Братство Серого Волка

Микула поднял чарку. Улыбнулся – устало, но искренне.

– За князя, – сказал он. И выпил.

Серый почувствовал, как земля уходит из-под ног. Микула поставил чарку на стол… Сделал шаг… И вдруг схватился за грудь.

– Что?! – возбуждённо выкрикнул Вышата.

Колени Микулы подломились и он рухнул на пол, словно дуб, срубленный топором.

– Воевода! – закричал Серый, распахивая дверь и вбегая в светлицу.

Дружинники попытались его задержать, но он ударил одного плечом, второго оттолкнул локтем. Он упал рядом с Микулой и схватил его за плечи.

– Микула! Слышишь? Микула! Держись… – прошептал он. – Держись, воевода… прошу…

– Отойди, молодчик3[1], – услышал Серый у себя над головой голос Вышаты. – Надобно воеводу положить на полати, да лекаря позвать.

Микулу перенесли в небольшую горницу рядом с пирным залом. Серый стоял на коленях рядом с ложем, держа Микулу за руку. Воевода дышал тяжело, хрипло, будто каждый вдох давался ему ценой силы.

– Серый… – прошептал он, едва разлепляя губы.

Парень наклонился ближе.

– Я здесь.

Микула с трудом поднял руку к груди, туда, где под рубахой всегда висел кожаный шнурок. Он дёрнул его – слабым, дрожащим движением – и на ладонь Серого упало кольцо. Серебряное, с едва заметным узором по краю. Серый знал это украшение с детства, оно всегда висело на шее Микулы, но парень никогда не спрашивал про него.

– Это… твоё… – выдохнул воевода. – Было… при тебе… когда… подкинули… на заставу…

Серый замер.

– Воевода…

– Береги… – Микула попытался улыбнуться. – И… правду… найди…

Его пальцы сжались вокруг руки Серого – и тут же обмякли. Серый опустил голову. Он не плакал – слёзы не шли. Но внутри всё оборвалось. И в этот момент дверь тихо скрипнула. Серый поднял взгляд – и увидел Вышату. Тот стоял в проёме, опершись о косяк, будто случайно заглянул. Но глаза его были прикованы не к Микуле… а к кольцу в руке Серого. На мгновение в этих глазах мелькнуло что‑то острое и хищное.

– Что это у тебя? – спросил он, подходя к полатям.

Серый сжал кольцо в кулаке так, что оно впилось в кожу.

– Память, – ответил он глухо и кивнул в сторону покойного.

Улыбка вернулась на лицо воеводы – натянутая и фальшивая.

– Ну‑ну… – протянул он. – Береги.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Серый смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна.

– Я найду правду. Обещаю.

На следующий день в Рыкове заговорили:

«Воевода пал. Место на приграничье пусто».

И тут же нашлись бояре, которые, переглядываясь, шептали князю:

«Вышата – человек надёжный. Он порядок наведёт».

Серый слышал эти речи и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он нутром ощущал: этот человек – скользкий, двуличный, опасный. И чем громче бояре нахваливали Вышату, тем сильнее сжималось у него сердце.

Утром второго дня площадь перед храмом была забита людьми. Колокол бил глухо, протяжно, и каждый удар отзывался в груди Серого и Вадима тяжёлым камнем. Тело Микулы лежало в гробу, покрытом парчой. Рядом – копья и щиты, знак его службы. Над гробом возвышался крест, священник читал молитвы, но слова тонули в гуле толпы.

Князь сидел на возвышении, окружённый боярами. Лица их были серьёзны, но глаза – холодные, внимательные, оценивающие. Один за другим они выходили вперёд, произносили речи:

«Воевода пал, но память о нём будет жить».

«Он служил верно, и мы чтим его».

– Вроде красиво молвят, – прошептал Вадим, наклоняясь к Серому. – Только противно. Слова громкие, а внутри – пусто. Как заученные строки.

Серый кивнул.

– Чужой он им. А смерть его – повод для торга.

Когда настал черёд Вышаты, тот выступил вперёд, расправив плечи. Голос его гремел, будто он не речь говорил, а победу праздновал:

– Воевода Микула был муж храбрый. Но рубеж требует новых сил. И я готов принять службу и хранить границу.

Толпа загудела. Князь кивнул – так, будто всё было решено заранее.

Серый опустил взгляд на кольцо, надетое на палец. То самое, что Микула передал ему перед смертью. И вдруг понял: настоящая могила воеводы должна быть не здесь, среди парчи и пустых речей, а там, на заставе. Среди своих. Среди тех, кто знал его настоящим.

– Место ему на заставе, – тихо сказал он Вадиму. – А не тут.

Вадим посмотрел на него – и без слов понял.

Ночь в Рыкове была густой и вязкой. В храме догорали свечи. Тело Микулы лежало в гробу, покрытом парчой. Бояре разошлись, князь удалился, и лишь несколько дружинников дремали у дверей. Серый и Вадим вошли тихо, каждый с кувшином в руках.

– Мы с приграничной дружины, – сказал Вадим, выступая вперёд. – Принесли медовуху. Помянуть воеводу. В тиши, по‑нашему.

Уставшие дружинники приняли дар охотно. Медовуха согревала, расслабляла. Серый и Вадим рассказывали о заставе, о Микуле, о смешных случаях на границе. Смех. Гул голосов. Звон чарок.

А потом – зевок. Один ратник рухнул под лавку. Второй прислонился к стене и тут же захрапел. Третий попытался подняться, но сел обратно, будто ноги отказали.

В храме стало тихо. Только свечи потрескивали.

– Дай Бог здоровья батюшке моему, – хихикнул Вадим. – Травница у него – золото. Правду сказала, что сонная трава вкуса не меняет, а дело своё делает.

– Как ты её уговорил? – спросил Серый.

– Бабы ушами любят, – хитро улыбнулся Вадим. – Что травницы, что боярыни, что дворовые девки.

– Кобель, – усмехнулся Серый. – Ладно. Пора.

Они уже взялись за гроб, когда из тёмного угла вышел худой юноша в рясе. Вадим выругался на языке своей матери.

– Я Фома, церковный писарь, – сказал юноша дрожащим голосом. – Я вижу, что вы задумали.

Серый напрягся.

– Но я вам не помеха, – поспешил добавить Фома. – Я слышал разговор утром. Один боярин сказал отцу Иллариону: «Микулу убрали с дороги. Путь свободен». Я не понял, кому путь… но понял: смерть его – не честная.

Он перекрестился.

– Я не воин. Но помочь могу. Есть подземный ход. Он выводит за городские ворота.

Серый и Вадим переглянулись. Фома провёл их к скрытой двери за иконостасом. Замок поддался. Узкий каменный коридор пах сыростью. Свеча дрожала в руке писаря, отбрасывая длинные тени.

– Быстрее, – шепнул Фома. – Ход ведёт к воротам.

Наконец впереди показался слабый свет.

– Здесь выход, – сказал Фома. – Дальше – сами.

Серый и Вадим вышли в ночь. Холодный воздух ударил в лицо.

– Давай за телегой, – сказал Серый. – До рассвета мы должны уйти из города.

Через четверть часа телега стояла у ворот. Двое стражников кутались в овчины. Вадим подошёл, держа мешочек.

– Мне на приграничье надо вернуться. А это – воеводу Микулу помянуть.

Звон монет заглушил ветер. Стражники переглянулись, один кашлянул, другой отвёл глаза. Ворота скрипнули, приоткрылись ровно настолько, чтобы телега могла пройти. У кустов Вадим остановил лошадь, погрузили гроб и двинулись в путь под покровом ночи.

На заставе уже знали. Ветер донёс весть раньше приехавшей телеги. Ратники стояли плечом к плечу, молча, будто встречали живого воеводу. Никто не спрашивал, как они вывезли тело. Все понимали: Микула должен лежать здесь.

Выкопали яму. Сняли шапки. Тишина была такая, что слышно – как ветер треплет знамёна.

– Здесь ему и лежать, – сказал старший ратник. – Он рубеж держал – и рубеж его примет.

Гроб опустили. Земля падала тяжело и глухо. Серый встал на колени, положил ладонь на свежий холм.

– Я найду правду, – прошептал он. – Клянусь.

Ветер хлопнул знамя так громко, будто сама застава приняла его клятву.

После похорон Серый направился в лес. Сначала он шёл медленно. Потом быстрее. Потом побежал. Наконец, он выскочил на поляну и остановился. Там никого не было. Серый осмотрелся – ничего. Ни следа от костра, который Заряна иногда разводила. Ни взрыхленной земли от лошадиных копыт. Только ветер шевелит сухие травы. Серый постоял, прислушиваясь. Птицы кричали где‑то вверху, но лес казался чужим и настороженным.

– Заряна… – позвал он негромко.

Ответа не было. Он ждал до темноты, пока туман не пополз между деревьями. Потом вернулся на заставу, но не мог сомкнуть глаз.

На следующий день он снова пошёл к поляне. И снова – пусто. Только следы зверей на влажной земле, и тишина, которая давила сильнее, чем крик. Серый ходил по лесу, заглядывал в овраги, поднимался на холмы, звал её – но лес молчал. И никаких следов девушки не было.

На третий день он уже не бежал, а шёл медленно, будто боялся увидеть что‑то страшное. Но и сегодня поляна была пуста. Неприятная судорога пробежала по лицу, скривив его в гримасу. Серый сел на поваленное дерево, уткнулся ладонями в лицо. Мысли путались, как корни под ногами.

«Может, ушла… Может, что‑то случилось…, может, её забрали… Может, она не хочет меня видеть…»

Каждая мысль резала, как нож.

Но хуже всего – он не знал, где её искать. Он никогда не спрашивал, где она живёт. Ему казалось, что она всегда будет здесь. Теперь он понял, насколько был глуп.

Лес был тот же. Но без неё – пустой. Мёртвый. В груди росла тяжёлая, вязкая тревога. Не просто тоска – страх. Страх, что он потерял её. Страх, что опоздал. Страх, что она ушла туда, куда ему дороги нет.

Он сжал кулаки.

«Я найду тебя… где бы ты ни была…»

Но в глубине души он понимал: он даже не знает, с чего начать…

После смерти Микулы на заставу прибыл новый начальник дружины – воевода Вышата. Приехал шумно, с десятком своих людей, будто не на службу становился, а на пир. С первого же дня стало ясно: вместе с ним пришли новые порядки. И ни один из них не был в пользу заставы.

Там, где при Микуле всё держалось на строгом уставе, дисциплине и честном слове, при Вышате началась вольница. Дружинники перестали выходить в дозоры вовремя. Сторожевые башни пустовали ночами. А степь перед заставой словно распахнулась настежь – без охраны, без присмотра, без страха.

Половцы это почувствовали сразу. Они стали пересекать степь почти без помех, как по собственной дороге. То тут, то там вспыхивали набеги на приграничные деревни: сжигали гумна, уводили скот, хватали людей. И никто им не мешал – будто кто‑то нарочно отвёл глаза.

Слухи ходили тяжёлые. Говорили, что бояре сами торгуют людьми, будто скотом. Что их холопы гоняют телеги с девками в степь, прямо к половецким кочевьям, и возвращаются с золотом и конями. Что половцы платят за «товар» больше, чем любой купец.

А Вышата? Он только отмахивался.

– Не наше дело, – говорил он лениво. – Половцы нынче мирные. А девки… сами виноваты, что под руку попадаются.

И чем дальше, тем хуже становилось. На дорогах пропадали путники. В деревнях боялись ночи. Даже воины на заставе шептались, что закон тут больше не живёт.

Серый видел всё это – и чувствовал, как внутри растёт холодная, тяжёлая злость. При Микуле такого не было. При нём граница держалась крепко, как натянутая тетива. Теперь же казалось, что сама земля стала чужой. И тень, упавшая на заставу в день смерти Микулы, только росла с каждым днём, сгущаясь, как надвигающаяся буря.

– То не просто беспорядок, – сказал как‑то Вадим. – Это чья‑то воля. Чей‑то замысел. И Вышата – лишь часть этой тёмной забавы.

Глава 11

Однажды утром Серый проснулся от шума у ворот – не того, что заставляет хвататься за оружие, но всё же тревожного. Он вышел во двор. Утро было серым, тяжёлым. Туман стелился по земле, и сквозь него проступали тёмные фигуры – сначала одна, потом ещё две, потом целая группа. Мужики, женщины, пара подростков. Лица усталые, испуганные, одежда в копоти и пыли. У одного мужика рука была перевязана окровавленной тряпкой. У женщины на руках плакал ребёнок. На плече старика – след удара саблей. Было ясно: пришли не с добром.

Вышата вышел из своей избы неторопливо, будто его разбудили слишком рано, и он был этим недоволен.

– Воевода… – низко кланяясь, взмолился один мужик. – Беда у нас. Половцы ночью налетели. Двоих унесли, троих порубили. Хаты горят. Помогите… защитите…

– Чего орёте? – буркнул Вышата, зевая. – Утро только началось.

Крестьянин снова поклонился.

– Воевода… просим защиты. Хоть десяток ратников пришлите. Половцы вернутся – добьют нас, баб наших в полон заберут…

Вышата почесал бороду, оглядел людей так, будто смотрел не на живых, а на мешки с зерном.

– Половцы нынче мирные, – сказал он лениво. – Если налетели – значит, сами виноваты. Разозлили чем‑то.

– Да чем же мы их разозлили? – выкрикнула женщина с ребёнком. – Мы ж люди мирные! Мы ж под князем ходим!

Вышата скривился.

– Не мне знать. Может, кто из ваших чего украл. Может, девка какая сбежала. Половцы за такое мстят.

Крестьянин побледнел.

– Так ты… не дашь нам защиты?

– Нет, – отрезал Вышата. – У меня своих дел по горло. Идите обратно. Или в другую деревню перебирайтесь. Не держу.

Женщина заплакала. Мужики сжали кулаки, но никто не решился поднять голос. Серый стоял недалеко, слышал всё – и его трясло от злости.

– Воевода… – начал он, подходя ближе. – Они же наши люди. Мы обязаны…

– Ты мне не указывай, щенок, – рявкнул Вышата, даже не оборачиваясь. – Я тут закон. И знаю, что обязан, а что нет.

Он повернулся к деревенским:

– Всё сказано. Ступайте.

Деревенские ещё минуту стояли, будто не веря, что их прогнали. Потом медленно, тяжело повернули назад – туда, где дым всё ещё поднимался над сожжёнными домами. Ворота за ними захлопнулись.

Серый смотрел им вслед, чувствуя, как внутри поднимается холодная, тяжёлая ярость. Такой ярости он не чувствовал даже в день смерти Микулы. На заставе повисла тишина. Только плач ребёнка эхом отдавался за стенами. Вадим, Ждан и Богдан подошли почти одновременно.

– Ты видел это? – прошипел Вадим, глядя вслед Вышате. – Он их как собак прогнал. Людей! Наших русичей!

Он ударил кулаком по бревенчатой стене – костяшки побелели.

– При Микуле такого не было, – бросил Ждан. – Он бы сам в степь вышел, если б надо было. А этот… – он зло сплюнул. – Этот только языком молоть умеет, да брагой глаза заливать. И девок деревенских портить.

Серый молчал, но друзья видели, как у него дрожит челюсть.

– Скажи слово, Серый, – тихо бросил Вадим. – Может, сами пойдём, подсобим деревенским. Всё едино – службы тут никакой нет.

Но Серый покачал головой. Не потому что не хотел. Потому что понимал: сейчас – не время.

Богдан, самый старший и рассудительный, стоял, сложив руки на груди. Его спокойствие было ледяным.

– Пойдём сейчас сами – нарушим устав и порядок. А порядок нынче новый, сверху идёт, – тихо сказал он.

– Ты что, обеляешь его? – вспыхнул Вадим.

– Нет, – Богдан покачал головой. – Я говорю, что воевода не сам по себе. Он делает то, что ему велено. А велено ему… – он замолчал, но взгляд стал тяжёлым. – Велено ему закрывать глаза. На половцев. На холопов боярских. На торговлю людьми. На всё.

– Похоже, Богдан прав, – наконец сказал Серый. – И смерть Микулы неслучайной была. Место воеводы на приграничье нужно было княжеским псам продажным, чтобы поставить своего человека.

– Так что же, мы теперь будем смотреть и ничего не делать? – кипятился Вадим.

Серый посмотрел на друзей.

– Нет. Но действовать надо с умом. Иначе нас самих в степь продадут.

Вышата стоял у стены, будто просто провожал взглядом уходящих крестьян. Но смотрел он не им вслед. Его интересовали те, кто остался – четвёрка молодых дружинников у ворот. Он видел их со стороны. Не слышал слов, да и не нужно было.

Сын боярина Глухого, Вадим, ходил туда‑сюда, как взбешённый волк. Ждан стоял мрачный, стиснув зубы. Богдан – опустив голову, но напряжённый, как человек, который знает, что творится зло, но молчит. А вот Серого Вышата не видел – тот стоял в тени башни. И именно это настораживало. Тихий. Незаметный. Но всегда рядом, когда что‑то происходит. Вышата нутром чуял: этот парень – не простой.

Он вспомнил недавнее нападение на телегу с «товаром». Холоп клялся, что на них напали «неведомые люди». Но Вышата знал: неведомых людей не бывает. Бывают те, кто слишком много видит. И слишком много понимает. И сейчас, глядя на четвёрку, он понял: это были они. А заводила – Серый. Глаза у него внимательные, хитрые, дерзкие. Такие бывают у тех, кто не боится идти против приказа, если считает его неправым.

Вышата нахмурился. Он видел в этих ребятах угрозу. Рано или поздно они поднимут головы. И тогда придётся решать, что с ними делать.

Он развернулся и ушёл, но мысль о четвёрке не отпускала его. Особенно – о Сером.

«Надо держать ухо востро… Иначе эти щенки однажды вцепятся в горло».

Вышата не был дураком. Грубым – да. Жестоким – без сомнений. Но не дураком. Он слишком хорошо понимал: власть на приграничье держится не на удали молодецкой и не на уважении, как было при Микуле, а на страхе и выгоде. И любой, кто мешает выгоде, становится врагом. А четвёрка – Серый, Вадим, Богдан и Ждан – уже мешала.

Нападение на телегу было лишь первым звонком. После него Вышата и стоявшие за ним бояре потеряли хороший барыш. Потом случился ночной набег половцев. Степные пришли за людьми – за теми, кого им обещали. Но эти «желторотые», заметив движение в степи, проследили за всадниками, подняли деревню, собрали мужиков и отбили атаку. Для честного воеводы это был бы подвиг. Для Вышаты – удар по договорённостям, потеря доли и, главное, риск лишиться доверия «больших людей».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Значение имени – «смутьян», «спорщик» (древнерус.)

1

Свидетель

2

Парень