Братство Серого Волка

– Наши, – ответил Богдан. – Русичи.

– Наши? – Вадим нахмурился. – А чего со стороны степи идут?

– Челядь боярская, – мрачно сказал Богдан. – Приторговывают добром да людьми. Давняя грязь. Но чтоб вот так открыто…

Серый почувствовал, как внутри всё похолодело.

– Людьми? – тихо сказал он. – Это же свои…

– А боярам что? – Богдан горько усмехнулся. – Для них люди – товар. Сегодня продали половцам, завтра – кому другому. Видишь сундуки? Там серебро. Или меха. Или оружие. Плата за души.

Вадим прищурился:

– За души тех, кого давеча пленили в деревне…

– И что ты предлагаешь? – резко повернулся Богдан. – Отобрать добро? Это не разбойники. Это боярские люди. За ними власть. Скажут, что это бакшиш от Чёрного хана нашему князю. Или его брату. Или того пуще – Черниговскому. И если мы полезем – нас же в яму.

– Неужто Ярополк знает? – тихо спросил Серый.

– Не ведаю, – сказал Богдан. – Может, не знает. А может, и в доле.

Он поднял меч в сторону телеги и громко крикнул:

– Кто такие и что везёте?!

Холоп Путяти спрыгнул с телеги. В руках – грамота с княжеской печатью.

– Дары князю, – сказал он уверенно. – Сопроводительная грамота от воеводы. Приказано провести груз до хором.

Вадим прочитал вслух:

«По воле князя и по слову воеводы велено провести поклажу и людей, что при ней, без задержки. Никому не препятствовать».

– Какого воеводы? – крикнул Микула сверху.

– Воеводы Вышаты.

Микула долго молчал. Потом тяжело вздохнул:

– Сопроводить до Рыкова. Пусть идут.

Никто не осмелился перечить. Телега тронулась. Скрип колёс тянулся по степи, как издёвка. Серый смотрел им вслед. В груди кипела ярость. Но это была ещё не ярость. Настоящий гнев пришёл позже.

Глава 6

На следующий день, ближе к полудню, небо затянуло серой пеленой. Ветер тянул с юга сухую степную пыль, и Серый с самого утра чувствовал себя так, будто воздух стал тяжелее и он не может дышать. Он ходил по заставе, принюхиваясь к ветру, словно зверь, который заранее знает: скоро грянет гром, вернее – беда.

Товарищи занимались обычными делами – точили оружие, чинили одежду, варили похлёбку. Но Серый чувствовал, как внутри него что‑то натягивается, будто тетива лука, готовая сорваться. И вдруг дозорный на вышке закричал так, будто увидел саму смерть:

– Степь шевелится! Половцы идут!

Ратники бросились к стене. Серый взлетел на вал, сердце билось в горле. Он знал приказ князя, но всё равно ждал привычного – резкого, стремительного набега. Но по степи двигалась орда. Не рывком, не скачкой – ровной чёрной лентой, спокойно, размеренно, будто по своей земле. Сотни всадников. Чёрные кафтаны. Тёмные кони. Жёлтые знамёна, колышущиеся на ветру. Ни крика, ни выстрела – только тяжёлый, глухой топот.

– Леший меня дери… – прошептал Вадим. – Они идут… прямо на нас.

Но орда, не ускоряясь, обогнула заставу и пошла дальше – как поток, которому открыли ворота. Серый стоял, вцепившись в рукоять меча, и не мог отвести глаз.

– Это… неправильно, – выдохнул он. – Это… предательство.

– Это княжье дело, – сказал проходящий мимо Микула. – А власть всегда с душком падали.

– Но как… как можно впустить половцев? На нашу землю? Они же враги!

– Сегодня – сотоварищи, – сказал Микула. – Завтра – снова враги. Так было всегда.

Серый смотрел на орду и чувствовал, как внутри него ломается что‑то важное. Мир, который он знал, трещал по швам. Он вдруг понял, что враг может войти не через пролом в стене, а через ворота, распахнутые по приказу князя. И опасность может прийти не из степи – а из собственных земель. Он всматривался в половцев – и вдруг увидел Его.

На вороном коне ехал Карахан. Чёрный хан. Тот самый, чьи люди жгли деревни. Чьи стрелы находили цель в любой тьме. Чьё имя матери шептали детям, чтобы те не плакали.

Карахан был величественен и страшен. Длинный чёрный кафтан, расшитый серебром. Меховой ворот. Высокие сапоги. Шапка странной формы. Лицо – узкое, резкое, будто вырубленное ножом. Глаза – жёлтые, как у степного волка. Но больше всего Серого поразил взгляд. Тяжёлый. Цепкий. Холодный. Взгляд, от которого хотелось отвести глаза, но было невозможно.

Карахан проезжал мимо, и его взгляд скользил по ратникам. И вдруг – на долю секунды – остановился на Сером. Мгновение. Но Серому показалось – вечность. Будто холодный нож прошёл сквозь него. Но ему было достаточно мига, чтобы понять, что перед ним не просто воин, а настоящий властитель, привыкший к повиновению и страху. Он выдохнул только тогда, когда хан отвернулся.

И где‑то глубоко внутри Серого шевельнулось странное чувство. Не страх. Не предчувствие беды. Скорее – холодная тень, лёгшая на сердце. Будто кто‑то шепнул:

«Запомни его. Он ещё вернётся в твою жизнь».

– Ты чего побледнел? – тихо спросил Вадим.

– Он… видел меня. И смотрел так… – Серый не договорил.

Вадим фыркнул:

– Да он на всех так смотрит. Я его раз видел. Взгляд, как у хищника на добычу.

– Где ты его видел? – удивился Серый.

– Он приезжал к нам в хоромы, когда маманя умерла. Он мне… ну, какой‑то там дядька. Седьмая вода на киселе. Хотел забрать меня. Да я не поехал. Я – русич крещёный. Не моё место в ханском стане.

Серый уставился на него так, будто Вадим признался, что дружит с самим лешим.

– Ты… родня ему? Чёрному хану?

– Да какая там родня, – отмахнулся Вадим. – Двоюродная плетень нашему забору. У степняков полстепи друг другу родня.

Серый нахмурился. В груди неприятно кольнуло – то ли тревога, то ли зависть, то ли просто непонимание.

– И ты видел его вблизи?

– Видел, как тебя. Стоял у нас в дверях, как тень. Глаза – колючие. Смотрит – будто решает, стоит ли тебя брать с собой или лучше сразу прирезать.

Серый сглотнул. Карахан ему показался именно таким.

– И ты… отказал ему?

– А что мне было делать? – Вадим усмехнулся, но без веселья. – Маманя сказала: «Не ходи к ним. Не твоя дорога». Вот я и не пошёл.

Серый снова посмотрел туда, где исчезала чёрная орда.

– Не нравится мне этот хан, брат, – тихо сказал он.

Вадим хлопнул его по плечу:

– Да брось. Нам своё делать. А что он на тебя глянул… может, морда твоя ему знакомой показалась.

Серый не улыбнулся. Он всё ещё чувствовал на себе тот взгляд – тяжёлый, холодный, как сталь. И понимал: ничего тут не случайно. Он долго молчал. Потом тихо сказал:

– Вадим…

– А?

– Ты мог бы меня научить?

– Чему?

Серый почесал затылок:

– По‑ихнему балакать. Хоть чуть‑чуть. Чтобы понимать, что они меж собой шепчут. И… грамоты княжьи читать. Я ж неграмотный. А нынче без грамоты – как слепой.

Вадим уставился на него так, будто Серый попросил научить его летать.

– Ты серьёзно?

– А чего тут несерьёзного? – буркнул Серый. – Хочу понимать, что вокруг творится. Что говорят. Что пишут. Чтобы не стоять, как пень, когда грамоту показывают. И… – он замялся, – и чтобы, если судьба сведёт меня с тем ханом ещё раз… не быть уж совсем чурбаном.

Вадим тихо присвистнул:

– Ты, Серый, меня иногда пугаешь. Где ты, а где хан. Или ты ровней ему стать желаешь?

Серый смутился:

– Так научишь?

Вадим вздохнул, почесал щёку, потом усмехнулся:

– Ладно. Научу. И балакать, и грамоты читать. Только учти – язык степной хитрый, а грамота ещё хитрее.

– Да хоть какая, – Серый впервые за день улыбнулся. – Лишь бы учиться.

– Ну что ж, – Вадим хлопнул его по плечу. – Завтра после дозора начнём. Я тебе такие слова скажу, что Микула перекрестится.

Серый рассмеялся – коротко, но искренне.

Учились они после дозоров. Садились у стены – под факелом или под луной – на старое бревно, которое служило и лавкой, и столом, и подставкой для оружия. Вадим приносил кусок бересты, уголь, иногда – потрёпанную, никому не нужную грамоту. Серый садился рядом, выпрямлялся так старательно, будто от этого становился умнее.

– Ну что, школяр, – усмехался Вадим, – начнём с простого. Вот это – «аз».

Он чертил углём букву.

– А это – «буки».

– А это? – Серый тыкал пальцем.

– «Веди».

– А почему «веди»?

– А кто ж его знает. Так с давних времён повелось.

Серый морщил лоб, повторял вслух, путал буквы, злился, но не сдавался.

– Аз… буки… веди… – бормотал он, будто заклинание.

Вадим иногда хохотал:

– Ты так шепчешь, будто духов вызываешь.

– Да хоть духов, – огрызался Серый, – лишь бы в башку влезло.

Когда буквы начинали плыть перед глазами, Вадим переключался на степной язык:

– Ладно, хватит мучиться. Давай по‑ихнему. Слушай. «Ат» – конь.

– Ат.

– «Киши» – еда.

– Киши.

– «Тенгри» – небо. Бог.

– Тенгри…

– «Кара» – чёрный.

– Кара… как Карахан? Так вот почему «чёрный хан»! – Серый аж просиял.

И если грамота давалась ему тяжело, степной язык ложился удивительно легко – будто он был ему не совсем чужим.

– Ты, Серый, осторожнее, – шутил Вадим. – Заговоришь как степняк – Микула тебя к половцам зашлёт.

Серый фыркал, но внутри что‑то странно отзывалось – будто этот язык он уже когда‑то слышал.

На третий вечер их занятий Микула подошёл тихо, как всегда. Оба вздрогнули.

– Это что у вас тут за премудрости?

Серый вскочил, чуть не уронив бересту.

– Я… учусь, воевода.

Микула долго смотрел на него. Серый уже приготовился к насмешке. Но воевода лишь кивнул:

– Правильно. Грамота – сила. Кто читать умеет – того труднее обмануть.

Он перевёл взгляд на Вадима:

– А ты… и языку басурманскому его учишь? Слышал слова.

Вадим напрягся:

– Немного. Чтобы понимать, если что.

Микула вздохнул – устало, но без злости:

– Время такое… что и это может пригодиться. Только без глупостей. Язык знать – одно. А вот в степь лезть – другое.

Он уже уходил, но вдруг добавил:

– Молодцы вы. Учитесь. Глупость – хуже врага.

И ушёл. Серый смотрел ему вслед, ошарашенный:

– Это что… он похвалил нас?

– Похоже на то, – усмехнулся Вадим.

Жизнь Серого в те дни кипела так, что иной раз он засыпал, не сняв ни сапог, ни порток. Каждый час был расписан, каждый день – как натянутая тетива.

С рассветом – на стену.

Днём – в дозор.

Ночью – смена у ворот или обход по валу.

Он давно понял: служба на заставе – это не просто стоять с копьём. Это видеть дальше других, слышать раньше других, думать быстрее других. Микула гонял ратников так, что плечи ныли, а ноги гудели.

– Враг не ждёт, пока ты выспишься, – говорил он. – И половцы не станут жалеть того, кто медленный.

Серый впитывал каждое слово. Он хотел стать лучше – сильнее, быстрее, умнее. Особенно тяжко давалась верховая езда. Русичи ездили тяжело, прямо. А степняки – будто сливались с конём. Серый хотел научиться тому же. Вадим, то ли по крови, то ли по дружбе, учился вместе с ним.

Микула наблюдал молча, пока однажды не сказал:

– Что ты сжимаешь коня, как бочку. Дай ему дышать. Стань частью его.

Серый падал. Много. Больно. Но вставал – и снова в седло. Постепенно он научился вставать на стременах, разворачиваться в седле, стрелять на скаку, даже хватать с земли палку, не слезая.

– Гляди‑ка, – удивлялся Ждан, – скоро как степняк станешь.

Серый только усмехался. Он не хотел быть степняком. Он хотел быть лучше самого себя. А в свободное время – буквы. Аз… буки… веди… Он путал, злился, но продолжал.

С языком было проще: что видишь – то и называешь. Слова складывались в фразы, фразы – в предложения.

Ну и, конечно, девки. Как без них?

После тяжёлого дня хотелось и посмеяться, и позажиматься, и просто почувствовать себя живым. Серый не был ловеласом, но и затворником его не назовёшь. То с одной погуляет, то с другой. То на посиделки зайдёт, то на хороводы.

– Вы скоро разорвётесь, – смеялся Микула. – Днём – ратники, вечером – книжники, ночью – дух степной конями разгоняете, под утро – бабьи любимцы.

Серый и Вадим только отмахивались.

– Жить надо, пока живой, – как‑то сказал Серый.

Улыбка сошла с лица Микулы. Он тяжело вздохнул и подумал:

«В твоих словах, паря, правды больше, чем ты думаешь».

Но вслух ничего не сказал.

Серый реже, но всё же ходил в лес. Он бегал между деревьями, прыгал через корни, карабкался на стволы. Лес возвращал ему то спокойствие, которое забирали дозоры, учёба и молодая жизнь. Там он снова становился тем мальчишкой, что бегал босиком по мху. Но теперь он был сильнее, точнее и увереннее в себе.

Однажды он ушёл глубже, чем обычно. Хотелось тишины. Он бежал, пока дыхание не стало горячим, а мысли – пустыми. Потом перешёл на шаг, ступая мягко, обходя сухие ветки. Лес был тих, будто слушал его. Он уже собирался свернуть к ручью, когда вдруг – с вист. Стрела вонзилась в ствол дерева в ладони от его головы. Серый резко обернулся. В руке уже блеснул нож.

Глава 7

– Ты что творишь?! – рявкнул Серый, сжимая рукоять ножа и шаря глазами по кустам.

Ответ пришёл неожиданно. Из зарослей вышла девушка – лет шестнадцати-семнадцати, стройная, в коротком охотничьем кафтане и узких шерстяных штанах, заправленных в мягкие сапожки. В руках – лук. Косы выбились из-под повязки, щёки горели румянцем, а глаза… глаза были яркие, злые, как у лесной рыси.

– Это ты что творишь, – огрызнулась она. – Подкрадываешься, как волк.

– Как кто? – Серый даже моргнул.

– Как волк, – повторила она, прищурившись. – Я тебя не услышала, пока ты почти в меня не врезался. Волки так ходят – тихо, тенью.

Она чуть подняла лук, будто готова была снова натянуть тетиву. Серый почувствовал, как в груди вспыхивает злость.

– Я подкрадывался? Да это ты стреляешь куда попало!

– Не куда попало, а куда надо, – парировала она. – Если бы хотела попасть – попала бы. А так… острастка.

– Острастка?! – Серый шагнул ближе. – Да ты мне чуть голову не снесла!

– Волкам голову сносить надо, – холодно сказала она. – Особенно тем, что шастают, где не просят.

Они оба замерли. Несколько мгновений смотрели друг на друга – зло, напряжённо, но почему‑то не отводя глаз.

– Опусти лук, – сказал Серый тише.

– Ты первый, – она кивнула на его нож.

Он медленно убрал оружие. Она так же медленно опустила тетиву.

– Вот и славно, – буркнул Серый. – А то ещё решат, что я тут девок пугаю.

– Девок? – она вскинула бровь. – Я тебе не девка. Я охотница.

– Да хоть лесная княгиня, – фыркнул он. – Всё равно стрелять надо аккуратнее.

Она шагнула ближе – почти вплотную.

– А ты, волк, в следующий раз ходи громче. Чтобы честных охотников не пугать.

– Да почему волк?

Она задержала взгляд на его лице.

– Глаза у тебя… серые. Как у молодого волка.

Серый фыркнул, но внутри что‑то приятно кольнуло.

– Волчьи, значит?

– А какие ещё? – бросила она. – Смотришь так, будто выслеживаешь.

Он хотел огрызнуться, но слова застряли. Она стояла слишком близко. Слишком внимательно смотрела. И слишком неожиданно всё это было. Девушка отвернулась первой.

– Иди своей дорогой. И не мешай мне охотиться.

– Да и не собирался, – вспылил Серый, хотя внутри всё перевернулось.

Они разошлись в разные стороны – раздражённые, упрямые, каждый уверенный, что другой ведёт себя как зверь. Но через несколько шагов Серый поймал себя на улыбке.

«Рысь лесная… глаза – как у хищницы».

А девушка, пробираясь сквозь кусты, тоже улыбнулась.

«Волк… серый. Но… ничего так».

И оба надеялись, что это была не последняя встреча.

После той встречи Серый пытался выбросить девушку из головы – но чем сильнее пытался, тем настойчивее она возвращалась. Стоило закрыть глаза – и он снова видел, как она выходит из кустов, как прищуривает глаза, как держит лук, будто целится ему прямо в сердце. Он злился. На неё. На себя. На то, что какая‑то лесная охотница поселилась у него в мыслях, как заноза.

А ночами было еще хуже. Во сне она была слишком близко. Живая. Настоящая. Он просыпался резко, будто его окатили холодной водой, и долго лежал, глядя в темноту.

– Рысь лесная… – шептал он, закрывая лицо ладонью.

Он пытался забыть её – упрямо, зло. Забивал голову делами: вставал раньше всех, шёл на стену, таскал брёвна, тренировался до дрожи в руках. Микула только хмыкал:

– Рвёшься, Серый. Будто за тобой стая гонится.

Серый отмахивался. Он понимал: гонится не стая. Гонится образ одной-единственной девушки. Он гонял коня до пены, стрелял до боли в пальцах. Но стоило остановиться – и в голове всплывали её глаза. Янтарные. Кошачьи. И то, как она смотрела – зло, дерзко… и слишком внимательно. А вечером он бежал в лес.

Он говорил себе, что тренируется. Что лес – лучший учитель. Но сердце начинало биться быстрее, как только он ступал на знакомую тропу. Он искал её.

Дней через пять Вадим не выдержал:

– Слышь, Серый… ты чего в лес зачастил? Медоед должок вернуть должен?

Ждан прищурился:

– Или девка завелась? Травница лесная. Ты ж как ошпаренный туда мчишься.

Серый чуть не поперхнулся.

– Какая девка?! Я тренируюсь!

– Ага, – протянул Вадим. – Каждый вечер. До темноты.

Он ткнул Серого в плечо.

– Ты потом расскажи, что за чудо-чудное тебя приворожило.

– Никого нет! – огрызнулся Серый, но уши у него покраснели.

Ждан с Вадимом переглянулись – и расхохотались.

– Всё ясно, – сказал Ждан. – Серый волк в капкан попал.

Серый буркнул что‑то нечленораздельное и ушёл – злой, смущённый и… пойманный.

Он шёл по лесу быстро, сердито. И вдруг услышал мягкий звук – как вздох ветра. Потом шорох. Треск ветки. Серый замер.

– Опять ты, волк? – раздался голос сверху. Он вскинул голову – и увидел её. Она сидела на толстой ветке старой сосны, как лесная птица, свесив одну ногу вниз. Лук за плечом. Коса перехвачена ремешком. Глаза – тот самый дерзкий прищур.

– Ты что, по деревьям теперь лазишь? – буркнул Серый, чувствуя, как сердце предательски ёкнуло.

– А ты что, опять крадёшься? – парировала она. – Я тебя услышала только когда ты под самой сосной встал.

– Я не крался.

– Конечно. Это у тебя само получается.

Она спрыгнула – легко, бесшумно, как кошка. Серый едва заметил, как она приземлилась.

– Ты чего здесь? – спросила она.

– Ловкость развиваю.

– Каждый день? – хитро спросила она.

– А тебе какое дело?

Она хмыкнула:

– Да никакого. Просто странно. Обычно люди в лес ходят по делу. А ты… будто ищешь кого‑то.

Серый почувствовал, как уши нагреваются.

– Никого я не ищу.

– Ну-ну, – она скрестила руки. – Тогда чего ты на меня так смотришь?

Он стоял, как прибитый, глупо улыбаясь.

– Ты первая начала, – выдавил он.

– Я? – она вскинула бровь. – А кто мне в прошлый раз чуть бок ножом не пропорол?

– Это ты в меня стрелу пустила!

– Острастка, – напомнила она.

– Очень ласковая, – хихикнул Серый.

Она улыбнулась – быстро, почти незаметно.

– Ладно, волк, – сказала она. – Раз уж встретились, давай без драки.

– Я и не собирался.

– Вот и хорошо. А то с твоей ловкостью я уже не уверена, что бегаю быстрее тебя.

– Давай проверим, – сказал Серый – и сам удивился своим словам.

Она прищурилась – оценивающе, внимательно, как охотница, впервые увидевшая зверя, достойного уважения.

– Можно и попробовать, – тихо сказала она.

И в её глазах мелькнула искра – дерзкая, вызывающая. Серый почувствовал, как в животе вспорхнули бабочки.

– До той поляны, – она кивнула в сторону густых елей. – Где ручей поворачивает.

– Идёт, – ответил он.

Они замерли на миг – как два зверя перед рывком. А потом она резко выкрикнула:

– Вперёд!

И сорвалась с места.

Серый рванул за ней. Лес мелькал зелёными вспышками, ветки хлестали по плечам, корни выскакивали из‑под ног. Она бежала так легко, будто сама была частью леса – то исчезая за стволами, то снова появляясь впереди. Серый сокращал расстояние, слышал её дыхание, видел, как коса прыгает на спине.

– Быстрее можешь?! – крикнула она через плечо.

– Сейчас увидишь! – рявкнул он и прибавил ходу.

Они вылетели на поляну почти одновременно. Серый даже заметил краем глаза, что он на полшага впереди – и уже готов был ухмыльнуться победно, когда девушка резко свернула в сторону. Туда, где под тенью дуба стоял её конь – гнедой, крепкий, с умными глазами.

Она подбежала, схватилась за гриву и одним движением взлетела в седло – так быстро, что Серый даже выругаться не успел.

– Эй! – только и выкрикнул он.

Она развернула коня, улыбнулась – дерзко, открыто, так, что у Серого перехватило дыхание.

– Ты хорошо бегаешь, волк! Но догнать меня – это уж слишком!

– Так нечестно! – Серый шагнул вперёд, но конь уже рванул с места.

– Лес – не место для честности! Как и степь! – крикнула она, ударяя коня пяткой.

– Как звать‑то тебя, рысь лесная?! – крикнул он ей вдогонку.

– Заряна!

И исчезла в зелёной гуще. Только ветки качнулись, будто пропуская её.

Серый стоял посреди поляны, тяжело дыша. Сердце колотилось не только от бега.

– Заряна… – пробормотал он, вытирая лоб. – Хитрая, быстрая… и чертовски красивая.

Он был зол. Он был обижен. И он был… счастлив.

После встречи с Заряной в Сером будто что‑то перевернулось. Он сам не понимал, что с ним происходит. То хотелось увидеть её снова – хоть на миг, хоть издалека. То хотелось забыть, выкинуть из головы, как дурной сон. Но забыть не получалось.

Она была везде: в запахе хвои, в шорохе веток, в отблеске солнца на воде. От этого внутри становилось то жарко, то холодно, и сердце начинало биться быстрее, чем положено. Он стал другим.

Более собранным – будто хотел стать лучше, чтобы не выглядеть перед ней мальчишкой.

Более резким – потому что не знал, куда девать новые чувства.

Более молчаливым – чтобы никто не догадался, что у него в голове.

И более упрямым – особенно когда речь заходила о лесных тренировках.

Даже Микула заметил, что Серый двигается иначе – мягче, тише, а в глазах появилась странная грусть. Воевода хмыкнул, хлопнул его по плечу:

– Что, волк, приглянулась лисица?

Серый только отмахнулся, но Микулу было не провести. Он видел всё. А Серый и правда чувствовал себя волком, угодившим в силки. Раньше лес был его домом, крепостью, владением. Теперь – лабиринтом, полным теней и обманчивых надежд. В каждой тени ему мерещился силуэт Заряны. Каждый порыв ветра казался её смехом.

Он пытался заглушить это тренировками, загнать себя до изнеможения. Но тщетно. Образ Заряны преследовал его, как навязчивая мелодия.

Воевода, человек опытный, понимал: парень просто влюбился. И старался не цеплять его лишний раз. А вот товарищи – совсем другое дело. Молодые, горячие, они видели в чужой влюблённости повод для смеха.

Сначала были лёгкие подколки:

– Гляди‑ка, – говорил Вадим, – Серый ходит, как в тумане. Русалка лесная сердце утащила.

– Или ведьма, – добавлял Ждан. – Глянь, сам не свой.

Серый делал вид, что не слышит. Но уши у него краснели – и это только подзадоривало друзей.

Потом шутки стали острее:

– Ты бы хоть рассказал, кто она, – подмигивал Вадим. – А то вдруг она замужняя, а ты тут сохнешь.

– Или она тебя уже и не помнит, – смеялся Богдан. – А ты всё хвостом вертишь.

Серый терпел. Старался. Но внутри всё кипело – от смущения, от злости, от того, что они не понимали, насколько всё серьёзно. И однажды они перегнули.

Ждан, не подумав, ляпнул:

– Да брось ты, Серый. Девка как девка. Найдём тебе другую, если эта нос воротит.

Серый остановился как вкопанный. Повернулся медленно, будто через силу. В глазах у него было что‑то такое, что друзья сразу насторожились. Он схватил Ждана за грудки – резко, молниеносно.

– Ещё слово – и я тебе зубы пересчитаю, – прошипел он.

Вадим шагнул вперёд, но, увидев глаза Серого – тёмные, злые, почти звериные – остановился.

Ждан поднял руки:

– Ладно… понял.

– Не трогайте её, – сказал Серый тихо, но так, что мурашки по спине. – Не ваше это дело.

– Прости, брат, – сказал Богдан. – Не со зла.

– Ты только скажи, если помощь нужна, – добавил Вадим.

Серый отвернулся, чтобы они не видели, как у него смягчились глаза и как дрогнули плечи.

С тех пор друзья перестали дразнить. Не спрашивали, не лезли. Только иногда переглядывались, когда Серый снова уходил в лес.

– Походу, втюрился наш Серый по‑настоящему, – сказал Вадим однажды, уважительно и даже с завистью.

Серый шёл знакомой тропой, но шаги у него были неровные, будто он сам не знал, куда идёт. Хотя знал. Конечно знал. Он шёл к той самой поляне.

«Просто проверю… вдруг она опять оставила коня… вдруг…»