Братство Серого Волка

Когда Микула узнал о случившемся, лицо его оставалось спокойным, но внутри всё кипело. Он видел, что Серый нужен заставе, но понимал: подозрения опаснее половцев. Завистливый язык может натворить беды больше, чем сабля. Он решил опередить беду.

Утро было серым и холодным. Микула собрал дружину и объявил:

– Еду в Рыков. Со мной – Серый.

Он не стал объяснять, что хочет сам разобраться, кто этот парень. Дружина загудела. Поездка в Рыков – дело опасное. На дорогах разбойники, а от «тихони» какой прок?

Кто‑то шепнул:

– Ведьмак околдовал воеводу…

Серый лишь кивнул. Ни удивления, ни протеста. Его спокойствие только усиливало подозрения.

Микула поймал на себе недовольные взгляды. Многие надеялись поехать с ним – ради добычи или княжеской милости.

– Ещё трое со мной, – сказал он, чтобы погасить ропот, и назвал имена.

Спорить никто не решился. Но в глазах осталась тень недовольства. Один из молодых даже перекрестился, шепнув: «Ведьмак…» Микула видел всё это и молчал. Он знал: дорога в Рыков станет испытанием для всех. Подозрения – яд. И лучше взять Серого с собой, чем оставить среди шёпотов.

Отряд выехал. Микула и Серый впереди, трое дружинников – следом. Каурый конь под воеводой нервно перебирал копытами, будто чувствовал тревогу хозяина. Дорога была ухабистой. Микула ехал молча, погружённый в мысли. Серый держался рядом, спина прямая, взгляд устремлён вдаль. Иногда воевода ловил его взгляд – спокойный, внимательный, будто Серый изучал его так же, как изучал лес.

На привале Микула попытался разговорить его – о зверях, о чащах, о тропах. Серый отвечал коротко, избегая смотреть в глаза. Казалось, он поставил между собой и миром стену. После трапезы Серый взял бурдюк и пошёл к ручью. За спиной услышал шёпот:

– Видишь, ни слова не скажет. Будто знает, что мы думаем.

– Если ведьмак – конечно знает, – ответил другой.

Микула слышал. И молчал. В нём боролись уважение и сомнение. Серый вернулся, поставил котелок на огонь, бросил в воду горсть трав. Аромат наполнил поляну. Он разлил отвар по кружкам и протянул одну Микуле. Воевода взял, но не пил.

– Да ты пей, – усмехнулся Серый. – Душица, чабрец, смородина. Согреет лучше сбитня.

Он протянул кружку ближайшему дружиннику. Тот понюхал, сделал глоток – и улыбнулся:

– Душица. Маманя такой делала. Пейте, дурни, обычные травы.

Второй дружинник хмыкнул:

– Обычные ли? Может, потому и лес ему подчиняется, что он с ним одним языком говорит.

Серый усмехнулся – без веселья:

– Лес не слушается меня, Богдан. Я слушаю его. Кто умеет слушать – тот и дорогу найдёт.

Микула смотрел на него пристально.

– Кто ты такой, Серый? – спросил он наконец. – Откуда в тебе всё это?

Серый вздохнул:

– Хотел бы и сам знать, воевода. Сирота я. Ты мне как отец, застава – как мать.

Они двинулись дальше. Дорога свернула в низину. Листья, смешанные с грязью, липли к копытам. Туман стелился по земле, скрывая путь. Лес стоял серый, ветви нависали над тропой, будто пытались удержать путников.

Серый почувствовал тревогу раньше, чем увидел разбойников. Они выскочили из кустов, преградив путь.

Глава 4

– Ну вот, – процедил Богдан. – Говорил же, тихоня нам не помощник.

Но Серый уже действовал. Он быстро оценил местность и крикнул:

– Влево, к дубам! Там тесно – не окружат!

Дружинники рванули к деревьям. Разбойники потеряли строй. Серый выхватил меч. Движение – быстрое, уверенное, будто он делал это всю жизнь. Первый налетчик бросился на него – Серый шагнул в сторону, ударил по руке, выбил оружие. Второго встретил точным ударом в плечо.

Микула, сражаясь рядом, мельком взглянул и одобрительно крякнул. В Сером он увидел не только дозорного – воина. Его движения были холодными, точными, без лишней ярости.

– К дубам! – крикнул Серый.

Дружинники заняли удобное место. Теперь разбойники не могли окружить их. Каждый налетчик попадал под удар. Схватка была короткой. Несколько тел осталось в грязи, остальные бежали. Дружинники тяжело дышали, переглядывались – и наконец рассмеялись.

Богдан присвистнул:

– Ловко ты их, Серый. Откуда такая прыть? Втихаря тренировался?

Серый пожал плечами. Меч в его руке блестел тусклым светом.

– Просто надо было, – тихо сказал он. – Иначе убили бы.

Микула подошёл, серьёзный:

– Не думал, что в тебе такая сила.

Серый отвёл взгляд:

– Я и сам не знаю, откуда.

Богдан хмыкнул:

– Ладно, Серый. Спасибо. Теперь знаем, что у нас не только глаза зоркие, но и меч лишний.

Запах крови и мокрой земли висел в воздухе, но вместе с ним – облегчение. К сумеркам дорога вывела их к высоким деревянным стенам Рыкова.

Сырые брёвна частокола темнели под сгущающимся небом. Над воротами возвышалась дозорная башня, и в её проёмах мерцали силуэты стражников. Тяжёлые створки ворот были распахнуты настежь, открывая шумный, живой город.

За стенами кипела жизнь. Узкие улицы, утоптанные грязью; ряды лавок; запах дыма, свежего хлеба и горячего железа. Люди спешили по делам – кто с корзинами, кто с вёдрами, кто с ножом или топором за поясом. Крики торговцев смешивались с лаем собак, а звон молота из кузницы отдавался в груди.

Дома стояли тесно, крыши покрыты серым драньем, кое‑где виднелись резные наличники. Над всем этим возвышался княжеский терем – светлый, высокий, с резными балками. Он казался чужим, почти нереальным на фоне низких изб.

Отряд приграничных дружинников въехал в Рыков. Микула ехал впереди, оглядываясь, будто искал кого‑то в толпе. Его конь фыркал, чуя непривычные запахи. Город жил своей жизнью, и прибытие небольшого отряда почти никто не заметил. Они свернули на более широкую улицу и направились к терему. Чем ближе подъезжали, тем тише становился город. Перед воротами стояла стража. Увидев всадников, стражники обнажили мечи.

Пограничники спрыгнули с коней. Микула шагнул вперёд:

– Мы с дальней заставы. К князю по делу. Я воевода – Микула.

Стражники переглянулись, не спеша опускать оружие. Один уже открыл рот, чтобы что‑то сказать, как из‑за ворот вышел высокий человек в богатом кафтане. Шаг уверенный, лицо суровое – Ратибор, главный воевода Рыкова.

– Микула! – окликнул он. Стража сразу отступила. – Давненько не виделись, брат. Что привело тебя?

Микула поклонился, но голос его был твёрдым:

– Дело важное. Половцы зачастили, как вороны на падаль. Бьют деревни, бьют заставу. Люди гибнут. Надо князю знать, что творится.

Он умолчал о Сером. Дружинники заметили это. Серый стоял позади, опустив глаза, будто и не ждал, что его назовут. Ратибор нахмурился:

– Слухи доходили… Но коли сам Микула явился – дело серьёзное. Князь услышит тебя первым. Пропустить!

Он уже разворачивался, но взгляд его задержался на Сером.

– А это кто? Тот самый дозорный? – Ратибор положил руку Серому на плечо, рассматривая его. – Помню тебя. Удивил тогда – не силой, а хитростью.

Серый слегка склонил голову.

– Рад видеть тебя в Рыкове, – сказал Ратибор. – Не каждый дозорный до князя доезжает.

Они вошли во двор терема. Городской шум остался позади. Здесь всё было просторнее, строже, чище. Дружинники вели коней под уздцы, а Серый чувствовал, как внутри него что‑то сжимается. Он словно шагнул в другой мир.

Его взгляд скользил по высоким стенам, по лицам людей, по двору, где суетились дворовые и дружинники. Всё казалось чужим – слишком тесным, слишком шумным, слишком насыщенным запахами. Он привык к дыму костров, к хвое, к степному ветру. А здесь воздух был тяжёлым: густой дым кузниц, кисловатый дух навоза, конский пот, запах копчёного мяса и свежего хлеба. Всё это давило, лишало воздуха.

Но среди этой чуждости что‑то вдруг отозвалось в нём тихим, непрошеным откликом. Будто под кожей шевельнулась память, которой у него не было. Будто запахи и звуки этого двора были не только чужими – но и смутно знакомыми. Как будто он уже бывал здесь. Или должен был быть.

Микула с Серым и дружинниками остановились в гостевых хоромах. Ратибор распорядился выделить воеводе отдельную горницу, а его людей разместить в длинной избе рядом с младшей рыковской дружиной. Пока слуги готовили покои, приграничники решили пройтись по городу.

Горожане смотрели на них, как на диковинку. Кто‑то останавливался, провожая взглядом, кто‑то отступал в сторону, освобождая дорогу. Одежда пришлых была простой, потёртой, пропитанной дымом костров и степной пылью. Лица – обветренные, загорелые, с глубокими складками у глаз. Для жителей Рыкова, привыкших к тесным улицам, рынку и ремесленным дворам, они выглядели чужими, почти дикими.

Женщины шептались, пряча улыбки:

– Гляди, какие грозные…

Дети тянулись ближе к служивым, но матери быстро оттаскивали их за рукава. Торговцы косились настороженно, будто опасались, что эти люди принесли с собой не только вести, но и беду. Серый чувствовал это особенно остро. Каждый взгляд был как прикосновение – испытующее и оценивающее. В одних читалось любопытство, в других – недоверие, даже страх. Но было и уважение: к силе, к простоте, к людям, которые живут там, где каждый день может стать последним.

Дружинники пробирались сквозь базарную толпу, когда впереди раздался шум – резкий, тревожный, будто кто‑то опрокинул прилавок или началась драка. Толпа зашевелилась, голоса поднялись, и Серый инстинктивно шагнул вперёд, вслушиваясь в гул.

У лавки с мёдом и сбитнем сцепились двое парней. Толпа раздвигалась, освобождая место для драки. Один – худой, в простой одежде, другой – высокий, плечистый, в дорогой шапке и ярком поясе. Он смеялся, выкрикивая что‑то на языке, которого Серый не знал, и размахивал кулаками так, будто драка была для него развлечением.

– Это Вадим1[1], сын боярина Глухого! – прошептал кто‑то.

– Ну так что хотеть? Имя само за себя говорит. Как и у папаши – тот тоже ничего слышать не желает про похождения отпрыска, – ответили ему.

Боярич бился не ради денег и не ради обиды – ради зрелища. Толпа гудела: кто‑то подбадривал, кто‑то осуждал. Серый смотрел молча. Он не одобрял эту шумную потасовку, но в глубине души чувствовал странное родство с этим дерзким юнцом. В Вадиме было что‑то живое, непокорное – то же желание бросить вызов миру, даже если мир тебя не принимает. То же одиночество в толпе. Тот же поиск признания – только выраженный не в молчаливой стойкости, как у Серого, а в браваде и кулаках.

В какой‑то момент их взгляды встретились. И Серый увидел – за показной удалью скрывалась боль. Словно он смотрел в кривое зеркало: его собственная чуждость отражалась в чужой браваде. Боярич тоже был чужим среди своих.

Стража вмешалась, разняла дерущихся. Вадим лишь усмехнулся, отряхивая кафтан. Но в глазах Ратибора, наблюдавшего издалека, мелькнуло раздражение.

«С глаз долой надобно бузилу боярскую, – подумал он. – Хорошо, что Микула тут. Заберёт задиру с собой. Пусть силу показывает на границе, а не на рынке отца позорит».

Наутро князь должен был принять Микулу.

– Ты идёшь со мной, – сказал воевода, положив тяжёлую руку Серому на плечо. – Глаза держи открытыми. В хоромах всё иначе, чем на заставе. Там каждое слово – с подвохом, каждый взгляд – с тайным смыслом. Подмечай всё: кто шепчется, кто косо смотрит, кто молчит, когда должен говорить, и кто говорит, когда лучше бы молчал.

Серый кивнул. Он привык высматривать опасность в степи, но теперь ему предстояло искать её среди людей. Это было новым испытанием.

– Мне твоя чуйка нужна, паря, – добавил Микула. – Ты видишь то, что другим невидимо. На границе это спасает жизнь. Здесь может спасти честь.

Тяжёлые двери распахнулись, и Серый шагнул вслед за воеводой в княжеские хоромы.

Внутри пахло воском и ладаном. Воздух был густой, как в церкви. Свет свечей дрожал на резных стенах, и каждый отблеск казался живым. Серый скользнул взглядом по присутствующим. Бояре сидели по сторонам – молчаливые, но глаза их бегали. Один шептался с соседом, прикрывая рот рукавом. Другой смотрел прямо, но слишком пристально, будто проверял, кто вошёл. В углу стоял молодой дружинник, и рука его то и дело касалась рукояти меча.

На столе перед князем лежали свитки, но он их не читал. Лицо спокойное, но пальцы медленно постукивали по подлокотнику – будто считали удары. Серый понял: князь волнуется. Микула поклонился. Серый остался чуть позади, молча, но глаза его бегали по хоромам. Он заметил, как один боярин отвёл взгляд, когда князь заговорил, а другой слишком поспешно закивал.

– Княже, дозоры наши слабы, – начал Микула. – На границе неспокойно. Дал бы ты мне ещё людей…

Князь поднял руку, прерывая его.

– Брат мой, Всеволод Стародубский, ныне нужду имеет, – сказал он, прищурившись. И смотрел он не на Микулу – на Серого. В глазах князя мелькнуло любопытство.

– Он отправил посла к Чёрному хану, – продолжал князь. – Половцы станут ему силой против соседнего князя. Они пройдут через мои земли. Так что, Микула, дозор держи, но не мешай им. Пусть проходят свободно.

Серый вздрогнул. Половцы – враги. Те, кого он высматривал ночами. Те, кто убивали дозорных. Те, кто оставили Ждана сиротой. А теперь князь велит пропустить их, словно друзей. В груди поднялась тревога.

«Как так? – думал он. – Врага в союзники? Ради междоусобной брани? Против своих же русичей?»

Он посмотрел на Микулу. Тот нахмурился, но промолчал. Взгляд князя снова скользнул к Серому. Он рассматривал юношу внимательно, будто пытаясь вспомнить что‑то важное. Линия скул, взгляд из‑под бровей, молчаливая стойкость – всё это будило в нём смутное воспоминание.

«Кого же ты мне напоминаешь, волчонок? – думал Ярополк. – Видел такие глаза… но где? На поле брани? В тереме? В детстве?»

Образ ускользал, как дым. Князь нахмурился, постукивая пальцами по подлокотнику. Он привык всё знать. А тут – загадка. Серый стоял спокойно, не догадываясь, что его взгляд пробуждает в князе тени прошлого.

Князь помолчал, будто взвешивая слова, и наконец сказал:

– Есть ещё просьба к тебе, воевода. Возьми с собой на приграничье боярского сына Вадима. Силы в нём много, да толку мало. В городе он только позорит отца драками. Пусть на границе силу свою применит.

Это была не просьба – приказ. Микула кивнул. Он знал: граница быстро покажет, кто чего стоит. Там Вадим либо сломается, либо станет воином.

Серый же, стоя позади, неожиданно почувствовал лёгкую радость. Вадим ему нравился – дерзкий, шумный, но живой. В нём было что‑то, что Серый понимал.

На следующий день, едва рассвело, отряд выехал обратно к заставе. Микула ехал впереди – молчаливый, сосредоточенный. За ним – Богдан и двое товарищей, оживлённо обсуждавшие рыковских девиц и сладость городской жизни.

– Да кабы у нас рядом бабы были, – донёсся до Серого голос Богдана, – жизнь бы веселее шла.

Замыкали отряд Серый и Вадим. Боярич то и дело бросал громкие реплики, будто хотел доказать, что ему не страшно:

– Ну и что, дозор? Думаете, половцы меня испугают? Ха! Я им покажу!

Серый молчал, но наблюдал краем глаза. Вадим сидел в седле уверенно, плечи широкие, руки крепкие. Но говорил он слишком громко – так говорят те, кто пытается заглушить собственные сомнения.

Микула, не оборачиваясь, бросил:

– На границе слова не помогут. Там сила нужна – да не в кулаках, а в терпении.

Вадим усмехнулся, но замолчал. Микула знал таких: бравада – это броня. Под ней всегда боль и желание доказать себе, что ты чего‑то стоишь.

К вечеру остановились на ночлег. Ночь была холодной. Все устроились вокруг костра. Серый и Вадим остались на догляде. Микула сидел чуть в стороне, точил нож, прислушиваясь. Вадим долго молчал, глядя в огонь. Потом его плечи опустились, будто тяжесть навалилась.

– Ты думаешь, я просто бузила? – тихо сказал он. – От дурака? Нет… я так бунтую.

Серый поднял глаза. Не перебивал. Слова сами рвались из Вадима:

– Мать моя была из степи. Умерла, когда мне десять было. Отец женился снова, там сын родился. А про меня… забыли. Старшему брату тоже не до меня. Я чужой в своём доме. Вот и чудил. Хоть кто‑то смотрел на меня. Хоть толпа кричала.

Он усмехнулся криво, но глаза блестели от боли.

– На рынке я живой. А дома – пустота.

Серый молчал, просто слушал. И это молчание оказалось сильнее любых слов. Вадим посмотрел на него почти с надеждой:

– Ты ведь тоже… чужой, да? Я по глазам вижу.

Серый кивнул едва заметно.

– Чужой.

Вадим выдохнул, будто камень с плеч упал.

– А чудно выходит, – сказал он, глядя в огонь. – Я кричу, чтоб меня заметили. А ты молчишь… чтоб тебя заметили. Я б так не смог.

Серый протянул ему сухую ветку для костра. Вадим взял. В этом простом жесте было больше понимания, чем в длинных речах. Микула слышал их разговор. Он не вмешался, но в его глазах мелькнуло удовлетворение: Серый действительно умел «чуять» людей.

Глава 5

Прошло недели две и как-то вечером, когда дозор сменили и костры разгорелись, Вадим подсел к Серому и ткнул локтем:

– Слышь, Серый… Пошли в деревню. Мы со Жданом ходили – девки там загляденье.

Серый пожал плечами:

– Не до того мне.

– Да ладно! – Вадим отмахнулся. – Молодой ты, кровь горячая. Найдём тебе подружку. Или вдовушку. Та и накормит, и приголубит.

Серый покраснел. Вадим заметил – и расхохотался:

– Постой… Ты что, и вправду… ни разу?

Серый молчал.

– Ох ты, лесной волчонок! – Вадим смеялся так, что двое у костра обернулись. – Семнадцать лет, а бабу не видел! Да это ж грех – в степь идти, бабу не познавши!

– Угомонись, – буркнул Серый.

– Не-не, брат. Это надо исправлять. Пошли. Девки добрые, весёлые. Ты только рожу не криви – остальное само выйдет.

Серый вздохнул. В груди мешались смущение, тревога и любопытство.

– Ладно, – тихо сказал он. – Пойдём. Только без глупостей.

– Вот это другое дело! – Вадим вскочил и потянул его к воротам.

Ближайшая деревня была маленькой, но шумной по вечерам. Когда они подошли к первому двору, Серый замедлил шаг.

– Не мешкай, – подтолкнул Вадим. – Девки любят решительных.

Из-за плетня выглянула рыжеволосая девчонка – глаза как угольки.

– О, дружинники пожаловали. Чего ищете?

Вадим расплылся в улыбке:

– Добра, тепла и ласки. А ещё – компанию для нашего Серого.

Девчонка смерила Серого взглядом. Он смутился, опустил глаза.

– А чего он такой тихий? – спросила она.

– Робеет, – ответил Вадим. – Он у нас как волчонок: если не тронешь – не укусит.

– А если тронешь? – прищурилась она.

Серый вспыхнул. Девушки засмеялись – добродушно. Одна, самая спокойная, подошла ближе, протянула кусок пирога:

– На, поешь. А то стоишь, как потерянный.

Серый взял пирог дрожащими пальцами. Девушка улыбнулась тепло:

– Привыкнешь. Мы не кусаемся.

Постепенно он начал дышать ровнее. Смех перестал резать слух. Голоса стали мягче. И он поймал себя на том, что смотрит на ту самую спокойную девушку – и ему нравится её улыбка. Вадим подмигнул:

– Вот видишь, Серый. Живой ты. Всё у тебя впереди.

Когда они возвращались на заставу, ночь уже легла плотным покрывалом. Луна висела низко, трава хрустела под ногами. Серый шёл молча. Вадим – довольный, как кот у печи.

– Видел, как девки на тебя смотрели? А ты всё в тень да в тень. Эх ты, волчонок…

Серый не отвечал. Мир казался шире и теплее. И это было странно. И приятно. И тревожно. У ворот он оглянулся в сторону деревни. В груди что‑то шевельнулось – лёгкое, непривычное.

– Чего застыл? – спросил Вадим.

– Ничего, – тихо ответил Серый.

Но это было не «ничего». Он лёг на своё место, укрылся плащом, но долго не мог уснуть. Перед глазами всплывали улыбки, свет в окнах, запах пирогов. И он сказал Вадиму, еле улыбнувшись:

– Какой день надо сызнова сходить.

Но Вадим уже храпел.

Лиха беда начало. После того дня молодые ратники в деревню зачастили. Как-то Серый, Вадим и Ждан снова шли на веселье – развеяться, поговорить с девками, хлебнуть тёплого кваса. Шли, смеялись, толкались, спорили, кто первым добежит до колодца. Но, подойдя ближе, они сразу почувствовали неладное.

Деревня стояла тихая, как вымершая. Ни дыма из труб. Ни собачьего лая. Только редкие, глухие крики доносились из центра.

– Что за… – начал Ждан.

Серый резко схватил его за рукав и втянул за угол ближайшей избы.

Они прижались к стене, по очереди выглядывая. На улице стояли вооружённые ратники – человек десять. Не половцы. Свои. Русские. Они торопливо грузили на телеги мешки, сундуки, утварь. У крыльца плакала старуха – один из ратников толкнул её прикладом, и она упала в грязь.

Серый почувствовал, как внутри всё сжалось. А потом он увидел девиц – троих. Молодые, испуганные, с верёвками на запястьях. Их подталкивали к телеге, как скот. Одна попыталась вырваться – получила удар по спине и согнулась.

– Да чтоб вас… – прошипел Серый, уже вырываясь из-за угла. – Сейчас я…

Но Вадим вцепился в него обеими руками.

– Стоять! Ты что, с ума сошёл?!

– Ты что, брат, ослеп?! – Серый едва не рвал его руки. – Это не сбор дани! Это произвол! Мы же не можем…

– Можем! – Вадим резко развернул его к себе. – Это не половцы. Это наши. Видишь того, в красном кушаке?

Серый снова выглянул. Крупный бородатый ратник отдавал приказы, не скрывая лица.

– Видал? – прошипел Вадим. – Знаешь кто это?

Серый покачал головой.

– Это человек боярина Путяти, – сказал Вадим почти беззвучно. – Холоп из его малой дружины. Я его в городе видел.

Ждан побледнел.

– Так это… по приказу?

– А ты как думаешь? – Вадим сжал зубы. – Свои деревню грабят. Девок повезут на продажу. Это не разбой. Это хуже.

Серый снова рванулся вперёд:

– Тем более надо остановить!

– Да очнись ты! – Вадим едва не ударил его. – Нас трое. Их – десяток. И за ними боярин стоит. Ты знаешь, кто такой Путятя?! Если высунемся – нас же обвинят. Скажут, что мы на своих напали.

Серый замер. В груди кипело – злость, бессилие, стыд. Он смотрел, как телеги трогаются, как девицы плачут, как ратники смеются, будто делают обычное дело. Кулаки сжались сами собой. Он никогда ещё не чувствовал себя таким беспомощным.

Телеги скрылись за поворотом. Деревня осталась пустой, ограбленной – как после степного набега.

– Это надо Микуле рассказать, – тихо сказал Ждан.

Когда трое ворвались в заставу и, перебивая друг друга, рассказали, что видели, Микула слушал молча. Стоял, опершись руками о стол, и только мышцы на скулах ходили туда‑сюда. Когда они договорили, в казарме повисла тяжёлая тишина.

– Люди… Путяти? – спросил он наконец, почти шёпотом.

– Я его холопа узнал, – подтвердил Вадим. – Он там всем заправлял.

Микула выпрямился. Лицо стало каменным. Он прошёлся по комнате, тяжело ступая, будто каждый шаг давался с трудом и остановился перед Серым.

– Ты хотел на них кинуться?

Серый кивнул. Микула вздохнул – горько, но не сердито.

– Глупо. Но по‑мужски. – Он положил руку Серому на плечо. – Только сила тут не поможет. Тут ум нужен. И осторожность.

Он повернулся к Вадиму:

– Ты правильно сделал, что удержал его.

Воевода подошёл к двери, выглянул наружу, убедился, что никто не подслушивает, и вернулся.

– Слушайте внимательно, соколы мои, – сказал он тихо, но так, что у всех троих по спине пробежал холодок. – О том, что видели в деревне – молчок. Увидели – забыли.

– Но как же… – начал Ждан.

– А так же, салабон, – перебил его Микула. – Это пахнет смутой. А смута хуже любой войны.

Ждан сглотнул.

– Что делать будем?

Микула медленно выдохнул:

– То, что должны делать дозорные. Следить. Если ещё раз такое случится – я сам поеду к князю Ярополку. Он должен знать. И если Путятя замышляет измену – мы его остановим. Он снова посмотрел на Серого:

– Запомни, парень: враг не всегда приходит в чужой одежде. Иногда он носит ту же кольчугу, что и ты. И такой враг – самый опасный.

Дней через десять заставу снова взбудоражило.

Вечер был тихим, тягучим. Солнце коснулось горизонта, и степь впереди казалась медной, будто залитой расплавленным металлом. Дозорные лениво переговаривались. Что охранять, если по приказу князя половцам дорога открыта? И вдруг с вышки раздался крик:

– Степь движется!

Микула поднялся на вышку. По дороге медленно двигалась телега. Лошадь шла усталым шагом. На телеге – двое людей и два сундука, крепко стянутые ремнями. Никакой охраны.

– Половцы? – выдохнул дозорный.

– Нет, – тихо сказал Микула. – Половцы так не ездят.

Он долго смотрел, сжимая перила так, что побелели костяшки.

– Богдан, Вадим, Серый! – окликнул он. – Запытайте пришлых.

Парни вышли за ворота.

– Как думаешь, кто такие? – спросил Вадим.