Пепельный берег. Не то, чем кажется

Кот в углу повёл ухом на «кота», дослушал до полурослика, до хозяйки и до мироздания — и заметно подобрел: в списке, где виноваты все, отдельно взятому вору дышится вольготнее.

Про верёвку он высказался особо. Про то, каково это — восемь дней слышать всё, понимать всё, наперёд видеть каждую глупость, которую сейчас совершат эти люди, и не мочь выдавить наружу ничего, кроме рёва, за который тебя же и приматывают.

— Я вам рычал два раза! — гремел капитан, и севший голос его крепчал с каждой фразой, как ветер к шторму. — Два! Как уговаривались! Один — «Крек дурак», два — «Крек прав»! Устав проще некуда — его понял орк, его поняла бы лошадь! А вы?! Вы решили, что это кости рычат по счёту?!

Паэлиас стоял и не защищался.

Он мог бы сказать, что мёртвые не разговаривают; что так решили все; что даже ведьма не подтвердила. Всё это было правдой — и всё это было враньё, и он знал это лучше всех в зале. Потому что он видел два рыка. Он стоял тогда в погребе, и мертвец ответил на прямой вопрос ровно дважды — не раз, не три, — и внутри у паладина уже тогда всё сложилось. А он взял и разложил обратно. Выбрал «совпадение», потому что с совпадением можно было жить, а с правдой — правдой было то, что живой человек заперт в гниющем теле по его, Паэлиасовой, милости, произнесённой вслух на кладбище под Яшгаром одним коротким «делайте».

— Я знал, — сказал Паэлиас, когда капитан взял паузу для несуществующего дыхания. Сказал негромко, но в зале услышали все. — Почти знал. И выбрал не знать. Это было… — он поискал слово; слово нашлось из тех, что паладины произносят редко, — трусость. Прости.

Данце поглядел на него долгим взглядом, и чего в этом взгляде было больше — гнева или удовольствия, — сказать не взялся бы никто. Капитан любил извинения. Особенно публичные и по существу.

— Разжалован, — объявил он наконец. — Из судовых священников — в матросы. За слепоту при исполнении. — И, выдержав паузу ровно той длины, чтобы паладин успел кивнуть: — И восстановлен. За то, что один на всём этом корыте сказал: вернём целиком. Я слышал. Я, знаешь ли, всё слышал.

С Креком вышло короче.

Капитан повернулся к орку, и орк выпрямился — не по-солдатски, а как выпрямляются перед тем, что важно.

— Ты, — сказал Данце. — Единственный не идиот на борту. Зуб сберёг. Пивом поил. Устав понял. — Он поднял палец. — Жалованье удвоено.

— Жалованья не было, — осторожно заметил Паэлиас.

— Теперь его нет вдвое больше! — отрезал капитан, и по лицу Крека расплылось выражение человека, получившего всё, о чём он смел мечтать.

— Капитан внутри, — сказал орк, ни к кому не обращаясь, но глядя при этом почему-то на паладина. — Крек говорил.

Он не злорадствовал: злорадство требует держать в голове чужую неправоту, а в голове у Крека места хватало только на важное. Просто есть фразы, которые честно заработаны, и не сказать их — расточительство.

— За это, — продолжал капитан, — причитается. Крек! Пива. Мне и себе. С меня… — он запнулся, произведя в уме короткую ревизию своих капиталов, состоявших из одного золотого зуба, и закончил с достоинством: — С меня — слава.

Пиво принесли. И тут выяснилось обстоятельство, которое Крек, единственный посвящённый, наблюдал уже неделю, а прочие видели впервые: влитое в капитана пиво пропадало. Просто пропадало внутри — без глотка, без отрыжки, без последствий, как монета в колодце. Данце опрокинул кружку, прислушался, обиделся.

— Не берёт, — сообщил он мрачно. — Вот теперь, господа, я понимаю, что мёртв. Всё остальное были догадки.

— Куда девается? — не выдержал Паэлиас, глядя, как исчезает вторая.

— Не твоё дело, матрос. Наливай.

Пиво, впрочем, обнаружило в зале ещё двоих. Туророн придвинулся к столу с быстротой, какой за ним не замечали ни прежде, ни после; кружки ему не поставили — не из скупости, а потому что про него просто забыли. Он не обиделся: подтянул к себе чужую, заглянул внутрь, остался доволен увиденным и стал слушать дальше. Кот из угла попросил тоже. Ему объяснили, что связанным не наливают, и он согласился, что это разумно, — вслух и с такой готовностью, которая никого не убедила.

Ил-люха всё это время сидел чуть поодаль, вытянув ноги, и наблюдал за воскресшим голосом с удовольствием человека, чьи вложения начали окупаться.

— Ил-люхе нравится ваш капитан, — сообщил он наконец в пространство. — Мёртвый, без корабля, без казны — а командует так, будто это у остальных чего-то не хватает. Такому голосу цена — экипаж. Голос есть. За экипажем, надо полагать, дело не станет.

— А ты кто таков вообще? — Данце уставился на него, впервые как следует разглядев. — Рогатый, с повязкой, ходишь тихо. Не одобряю. На моём судне ходят громко — чтоб я слышал, кто где ворует.

— Ил-люха, — представился Ил-люха. — Наниматель вашего паладина. В некотором смысле — причина всего.

— Причина всего у меня в списке, — предупредил капитан.

— Разумеется, — сказал Ил-люха. — Ил-люха везде в списках. Он привык и выбирает те, где кормят. — И, помолчав, прибавил легко, между делом, как спрашивают о погоде: — К слову, о фальшивых монетах. Бумажка с крестиком, которой расплатился ваш казначей и о которой упомянул сейчас капитан. Ил-люха охотно взглянул бы. Он в некотором роде меняла: отличать фальшивое от настоящего — его хлеб.

— Не здесь, — сказал Паэлиас прежде, чем успел решить, что отвечать. Зал «Вороньего крыла» был из тех, где у стен ушей больше, чем у постояльцев, и один барышник чего стоил.

— Не здесь, — согласился туган покладисто. И по тому, как легко он согласился, было ясно: просьба не снята, а отложена — переписана начисто в тот невидимый реестр, из которого у Ил-люхи не пропадало ничто и никогда. — Ил-люха подождёт. Терпение — единственная добродетель, которая окупается.

Так закончился первый час второй жизни капитанского голоса. Мёртвые не устают, но живые — да, и к концу этого часа команда понимала, что асимметрия, восемь дней работавшая в одну сторону, развернулась и теперь будет работать в другую — всегда, ежедневно и без надежды на тишину.

Тишину, как известно, не ценит никто, кроме тех, кто её потерял.

Ворота таверны распахнулись в самый разгар четвёртой кружки — с улицы, с ночного холода, и вошли двое.

Первым шагнул мужчина — рослый, в полголовы выше паладина, с круглым щитом за спиной и добрым мечом у бедра; борода светлая, стриженная коротко и недавно, плечи той особой ширины, какая наживается не в казарме, а у наковальни. Он оглядел зал открыто и с интересом, присущим людям, до сих пор не разочаровавшимся в новых местах.

Вторая вошла так, как входят те, кто сперва находит взглядом все выходы и только потом — стойку. Дорожный плащ, капюшон по самые брови, перчатки; из-под плаща, если приглядеться, — тонкая рукоять рапиры, а приглядываться она не советовала всей своей повадкой. Маскировка была продумана до мелочей. Мелочью, которую продумать было нельзя, оказалась кожа: там, где из-под капюшона выступала линия скулы, она отливала тёмной обожжённой глиной — цветом, какой не выдашь ни за загар, ни за болезнь, потому что на всём Карангарском берегу он означает одно.

Барышник у двери сгрёб свою кружку и пересел в третий раз за вечер — теперь уже к самому выходу, из чего следовало, что вечер в «Вороньем крыле» удался на редкость познавательный.

Пара двинулась к стойке, и там немедленно вышло то, что выходило у этой стойки со всяким.

— Вперёд, — сказала хозяйка. — Постой, ужин, свечи. С неё, — кивок на капюшон, — вдвое.

— За что вдвое? — спросил рослый.

— За постояльцев, которые съедут, не заплатив.

— Мы не съедем.

— Все так говорят.

Женщина в капюшоне подняла руку — спутник умолк, как умолкают по давно отработанному сигналу, — и заговорила сама. Голос у неё был ровный, негромкий и какой-то бухгалтерский.

— Вдвое — за рога, — сказала она. — Так?

— Так, — согласилась хозяйка, не смутившись ни на волос.

— Тогда за вторую половину я хочу вторую комнату. Раз я плачу за двоих, то и постояльцев меня двое. Одна будет спать. Вторая — считать, сколько ты недоливаешь. Обе — по уплаченному тарифу.

Хозяйка поглядела на неё с новым выражением. В её жадности, как уже было замечено, не имелось предрассудков, но имелось уважение к ремеслу.

— Полторы цены, — сказала она. — И считать будешь молча.

— По рукам.

И вот на этом самом месте — на «по рукам», под скрип отсчитываемых монет — из угла, где сидел связанный, но неунывающий кот, донеслось слово, от которого ночная парочка разом забыла про хозяйку, тариф и вторую комнату.

Слово было — «Румпель».

Произнёс его М'Арк, докладывавший в этот момент капитану свою часть сделки. Пойманный, битый и оставшийся при девяти пальцах, кот с самого возвращения в Яшгар держался единственной стратегии, которая ему оставалась: быть полезным быстрее, чем о нём успеют пожалеть.

— …а я вам говорю: был здесь, — частил он. — Неделями стоял, у восточного колодца, комнату снимал у свечника. Маг. Румпель. Настоящий, не балаганный: свечнику ожог свёл с руки — как стёрли, я лапой щупал. Я вам его найду, слово. Мне только справки навести — уши у меня в этом городе остались, хоть и мало…

— Кто из вас сказал «Румпель»?

Женщина в капюшоне стояла у их стола. Подошла она так, что этого не заметил даже Ил-люха, а Ил-люха замечал такие вещи профессионально.

За столом воцарилось молчание того особого сорта, когда каждый прикидывает, что почём. Капюшон она откинула — теперь уже без нужды прятаться: рога, короткие и тёмные, как обгоревшие сучки, кожа тлеющей глины, глаза янтарные, внимательные, немолодые на молодом лице. Туганка. Вторая за вечер — в городе, где и одного рогатого поминали потом неделю.

— Я сказал, — сообщил Данце, хотя сказал М'Арк. — Капитан Данце. Слыхала, разумеется.

Туганка оглядела его — серое лицо, тлеющий камень во лбу, приторный дух, который не перебивало даже пиво, — и ничего из перечисленного не удостоила ни удивлением, ни вопросом. Это Данце, пожалуй, задело: собственную наружность он полагал теперь по меньшей мере достопримечательностью.

— Эмбер, — назвалась она. — Мне нужен Румпель.

— Очередь, — сказал капитан.

— Я не спрашивала, кому он нужен ещё. Я сказала: мне нужен Румпель. Зачем он вам — не моё дело. Моё дело при мне.

— А наше, стало быть, при нас, — Данце приосанился, что в его состоянии выглядело внушительнее, чем ему казалось. — Мне этот маг вернёт товарный вид. Оживит, — пояснил он, ткнув большим пальцем себе в камень во лбу. — По-настоящему. А то взяли моду: душу вкладывают, а тело — как есть. Половинщики.

Рослый спутник туганки, подошедший следом, разглядывал говорящего мертвеца с восторгом, которого даже не пытался скрывать.

— Как в песне про короля-под-горой, — сказал он. — Тот тоже разговаривал. Правда, у него ещё голова была отдельно…

— Гардар, — сказала Эмбер, не оборачиваясь.

— Молчу.

Дальше был торг — а как иначе, если за столом сошлись капитан, туганка и кот. Эмбер выложила своё, ровно столько, сколько сочла нужным: Румпеля она ищет давно; у неё к нему один вопрос; вопрос — её, и делиться им она не намерена; за помощь в поисках она платит помощью — её клинок и клинок Гардара, а клинки, было сказано без хвастовства, стоят своих денег. Данце в ответ выложил всё — то есть вообще всё: гоблинов, гору, ведьму, рубин, погреб, похищение и собственную развёрнутую характеристику каждого из этих событий. Эмбер слушала не перебивая, и по лицу её нельзя было понять, что из услышанного она сочла правдой. Судя по тому, что осталась сидеть, — достаточно.

— Условие, — сказала она, когда капитан иссяк. — Найдём мага — я задаю свой вопрос. Первой. До ваших дел.

— После, — сказал Данце.

— Первой. Ваше дело длинное — оживление, разговоры. Мой вопрос короткий. Короткие дела вперёд — так быстрее всем.

Данце открыл рот, чтобы объяснить, что на его судне очерёдность устанавливает капитан, — и тут вмешался Ил-люха, до сих пор изучавший новоприбывшую поверх кружки.

— Она права, капитан, — сказал он миролюбиво. — К тому же Ил-люха заметил: кто задаёт вопрос первым, тот платит за всех вперёд. Это закон всякой очереди. Пусть платит.

Эмбер повернулась к нему. Два тугана поглядели друг на друга через стол — и в зале, где к этому часу не осталось случайных людей, стало на минуту тише, чем следовало.

Надо сказать, что суеверие насчёт рогатых устроено здесь арифметически: один туган — к беде, два тугана — к пожару, а больше двух не видал никто, и слава богам. Сами рогатые приметы этой не признают, но и опровергать не спешат — своих у них не бывает: слишком редки, чтобы завести привычку.

— Ил-люха, — сказал Ил-люха.

— Слышала уже. — Эмбер разглядывала его повязку с открытым, невежливым интересом. — Что у тебя с глазами?

— Ничего, — сказал Ил-люха. — В том-то и прелесть.

Она подождала продолжения. Продолжения не последовало. Тогда она кивнула — не в знак согласия, а как отмечают запись в счёте, — и Ил-люха, помедлив, подвинул ей через стол свою кружку с местным. Жест был странный: у рогатых не принято угощать, у рогатых вообще ничего не принято — не с кем было заводить принятое.

— Здешнее, — сказал он. — Дрянь. К ней привыкаешь быстрее, чем к хорошему, — в этом её единственное достоинство и вся её честность.

Эмбер отпила, не поблагодарив. Это тоже была своего рода вежливость — из тех, что в ходу у людей, которым благодарность всю жизнь выходила боком.

Крек наблюдал за всем этим из-за капитанского плеча, стиснув в кулаке оберег. Рогатых стало двое. Черти за веками оживились и завели своё. Внутри у орка сложилось длинное рассуждение о том, что рогатые к добру не водятся поодиночке, а парами не водятся вовсе, — и утонуло по дороге, как всё длинное.

— Крек привыкать, — сказал он наружу. И на всякий случай отодвинул от новой рогатой капитанское пиво.

Гардара тем временем разговорил Паэлиас — вернее, они разговорили друг друга, как разговариваются в дороге два человека, у которых из всей компании самые чистые руки. Выяснилось: родом Гардар из-за моря, из посёлка, которого больше нет; отец ковал, братья махали мечом, а младший слушал в порту моряков и решил, что мир большой и надо посмотреть. Посмотрел: сперва флот, где приключений оказалось меньше, чем солонины, потом вольный найм. А когда пришла весть и он добрался домой, смотреть стало не на что — головешки да могилы, и кто сжёг, никто не знал толком: кочевники, сказали ему, — если верить следам. С тех пор он возил своё обещание отомстить по всем дорогам, куда брали, — и постепенно перестал спешить: следы стары, мир велик, а обещание не портится.

— А песнь про ваш орден есть? — спросил он под конец, разглядев наконец кривое солнце на паэлиасовом нагруднике.

— Нет, — честно сказал Паэлиас. — Про наш орден даже слухов нет.

— Это ничего, — утешил Гардар серьёзно. — Песни запаздывают. Про всё стоящее — запаздывают. Я так считаю: если про тебя уже поют, значит, самое интересное у тебя позади.

Паэлиас подумал, что за весь вечер это была первая богословская мысль, и промолчал, чтобы её не испортить.

Туророна не разговорил никто. Он сидел у самого очага, где теплее, наигрывал на варгане что-то короткое и одинаковое и разглядывал новых людей с ровным доброжелательным любопытством — так разглядывают погоду. Дважды он открывал рот, чтобы вставить в разговор мысль, и дважды мысль по дороге терялась; на третий раз он передумал сам и отдал крысе сухарь. За столом этого не заметил никто.

Оставался кот.

М'Арка развязали ещё за ужином — не по доброте, а по здравому смыслу: проводник со связанными лапами наводит справки плохо. Теперь он стоял у стола, разминал запястья и косился на дверь, и всякий в зале видел этот взгляд, и все понимали, что он значит, и кот понимал, что все понимают.

— Беги, — любезно предложил Ил-люха. — Дверь вон там. Только сперва посчитай, труженик. Своим ты принёс четырёх покойников, спалённое дело и потерянный погреб. У Колбасников на такие подарки память долгая, а руки — короткие и быстрые, что при их ремесле одно и то же. В Яшгаре тебе теперь всякая поленница — засада. — Он отпил. — А эти, — кивок на стол, — тебя, гляди-ка, кормят. Ил-люха бы на твоём месте крепко подумал, которая из дверей здесь выход.

М'Арк думал недолго — думать быстро было единственным его капиталом, не считая девяти пальцев.

— Я вам не за страх, — заявил он, усаживаясь. — Я за долю. Уши мои — товар: что на обозном дворе сказали, что по трактам везут, кого ищут и почём. Товар лёгкий: не мокнет, не бьётся, пошлины не просит. Первая продажа — вам. По сходной цене.

— По какой? — спросила Эмбер, которая на слове «цена» включалась, как включается мельница на воду.

— Кормёжка, пока я в городе. И чтоб вот этот, — кот покосился на Крека, — при мне кулаками не размахивал. А в дорогу меня не зовите. Уши кормятся в городе, на тракте они глохнут. Я вам здесь полезнее: слушаю, помню, а понадоблюсь — найду вас сам. Коты находят.

— Доля юнги, — постановил Данце. — Морская. Выплачивается морем. — И прежде чем кот успел уточнить, что это значит (это не значило ничего), капитан припечатал ладонью по столу: — Зачислен. Судовым котом. Берегового базирования. Судну положен кот, а кот положен порту. Крысы, слухи — твоя вахта.

Так впервые в жизни М'Арк оказался в команде, где ему не платили, — и не сбежал. Рассказчику доподлинно известно, что кот ещё дважды за вечер просчитал побег и оба раза насчитал убыток. Некоторые называют такое верностью. Арифметика честнее.

К полуночи он ушёл в город — наводить справки, — и вернулся быстрее, чем в него успели поверить. Новость стоила его ушей: человека, похожего на мага, видели на тракте, что уходит к Карангару. Шёл пешком, один, с дорожным коробом. Невысокий, кругленький, бородка седая — свечник божился, что тот самый. Вчера на рассвете.

Провожать повозку кот, разумеется, не вышел — прощания дурно сказываются на репутации осведомителя.

— Сутки форы, — сказала Эмбер.

— Пешему, — сказал Данце и поднялся из-за стола так, будто под ним качнулась палуба. — Господа. Нужна повозка. И лошади. План есть. План гениальный.

О том, что произошло той ночью на яшгарских конюшнях, капитан Данце впоследствии писал в дневнике так: «Разработав великолепный план, я чётко расписал каждому порядок действий, и через полчаса мы уже удалялись по тракту, благодаря безукоснительному соблюдению моего плана, который не оставил никого в накладе».

Рассказчик обязан внести уточнения.

План состоял из одного пункта, и пункт назывался «Крек». В четыре часа утра орк вошёл на тёмную конюшню, где все эти дни вычёсывал гривы чужим караванным лошадям, и лошади, заслышав знакомый шаг, потянулись к нему мордами через денники. Он отворил два денника, сказал несколько слов на орочьем — негромко, как говорят не команду, а просьбу, — и две кобылы вышли за ним сами, без недоуздка, тихо, как выходят со двора девицы, решившие, что дома их не ценят. Повозка нашлась тут же, под навесом. Всё прочее — «порядок действий», «чёткий расчёт» и «безукоснительное соблюдение» — свелось к тому, что остальная команда стояла в темноте и старалась не чихать.

В накладе, вопреки дневнику, остался ровно один человек — хозяин лошадей, но его мнения не спросили, потому что спрашивать в четыре утра невежливо.

Крек шёл рядом с кобылами до самой заставы и что-то им объяснял. Он не крал их — так он для себя решил: красть лошадей подло, а этих он знал по именам, которые сам же им дал, и они пошли с ним по доброй воле, а воля лошади — не пустяк, что бы ни писали в купчих. Но решение решением, а внутри у орка сидела заноза, и на выезде из города он пообещал — не людям, лошадям: будут деньги — Крек заплатит. Вслух из этого выплыло только «Крек отдавать», сказанное в тёмный круп, и кобыла повела ухом.

Лошади поверили. Лошадям, в отличие от людей, Крек не врал ни разу.

В великолепном плане капитана не значился Туророн — Данце расписывал порядок действий тем, кого считал экипажем, а забывшего своё имя бродягу упустил из виду. Тем не менее на рассвете, когда повозка отмахала от Яшгара добрый десяток вёрст, среди мешков обнаружился спящий Туророн — пончо до ушей, варган в кулаке, крыса за пазухой. Оказалось: ночная возня во дворе его разбудила, он поглядел на сборы, на лошадей, на мёртвого дворфа с топорами — и полез в повозку, никого не спросив, потому что спрашивать не пришло ему в голову.

— Мне интересно, чем у вас кончится, — объяснил он, когда его разбудили и потребовали отчёта. Объяснял он охотно и как будто сам себе удивляясь. — Со мной такого давно не было. Обычно я не помню, с чего началось, — а тут помню: с погреба и с супа. Начало есть, вы есть — должен же кто-то досмотреть до конца. — Он подумал и прибавил главное: — К тому же у вас кормят.

— Безбилетников, — сказал Данце с облучка, — на моём судне вешают на рее. Реи нет. Твоё счастье. Кто таков, что умеешь?

— Я чародей, — напомнил Туророн с достоинством, на какое способен только человек в пончо с чужого пугала.

Слово это, надо признать, к тому утру уже требовало обеспечения. Капитан потребовал демонстрации — коротко, по-флотски: покажи. Туророн кивнул, извлёк варган, приложил к зубам и исторг одну длинную, дребезжащую, ноющую ноту. Все подождали. Нота кончилась. Не произошло ничего — если не считать того, что у Крека, сидевшего дальше всех, побелели костяшки на обереге.

— Это всё? — спросил Данце.

— Сегодня — всё, — не смутился Туророн. — Магия как память: приходит, когда ей нужно, а не когда зовут. У меня с ними обеими одинаковые отношения.

— Зачислен, — решил капитан, поразмыслив. — Судовым чародеем. Задаром — а даровому чародею в зубы не смотрят. — И прибавил, обращаясь ко всем сразу, с гордостью, от которой у команды заныли зубы: — На моём судне — штатный чародей. Не на всяком флагмане есть.

Так в команде стало на одного чародея больше — по счёту самого Туророна и капитанской ведомости; по счёту остальных — на одного тихого сумасшедшего с крысой, что в дороге, в сущности, полезнее. С того утра слово «чародей» произносилось в повозке с той особенной ровной интонацией, с какой величают «мастером» цирюльника, дважды порезавшего тебе ухо. Туророн интонации не замечал или не удостаивал. Не смеялся один Крек: звук варгана стоял, по его мнению, опасно близко к магии, а над такими вещами орк не шутил — он от них отсаживался.

Крыса, кажется, была довольна. У крыс к дорогам своё отношение: все дороги кончаются, а кухни — никогда.

Тракт на Карангар шёл холмами, и повозка честно отсчитывала на нём каждый корень.

За вожжами сидел Гардар — выяснилось, что он умеет, и умеет хорошо: лошади слушались его рук так, как слушаются человека, выросшего при кузне, где лошадь — не скотина, а заказчик. Крек сперва шёл рядом с кобылами пешком, потом убедился, что вожжи в хороших руках, и позволил себе ехать — событие, которого не случалось с самого Зиндагара.

Данце восседал в голове повозки, как на мостике, и излагал план кампании.

— Корабль, — говорил он, загибая непослушные пальцы. — Первое и главное. Мне нужен корабль. Как оживу — вернём. Мой-то на дне, — он сделал паузу, давая слушателям осознать масштаб потери, — но море должно Данце, а долги Данце взыскивает. Дальше: заходим в бухту Карангара под торговым флагом. Чинно. Пошлины, бумаги, всё как у людей. Потому что ломиться в Карангар напрямую, — он поднял палец, — самоубийство. Там гильдия. Та самая, которая свистнула мою карту. Сидит в порту, как паук, и ждёт, что старый Данце придёт за картой пешком. А старый Данце придёт морем. Под чужим флагом. С командой. И спросит за всё оптом.

— У кого спросит? — не понял Гардар.

— У всех, — исчерпывающе ответил капитан.

Ил-люха при слове «гильдия» не сказал ничего — что для человека, знавшего об этой гильдии больше всех присутствующих, было немалой работой. Он полулежал на мешках позади, надвинув на лицо край дорожного платка, и по всем признакам дремал. Признакам этим не верил никто, а меньше всех — Эмбер, которая за полдня пути так и не села к рогатому спиной. Приметливый наблюдатель извлёк бы из этого вывод о её прошлом ремесле вернее, чем из любых расспросов: спиной к чужим не садятся те, кто знает цену чужим спинам.

Про минувшую ночь следует досказать одно. На последнем привале перед Яшгаром — ещё до таверны, до зуба и до голоса — Крек говорил с духами. Он делал это нечасто и без огласки: отходил от костра в темноту, садился на пятки и слушал, что скажет ночь, а ночь иногда говорила. В этот раз к нему пришёл медведь — не зверь, а тот, кто ходит в звере, — и был разговором доволен, и, уходя, оставил знак: захочешь звать — зови, но для зова нужна вещь. Лапа, сказал медведь. Не всякая. Узнаешь.

Наутро Крек про это никому не рассказал — не из скрытности, а потому что перевести такое через переправу было вовсе безнадёжно. Он просто ехал и ждал, когда мир покажет лапу.