Пепел и Рассвет

— Не смотри вверх, — сказала Лиса. — И по сторонам тоже. И вообще никуда не смотри. Смотри на мою спину.

— Почему?

— Потому что когда человек смотрит по сторонам, у него пропадают вещи.

Она ещё не договорила, как что-то мелькнуло у Эдрика под локтем. Он обернулся и увидел мальчишку лет восьми, который с самым невинным видом разглядывал облака. В кулаке у мальчишки был зажат кошель Эдрика. Тот самый, лёгкий.

— Эй!

Мальчишка вздрогнул, увидел Эдрика, увидел Лису и, будто приняв единственно разумное решение, протянул кошель обратно.

— Простите, сэр, — сказал он. — Я не знал, что вы с Сорокой.

— А если бы не с ней?

— Тогда бы это была моя работа, — честно ответил мальчишка.

Эдрик взял кошель. Тот стал ещё легче.

— Там же было…

— Было, — подтвердил мальчишка. — Но я взял только за труды.

Он сделал неуловимое движение и исчез в толпе. Эдрик стоял с кошелем в руке и пытался понять, было ли это грабежом, услугой или посвящением в какое-то местное таинство.

— Первое правило Грошовки, — сказала Лиса, не оборачиваясь. — Не ругай ребёнка, который работает честнее, чем половина придворных.

— А второе?

— Не покупай ничего у того, кто улыбается.

* * *

Лавка Тихони Орвета пряталась в подвале под сапожной мастерской, куда вела узкая лестница, пахнущая кожей, воском и чем-то кислым. Сам Орвет оказался круглым добродушным человеком в очках, который выглядел как ростовщик, жена которого только что родила ему шестого ребёнка. Он сидел за прилавком, перебирал бумаги и не поднял головы, когда они вошли.

— Лиса.

— Орвет.

— Говорили, тебя повесят.

— Все говорят. А я всё ещё здесь, и мне нужны вещи.

Орвет наконец поднял голову, посмотрел поверх очков на Эдрика, на его куртку, на меч, на мула, застрявшего в дверях (с мулом пришлось повозиться: Бруно пролезал в подвал с видом существа, которое делает огромное одолжение), и тяжело вздохнул.

— Рыцарь.

— Я не…

— Рыцарь, — повторил Орвет. — Я их узнаю по тому, как они входят. Они всегда смотрят на потолок, как будто боятся, что он упадёт на честь. Что нужно?

Лиса стала перечислять. Тёплые плащи, потому что зимой перевал закрывается за одну ночь. Крючья и верёвки. Фляги, сухари, вяленое мясо. Мази от обморожения. Две пары тёплых сапог. Огниво, которое не отсыреет. Кусок парусины на случай дождя.

Эдрик слушал и впервые понимал, что на самом деле собирается делать. До этого момента Пепельные горы были для него словом, красивым и опасным, как название старинного меча. Теперь они превращались в список. В мазь от обморожения. В двух людей, которым понадобятся сапоги.

— И торговаться будешь? — спросил Орвет.

— Я? Конечно.

— Нет, — сказал Эдрик.

Оба посмотрели на него.

— Я хотел сказать, — Эдрик выпрямился, — что нехорошо торговаться, когда дело идёт о жизни. Назовите цену. Справедливую. Мы заплатим.

Повисла пауза. Орвет медленно снял очки и протёр их краем рубахи.

— Лиса.

— Да.

— Где ты его взяла?

— В тронном зале.

— Верни обратно.

— Не могу. Он договор.

Орвет надел очки, взял перо и назвал сумму. Эдрик, не моргнув, кивнул и потянулся к кошелю. Лиса вцепилась ему в руку.

— Подожди.

— Вы же слышали, это справедливая…

— Это цена для тех, кто не торгуется. Для идиотов, — сказала она. — Я тебя умоляю, постой минуту молча.

Она повернулась к Орвету и начала.

Это было похоже на бой. Эдрик наблюдал за ним с растущим уважением. Лиса нападала, отступала, меняла тактику, заходила с флангов, вспоминала старые долги, называла имена, о которых Эдрик не слышал, грозила, умоляла, смеялась и один раз даже заплакала, чего хватило ровно на три секунды. Орвет защищался так же умело. Он взывал к цеховой чести, к рыночным ценам и к своей шестерым детям, а также в нескольких местах слёзно обещал, что он разорится, если уступит ещё медяк.

Когда всё закончилось, цена оказалась ровно вдвое ниже первоначальной. Орвет выглядел совершенно довольным. Лиса тоже. Эдрик подумал, что они, возможно, были довольны одинаково.

— Приятно иметь дело, — сказал Орвет.

— Взаимно, — сказала Лиса.

— Вы ведь уже поняли, — сказал Эдрик, когда они вышли, — что он на самом деле согласился бы и на меньшую сумму.

— Конечно.

— И что вы тоже могли бы…

— Разумеется.

— Тогда зачем?

Лиса остановилась на лестнице, повернулась и посмотрела на него снизу вверх, потому что стояла ступенькой ниже. Впервые за день на её лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Потому что это уважение, рыцарь. Если бы я заплатила, не торгуясь, Орвет решил бы, что я его презираю.

* * *

Вечером им подали ужин в таверне «Кривая Подкова», куда Лиса зашла с видом человека, возвращающегося в родной дом. Это был огромный низкий зал, где за каждым столом сидели люди, которые не хотели, чтобы их запомнили. Эдрик почувствовал на себе десяток взглядов и понял, что слово «рыцарь» здесь произносят так же, как слово «чума».

— Сидите тихо, — сказала Лиса. — И, ради всего святого, ничего не говорите о чести.

Они сели в углу. Принесли похлёбку. Эдрик попробовал её, поморщился, попробовал ещё раз и обнаружил, что ему принесли самое вкусное блюдо за последние три дня.

И тут за соседним столом кто-то сказал, не очень громко, но так, чтобы услышали:

— …говорят, король послал мальчишку убить дракона. Мальчишку! Хороша же у нас корона. Не нашлось никого, кроме сопляка в чужой куртке.

Смех пробежал по залу.

Эдрик замер с ложкой в руке.

— Не слушай, — быстро сказала Лиса.

— И девку ему в придачу, — добавил тот же голос. — Вора. Чтобы было кому карманы выворачивать, когда дракон их обоих сожрёт. Король хоть что-то сэкономит.

Смех стал громче.

Эдрик положил ложку. Очень аккуратно, без звука. Лиса увидела его лицо и побледнела.

— Нет, — сказала она. — Эдрик, нет. Нет-нет-нет…

Но он уже встал.

За соседним столом сидел человек такой величины, что казалось, будто стол строили вокруг него. Плечи его не помещались в дверной проём, а лицо было из тех, которые невозможно описать, потому что на них слишком много шрамов и слишком мало подробностей. Он смотрел на Эдрика с ленивым интересом, как смотрят на муху, которая решила ужалить.

— Сэр, — сказал Эдрик, и голос его звучал очень ровно. — Вы позволили себе оскорбить даму.

— Какую даму? — спросил великан, оглядываясь. — Тут никаких дам нет.

— Лису Тернвуд, — сказал Эдрик. — Она моя спутница, и пока она идёт со мной, она находится под моей защитой. Я требую извинений.

В таверне стало совершенно тихо. Лиса закрыла лицо рукой.

— Извинений, — повторил великан медленно, пробуя слово на вкус. — Извинений он требует. Ты знаешь, кто я, мальчик?

— Нет.

— Меня зовут Кулак. Двенадцать человек в этой комнате могут рассказать тебе, что бывает с теми, кто со мной спорит. Правда, только шестеро из них способны говорить внятно.

— Тогда, — сказал Эдрик, — у вас есть выбор. Извиниться или ответить за слова.

— Ответить? — Кулак улыбнулся, и это было хуже любой угрозы. — Как именно?

— Поединок. По законам чести. На рассвете.

Кто-то в углу присвистнул. Кто-то начал быстро делать ставки. Лиса опустила руку, посмотрела на Эдрика и сказала очень тихо и очень отчётливо:

— Он убил двенадцать человек.

— Я слышал.

— На честных дуэлях.

— Я слышал.

— Эдрик Вейл, — сказала Лиса, и в её голосе впервые прозвучало что-то вроде отчаяния. — Ты вообще когда-нибудь дрался по-настоящему?

— Нет, — сказал он.

Кулак засмеялся. Смех его был похож на обвал в горах.

— На рассвете, мальчик, — сказал он. — Я принесу гроб. Свой не жалко.

Эдрик кивнул, развернулся и пошёл обратно к столу. Он сел, взял ложку и положил её на место. Руки у него дрожали так, что ложка звякнула о миску.

— Ну, — тихо сказал он. — Всё прошло неплохо.

Лиса посмотрела на него долгим взглядом.

— Я его не вытащу, — сказала она в пространство. — Я клянусь, на этот раз не вытащу.

Где-то в углу таверны Бруно, которого никто не звал и который неизвестно как оказался внутри, обречённо вздохнул и пробормотал себе под нос:

— Говорил же, надо было налево.

ГЛАВА 4

Рассвет над Площадью Весов

Лиса вытащила его из таверны за шиворот, провела через три переулка, два двора и один чужой огород и втолкнула в тесную каморку над конюшней, где пахло сеном и мышами.

— Сядь.

Эдрик сел.

— Руки покажи.

Он показал. Руки всё ещё слегка дрожали. Лиса посмотрела на них так, как лекарь смотрит на рану, которую ещё предстоит зашивать, и покачала головой.

— Хорошо. Теперь слушай меня внимательно, потому что повторять я не буду. У нас примерно шесть часов. Первое: уйти нельзя. В Грошовке вызов принят при свидетелях, а значит, он вписан в Книгу Весов. Если ты не выйдешь на площадь, тебя не просто осмеют. Тебя запишут трусом, и ни одна лавка, ни один перевозчик, ни один честный вор не продаст нам ни крошки до самых гор.

— Я не собирался уходить.

— Я знаю. Это-то меня и бесит.

Она начала ходить по каморке, вернее, по тому, что от неё осталось между тюками сена.

— Второе. Кулак тебя убьёт. Это не пессимизм, а арифметика. Он вдвое тяжелее тебя, вдвое выше и вдвое опытнее. У него дубина с железными заклёпками. Он не фехтует, он ломает. Твой меч красивый, но против такой дубины он как зубочистка.

— У меня есть выучка.

— У тебя есть выучка против человека, который думает, как рыцарь. Кулак не рыцарь. Он вообще не думает, пока его не ударят.

— Тогда как…

— Третье, — перебила Лиса, и тут она остановилась и повернулась к нему. — Ты сможешь с ним справиться только одним способом. Ты не будешь с ним драться.

Эдрик нахмурился.

— Не понимаю.

— Ты будешь двигаться. Он тяжёлый, значит, медленный, а значит, быстро устанет. Ты не принимаешь удары на меч, никогда, понял? Ты уходишь. Вбок, назад, под руку, куда угодно, но не стоишь. Пусть машет. Через несколько минут у него начнёт сбиваться дыхание. Тогда ты, может быть, найдёшь момент.

— Это нечестно.

— Это жизнь.

— Это не по кодексу.

Лиса закрыла глаза и произнесла что-то, чего придворным дамам знать не полагалось. Потом открыла.

— Хорошо. Скажу по-другому. В твоём кодексе есть слово «благоразумие»?

Эдрик подумал.

— Есть. Седьмая добродетель.

— Вот. Это оно и есть.

Он помолчал, обдумывая услышанное. Это была странная минута. Тесная каморка, запах сена, свеча, которая оплывала в углу, и девушка, которая вдруг так серьёзно, без насмешки смотрела на него, будто он действительно мог что-то решить.

— Почему вы это делаете? — спросил он наконец. — Вы могли бы просто уйти. Король обещал помилование, если вы проведёте меня до гор. Но если я умру здесь, вы свободны.

Лиса не ответила сразу. Она отвернулась к окну, где над крышами Грошовки висела бледная луна.

— Я думала об этом, — сказала она. — Пока шла от таверны. Если ты умрёшь, я свободна. Это правда. И я думала об этом как раз до тех пор, пока не вспомнила Мышонка.

— Мышонка?

— Он спросил тебя, знаешь ли ты, как убить дракона. А ты сказал «нет». Все остальные рыцари на моей памяти ответили бы «да».

Потом вздохнула и вернулась к делу:

— Ложись. Хоть два часа поспи. Завтра они будут смотреть на тебя, и я хочу, чтобы ты выглядел так, будто не боишься.

— А я боюсь.

— Я знаю. Просто лежи и выгляди так, будто нет.

* * *

Площадь Весов оказалась обычным пустырём в центре Грошовки, где когда-то стояли городские весы, а теперь стояла сама городская жизнь: торговки с корзинами, мальчишки на крышах, старики с кружками и просто любопытные, которых набилось столько, что трудно было дышать. Над головами висели рисованные таблички со ставками. Против имени Эдрика стояло «двадцать к одному», и Лиса, пробираясь сквозь толпу, поставила на него четыре серебряных.

— Вы поставили на меня?

— Нет, — сказала она, — я поставила на то, что ты продержишься дольше трёх минут. Это другая ставка.

— Какая разница?

— Двадцать к одному.

Кулак уже ждал. Он стоял в центре площади с дубиной на плече, с голой грудью, перепоясанной кожаными ремнями, и выглядел как скала, на которую кто-то по ошибке надел голову. Рядом, на ящике, сидел судья, древний старик с колокольчиком в руке, и грыз яблоко.

— Условия просты, — прохрипел судья. — Бой до сдачи или до невозможности встать. Без яда, без помощи со стороны, без колдовства. Кто не согласен, пусть уходит. Согласны?

— Согласен, — сказал Кулак.

— Согласен, — сказал Эдрик, и голос у него почти не дрогнул.

— Начали.

Колокольчик звякнул.

Кулак не бросился вперёд. Он шагнул, медленно, как человек, который никуда не торопится, потому что результат ему заранее известен. Дубина поднялась и пошла вниз по дуге, и Эдрик, вместо того чтобы подставить меч, сделал то, чему его научила Лиса. Он ушёл.

Дубина ударила в землю там, где он только что стоял. Камни брызнули в стороны.

— Хм, — сказал Кулак.

Второй удар. Третий. Эдрик отпрыгивал, нырял, уходил вбок, и каждый раз дубина проходила на волосок от него. Толпа загудела. Сначала недоверчиво, потом с интересом, потом уже с азартом. Где-то в задних рядах кто-то начал считать удары.

На десятом Кулак выругался. На пятнадцатом дыхание его стало шумным. На двадцатом он остановился, чтобы отдышаться, и в этот миг Эдрик, который за всё время ни разу не ударил, сделал выпад.

Это был чистый, красивый, учебный выпад, из тех, которые показывают в пример на уроках фехтования. Остриё меча легло точно по щеке Кулака, оставив тонкую красную линию.

Толпа взревела. Ставки стремительно полетели вниз. Лиса, которая стояла у края площади с каменным лицом, сжала кулаки.

Кулак потрогал щеку. Посмотрел на пальцы.

— Ты, — сказал он тихо. — Порезал меня.

— Я предлагаю вам принести извинения, — сказал Эдрик, задыхаясь, — и разойтись.

— Ты. Меня. Порезал.

Это была ошибка. Эдрик понял это в ту же секунду, потому что лицо Кулака изменилось. Исчезла ленивая насмешка, исчезло всё лишнее, осталось одно простое и страшное выражение человека, которого больше нельзя недооценивать.

Следующие несколько секунд Эдрик помнил плохо. Дубина шла не сверху, а сбоку, коротко и быстро, и он не успел уйти полностью. Удар пришёл в бок, и мир на мгновение стал белым, а потом оказалось, что он лежит на земле, а над ним небо и чей-то голос считает: раз, два…

Он встал.

Не потому, что был сильным. Не потому, что хотел победить. Просто потому, что по-другому он не умел.

Второй удар. Земля. Небо. Встал.

Третий. Эдрик лежал, и в ушах звенело, и откуда-то сверху донёсся голос Лисы, резкий, хриплый, очень непохожий на её обычный:

— Эдрик! Лежи! Лежи, дурак, слышишь?! Я бросаю платок!

Он с трудом повернул голову. Она стояла на краю площади, с белым платком в руке: знак, которым секундант в Грошовке признавал поражение за бойца.

— Не смей, — выдохнул он.

— Ты умрёшь!

— Это моё… дело.

Он встал на колени. Потом на одну ногу. Потом выпрямился, покачиваясь, с мечом в дрожащей руке, с кровью на губе, с глазами, в которых плавали чёрные пятна. Толпа замолчала.

Кулак стоял в трёх шагах. Дубина висела в его руке, и он не поднимал её.

— Хватит, мальчик, — сказал он негромко, и в голосе его не было ни насмешки, ни злобы. — Если ты поднимешься ещё раз, мне придётся тебя убить. А я не хочу.

— Тогда, — прохрипел Эдрик, — просите прощения.

Наступила та тишина, когда слышно, как у кого-то на крыше хрустит яблоко.

Кулак смотрел на него долго. Потом на его лице что-то дрогнуло. Он коротко, хрипло засмеялся, развернулся спиной и сделал шаг в сторону. А Эдрик, потеряв единственное, что его держало, то есть злость, медленно, как подрубленное дерево, завалился на камни и перестал шевелиться.

Судья звякнул колокольчиком.

— Бой окончен! — объявил он. — Победитель Кулак!

Площадь выдохнула. Кто-то закричал, кто-то заплакал, кто-то в отчаянии бросил шапку оземь.

Кулак же, не глядя на судью, подошёл к краю площади и остановился перед Лисой. Огромный, сгорбленный, с кровью на щеке и с чем-то очень странным в лице. Он помолчал, потом сказал громко, на всю площадь, так, что слышали и в последних рядах:

— Прошу прощения у дамы.

Лиса молчала. Она стояла с платком в руке и смотрела на него, не понимая.

— Закон Грошовки, — сказал Кулак, и в голосе его прозвучала то ли усмешка, то ли уважение. — Кто так стоит, тот имеет право на извинения. Он их выиграл. Даже проиграв.

Он кивнул ей, развернулся и ушёл.

* * *

Эдрик очнулся в той же каморке над конюшней. Свеча догорела. В окне серело утро. Рёбра болели так, будто в них поселилась кузница, а на губе запеклась корка, мешавшая говорить. Но он был жив. Более того: он лежал на сене, укрытый чьим-то плащом, а рядом, привалившись спиной к стене, сидела Лиса. Лицо её было бледное, под глазами тени. В руках она мяла тот самый платок.

— Вы не спали, — сказал он хрипло.

— Я никогда не сплю в чужих городах.

— Вы всегда так говорите.

— Потому что это всегда правда.

Она помолчала. Потом, не глядя на него, сказала:

— Ты проиграл.

— Да.

— Ты упал три раза.

— Да.

— И я бросила платок. То есть почти бросила.

— Но не бросили.

— Не бросила, — признала она. — Потому что ты сказал «не смей».

Эдрик попытался улыбнуться, но губа не позволила.

— Почему вы не бросили? Вы же хотели.

— Потому что, — сказала Лиса, и голос её дрогнул, но она выровняла его, — потому что впервые в жизни кто-то стоял на ногах, когда должен был лежать, и это было ради меня. Я не знала, что с этим делать.

Она резко встала и отвернулась к окну.

— Я тебя ненавижу, — сказала она. — Ты идиот. Ты мог умереть. Мы всё ещё в Грошовке, а у нас до гор четыре недели пути, и я не потащу тебя на себе. Так что ты мне нужен живым, понимаешь? Не для помилования. Просто… нужен.

— Лиса.

— Что?

— Спасибо.

Она не ответила. Только плечи её на секунду дрогнули, и Эдрик, который всё ещё не понимал многого в этом мире, понял вдруг, что она плачет, и сделал самое умное, на что был способен: закрыл глаза и сделал вид, что снова заснул.

Когда он открыл их в следующий раз, на каморку падал косой утренний свет, Лиса уже стояла в дверях, собранная и колючая, как прежде, и держала в руках его куртку.

— Вставай. Выходим через час. И запомни на будущее, рыцарь: прежде чем в следующий раз умирать, спрашивай у меня разрешения.

— А вы дадите?

— Нет.

Она ушла. Эдрик лёг обратно, чувствуя, как в груди что-то горит, но не от ушиба, а от чего-то другого, названия которому он пока не знал.

Внизу, в стойле, Бруно меланхолично жевал сено и, не оборачиваясь, произнёс в пустоту:

— Ставлю три медяка, что через месяц они поцелуются.

Никто ему не ответил. Мул вздохнул и добавил:

— Ладно. Два.

ГЛАВА 5

Карта, которую держат вверх ногами

Из Грошовки они вышли через час после рассвета, когда над улицами ещё висел запах вчерашнего дыма и никто не хотел смотреть друг другу в глаза.

У ворот, прислонившись к столбу, их ждал Кулак. Он выглядел так, будто простоял там всю ночь, и на щеке у него красовалась свежая повязка, наложенная с неожиданной аккуратностью.

— Держи, — сказал он и бросил Эдрику свёрток.

Эдрик поймал его одной рукой, поморщился от боли в рёбрах и развернул. Внутри лежал стёганый поддоспешник из толстой шерсти, потёртый, залатанный в трёх местах, но тёплый и очень добротный.

— Чтобы в следующий раз падал мягче, — пояснил Кулак.

— Я не могу принять…

— Можешь. Это не подарок. Это долг. Я должен был тебе извинение, а у нас извинения платят вещами. — Он помолчал и добавил совсем тихо: — Ты неплохо держал меч, мальчик. Только руки у тебя слишком добрые.

— Что это значит?

— Что ты бьёшь, как человек, который боится сделать больно. Это пройдёт. Или тебя убьют раньше.

Он кивнул Лисе, повернулся и пошёл обратно в город, не оглядываясь. Лиса проводила его взглядом и пробормотала:

— Никогда не думала, что скажу это, но мне будет его не хватать.

— Кулака?

— Нет, — сказала она. — Ставок. Я выиграла сорок серебряных.

— Вы ставили на то, что я проиграю?

— Нет. Я ставила на то, что ты не сдашься, — ответила она, и в этом ответе было что-то такое, чего Эдрик не стал выяснять дальше.

* * *

Первые два дня пути прошли без происшествий, если не считать трёх оврагов, одной перепуганной косули и спора о том, что такое «прямая дорога». Лес остался позади, и впереди раскинулись предгорья: холмистые, рыжие, пустынные, с редкими рощицами чахлых берёз. На горизонте, едва различимые в дымке, темнели первые уступы Пепельных гор. Они казались совсем близкими, хотя Лиса утверждала, что идти до них ещё три недели.

Эдрик шёл пешком, потому что Бруно нёс на себе всё снаряжение и, судя по выражению морды, имел по этому поводу собственное мнение. Рёбра ныли при каждом шаге. Поддоспешник Кулака согревал по утрам, и за это Эдрик был ему странно благодарен.

На вечер второго дня они остановились у ручья под скалой, развели костёр, и Лиса, жуя сухарь, спросила как бы между прочим:

— Карта у тебя есть?

— Конечно, — оживился Эдрик. — Мне выдали её перед отъездом. Лорд-канцлер лично.

Он полез в седельную сумку, достал свёрнутый пергамент и с торжеством развернул его на колене.

Лиса взглянула на карту. Потом на Эдрика. Потом снова на карту.

— Ты её вверх ногами держишь.

— Не может быть.

— Видишь вот эту надпись? «Пепельные горы». Она у тебя перевёрнута.

Эдрик повернул карту. Надпись встала на место. Он помолчал.

— Я проверял, — сказал он наконец. — Когда держишь её так, видны горы с юга. А когда этак, с севера. Я хотел посмотреть, как они выглядят с обеих сторон.

— Рыцарь.

— Да?

— Ты умеешь читать карту?

Эдрик открыл рот. Закрыл. На его лице отразилась внутренняя борьба между честью и стыдом, и честь, как всегда, победила, пусть и с небольшим перевесом.

— Не очень, — сказал он.

— Насколько «не очень»?

— Я умею находить на ней столицу.

— Это легко. Она нарисована самой большой.

— И море.

— Оно синее.

— И… — он замялся, — ещё я знаю, где север. Север там, где пишется «С».

Лиса уставилась на него. Потом, очень медленно, закрыла лицо руками и начала сотрясаться. Эдрик решил, что она плачет, и уже собрался сказать что-то утешительное, но поднялся хохот, звонкий, до слёз, такой, что Бруно у ручья поднял голову и посмотрел на них с отвращением.

— Север… там… где пишется «С»… — выговорила она сквозь смех. — Ох, святые угодники. Я шла на этот поход ради помилования, а теперь иду ради зрелища.

— Это не смешно.

— Смешно. Ужасно смешно. Я три дня считала, что ты просто молчишь, потому что хранишь рыцарские тайны. А ты, оказывается, молчал, потому что не знал, куда мы идём!

— Я знал, что мы идём в горы!

— Горы там, — Лиса ткнула пальцем в сторону предгорий. — Они большие. Их видно. Это не заслуга.

Эдрик вспыхнул и отвернулся. Потом, когда смех утих, сказал угрюмо:

— Меня учили геральдике, фехтованию, танцам, закону и правилам этикета. Мне объясняли, как правильно подавать руку даме, как вступать в зал и как отвечать королю на семь разных вопросов. Никто не говорил, что мне придётся идти куда-то по-настоящему. Рыцарей ведь не отправляют никуда, где нужна карта. Их отправляют туда, где нужен рыцарь.

Лиса перестала смеяться. Она вытерла глаза, взглянула на его серьёзное, обиженное лицо и вдруг сказала совсем другим тоном:

— Покажи.

Она придвинулась ближе и взяла карту. Эдрик не сразу понял, что она делает, но потом увидел: Лиса водила пальцем по линиям, и вместе с этим жестом пергамент оживал. Холмы становились холмами, а не пятнами. Волнистая линия превращалась в реку, пунктир в тропу, значок, похожий на корону, в брод, который нельзя пересекать в весенний паводок. Она говорила негромко, почти про себя, и Эдрик слушал, не перебивая.

— Вот мы. Тут ручей. Дальше будет Ржавая долина, там деревни, в которых нельзя ночевать: говорят, у них странные обычаи. Потом озеро Тишины. Оно не замёрзнет, пока не придёт настоящая зима, а нам надо успеть до неё. Потом Зубчатый перевал, это уже горы…

Палец её остановился на одном месте карты.

— Что-то не так? — спросил Эдрик.

— Тут источник, — медленно сказала Лиса. — Вот, видишь? Крошечный кружок. У подножия Зубчатого перевала. Он подписан: «Холодный ключ, вода хорошая, привал безопасен».