старался выглядеть грозно и от этого выглядел ещё младше.

— Сорока, — произнёс старик. Голос у него был хриплый, спокойный, и от этого спокойствия становилось не по себе. — Мы тебя уже схоронили.

— Рано, Хмель.

— Тебя взяли у Серой башни. Нам сказали, повесят через неделю.

— Через неделю у меня и было назначено. Но я нашла дела поважнее.

Хмель не улыбнулся. Он медленно перевёл единственный глаз на Эдрика, потом на его латы, на герб на плаще, на меч у пояса, на мула, который терпеливо ждал, когда всё это закончится, и снова на Лису.

— Это что?

— Это рыцарь, — сказала Лиса.

— Я вижу, что рыцарь. Я спрашиваю, что он делает в моём лесу.

— Он со мной.

— Ты привела рыцаря. В лес. К нам.

— Он не по нашу душу, — быстро вставила Лиса. — Король послал его в Пепельные горы, а меня заставили вести.

— Заставили, — повторил Хмель. — Тебя. Ты ведь у нас та самая, которая однажды выпуталась из рыбацкой сети, ведя при этом торг с шерифом.

— Это было давно.

— Это было в прошлом месяце.

Бородатый детина хмыкнул. Кто-то сзади нервно хихикнул. Мышонок, судя по звуку, уронил что-то на землю.

Эдрик решил, что молчать дальше уже неприлично. Он выпрямился, насколько позволяла кираса, откашлялся и сказал:

— Добрые люди! Я Эдрик Вейл, рыцарь короны. Я не желаю вам зла и не имею к вам никаких претензий. Я лишь прошу пропустить нас…

— Какой же он молодой, — тихо сказал кто-то в толпе.

— …пропустить нас, поскольку мы исполняем поручение самого короля, от которого зависит судьба…

— И блестит как! — добавил другой голос с искренним восхищением.

— …всего королевства, и я готов, — Эдрик почувствовал, что его не слушают, но упрямо договорил, — готов дать слово чести, что никто из вас не будет преследоваться за то, что мы здесь встретились.

Воцарилась тишина.

— Слово чести, — задумчиво повторил Хмель. — Хорошая штука. Я как-то взял одно у барона Грейвуда. Потом нашёл его в канаве, а слово так и не нашёл.

— Тот барон не был рыцарем, — сказал Эдрик.

— Конечно. Рыцарем он бы тоже не стал, будь у него хоть вдвое больше слов.

* * *

Переговоры шли долго. Лиса говорила много, быстро и с такой убедительной искренностью, что Эдрик начал подозревать, что половина сказанного ею — чистая выдумка. Хмель слушал молча. Бородач, которого звали Борода (никто не потрудился придумать ничего лучше), слушал, шмыгая носом. Мышонок слушал, затаив дыхание, и нечаянно наступил на сухую ветку, чем выдал себя во второй раз.

Наконец Хмель поднял руку, и все замолчали.

— Я скажу так. Королевских людей мы не любим. Тебя, Сорока, мы любим, хотя не знаю почему. А мальчишку… — он задумался. — Мальчишка либо дурак, либо герой. Обычно это одно и то же, но проверять не хочется.

— Хмель…

— Вы пройдёте. Но с платой.

— Какой? — осторожно спросила Лиса.

Хмель посмотрел на Эдрика. Потом медленно, с видом человека, который наконец дошёл до сути дела, поднял палец.

— Доспех.

— Что? — не понял Эдрик.

— Доспех. Вот этот. Его видно за три мили. Он звенит, как ведро. И ты в нём идёшь в Пепельные горы, где за каждым камнем сидит кто-то, кому ты не нравишься. Оставь его нам. Мы его продадим, а тебе дадим куртку.

— Это доспех моего отца! — возмутился Эдрик.

— Твой отец, — мягко сказал Хмель, — хотел, чтобы ты вернулся, или чтобы ты блестел?

Эдрик открыл рот и закрыл.

Лиса, стоявшая рядом, сделала удивительно невинное лицо.

— Хмель, — сказала она, — ты гений.

— Я знаю.

— Это возмутительно, — прошептал Эдрик.

— Это полезно, — прошептала Лиса. — Я полдня пыталась тебе это объяснить.

Он молчал, пока Борода и ещё двое помогали ему снимать нагрудник, наплечники, наручи. Каждая пряжка вызывала у Эдрика тихий стон. Борода обращался с доспехом осторожно, почти нежно, как с больным ребёнком, и это почему-то было ещё унизительнее. Наконец Эдрик остался в простой кожаной куртке, которая пахла старым сеном и немного козлом.

— Сидит неплохо, — одобрил Хмель.

— Она на мне висит.

— Подрастёшь.

Меч ему, впрочем, оставили. Когда Борода потянулся было к ножнам, Эдрик положил руку на эфес. Он не сказал ни слова и не шевельнулся, но что-то в его лице заставило Бороду остановиться и посмотреть на Хмеля. Хмель покачал головой.

— Меч оставь. Доспех — это железо. А меч — это человек, когда он вот так держится за рукоять.

Эдрик не понял, был ли это комплимент. Лиса, судя по её лицу, тоже не поняла, но почему-то глядела на него иначе, чем утром.

* * *

Ночевать их оставили в лагере. Это был не лагерь даже, а деревня, спрятанная между вековыми соснами: шалаши, натянутые на ветви, дымок над костром, запах каши с салом. Эдрик ел молча, сидя на бревне. Каша была лучше всего, что он ел при дворе, и это тоже его почему-то обидело.

Мышонок подсел к нему через несколько минут, неловко, боком, как кошка, которая делает вид, что просто проходила мимо.

— А это правда? — шёпотом спросил он.

— Что?

— Что вы убьёте дракона.

— Я постараюсь, — сказал Эдрик.

— Но вы ведь знаете, как?

Эдрик посмотрел в огонь. Он мог бы соврать. Рыцарю в таких случаях полагалось говорить что-нибудь уверенное и благородное. Но мальчик смотрел на него с такой серьёзной, ничем не прикрытой верой, что врать было почему-то нельзя.

— Нет, — сказал он. — Пока нет.

Мышонок кивнул, будто такого ответа и ждал, и ушёл довольный.

Лиса и Хмель сидели у дальнего костра. Эдрик не слышал, о чём они говорили, но видел, как Хмель что-то долго рассказывал, а Лиса слушала, не двигаясь, и с каждой минутой лицо её становилось всё более пустым. Потом Хмель положил ей руку на плечо. Лиса мотнула головой, стряхнув её, встала и пошла к шалашам.

Проходя мимо Эдрика, она остановилась.

— Ты не спишь.

— Вы тоже.

— Я никогда не сплю в лесу, — ответила она. — Привычка.

Она села на другой конец бревна. Некоторое время оба молчали, глядя на угли.

— О чём вы разговаривали? — спросил он наконец.

— О политике, — сказала Лиса. — Хмель любит рассказывать мне, как всё плохо.

— А как всё на самом деле?

— Хуже, — сказала она и добавила, помолчав: — За два дня до того, как меня взяли, у него в лагере был человек из столицы. В сером. Он расспрашивал, кто лучше всех знает дорогу в Пепельные горы.

Эдрик нахмурился.

— Значит, король…

— Король не посылает людей в серых плащах, — перебила она. — Король посылает глашатаев и трубачей. Я не знаю, кто это был. И Хмель не знает. Но тогда все наши решили, что ищут какого-нибудь чудака вроде тебя, а про меня никто не думал. И через два дня меня повязали у Серой башни. Случайно.

— Вы считаете, что это не случайность?

— Я считаю, — сказала Лиса, — что я очень давно не попадалась так глупо.

Она замолчала. Эдрик тоже. Над костром поднимался дым, и где-то в глубине леса одинокая птица тянула одну и ту же ноту.

— Лиса, — сказал Эдрик.

— Что?

— Спасибо, что не дала им забрать меч.

— Я не давала, — отрезала она. — Ты сам не дал.

— Но вы ведь стояли рядом.

— Стояла, — неохотно признала она. — На случай, если придётся бежать.

Она встала, потянулась, постояла секунду, словно хотела сказать что-то ещё, но передумала и ушла.

Эдрик остался один. Он разглядывал свои руки, непривычно голые без наручей, и думал о доспехе, о рыцаре Горане Белой Руке, о человеке в сером и о том, что в мире, оказывается, гораздо больше вещей, о которых в кодексе чести не написано ни слова.

В темноте за его спиной переступил с ноги на ногу Бруно.

— Не расстраивайся, — негромко сказал мул. — Куртка тебе идёт.

Эдрик обернулся так резко, что едва не упал с бревна.

Но Бруно уже стоял, как стоял всегда: тихо, спокойно, глядя в темноту, с видом существа, которое не произнесло за свою жизнь ни единого слова.

ГЛАВА 3

Грошовка

Город воров не значился ни на одной карте королевства. Это не мешало ему существовать уже двести лет и приносить казне больше убытков, чем любая война.

Назывался он Грошовкой. Его построили в развалинах старой крепости на краю леса, и со стороны он напоминал не город, а гигантскую кучу хлама, на которой кто-то случайно разжёг сотню печных труб. Стены были сложены из чего попало: из камней, из бочек, из перевёрнутых телег, из створок церковных ворот. Над единственным въездом висела вывеска, и Эдрик, разобрав выцветшие буквы, прочёл вслух:

— «Добро пожаловать. Руки держите при себе».

— Это не вывеска, — сказала Лиса, — а предупреждение. Первое и единственное. Дальше каждый сам за себя.

Она шла быстрее обычного и то и дело поправляла капюшон. Эдрик заметил это ещё утром. После ночёвки у Хмеля она стала молчаливее, чаще оглядывалась и несколько раз ловила себя на том, что смотрит не на дорогу, а на лес за спиной. Спрашивать он не стал, потому что знал: она всё равно скажет «показалось».

У ворот их остановил стражник. Вернее, человек, который изо всех сил старался выглядеть стражником: на нём была кираса с чужого плеча, шлем на два размера больше и копьё, на древке которого красовалась затейливая резьба «Мария + Томас, навеки».

— Цель визита?

— Покупки, — сказала Лиса.

— Оружие?

— Нет.

— У него меч.

— Это не оружие, это украшение, — отозвалась Лиса.

Эдрик открыл рот, но Лиса наступила ему на ногу.

— Вход — серебряный, — сказал стражник. — С каждого.

— Мы же только что…

— Серебряный, — повторил он тем тоном, каким говорят люди, которые отказываются спорить на пороге собственного дома.

Лиса вздохнула и достала монету. Эдрик посмотрел на неё и вдруг понял, что видел эту монету раньше. Ровно такая же лежала утром в его кошеле. Он коснулся пояса. Кошель висел на месте, но стал заметно легче.

— Вы…

— Расходы на дорогу, — спокойно сказала Лиса. — Ты же рыцарь. Рыцари не считают денег.

* * *

Грошовка встретила их шумом. Здесь орали, торговались, пели, ругались, играли в кости на каждом углу и плевались в каждом переулке. Над улицей висели верёвки, на которых сушилось бельё, а выше, на тех же верёвках, при необходимости сушились и люди. Эдрик заметил, как кто-то перебежал над головами, ловко цепляясь за бельё, и скрылся на крыше.