Противоденствие

– Газовые гузыри галопом, до чего ж превосходно, парни, вновь видеть вас! – приветствовал их Профессор. – Последнее, что я слыхал: вы хлебнули горя в Новом Орлеане, несомненно упромыслив в себя больше аллигатора à l'étouffée[12], чем «Беспокойство» способно грузоподъять!

– О, забот на час-другой, быть может, – признал Рэндолф, и выраженье лица его намекнуло на желудочные воспоминания. – Скажите ж нам, Профессор, как продвигается ваша работа? Какие чудеса явила недавно Лаборатория Слоуна?

– Ну, в общем, есть один студент профессора Гиббса, к чьим трудам действительно стоит присмотреться, юный Де Форест, с электричеством он сущий колдун… вместе с гостем из Японии г-ном Кимурой – но скажите-ка, где здесь умирающему от голода педагогу и его пилоту можно раздобыть парочку этих знаменитых чикагских бифштексов? Мальчики, хочу представить вам Рея Ипсоу, без которого я б до сих пор пребывал во Внешнем Индиянаплюйсе, ждал какого-нибудь междугороднего, что никогда не приходит.

– Я с вами, ребятки, разок разминулся в той хартумской заварушке, – поставил их в известность общительный небоход, – пока пытался выбраться из города в паре шагов перед армией Махди – увидел, как вы проплываете над головой, пожалел, что сам не на борту с вами, пришлось довольствоваться тем, чтобы прыгнуть в речку и пережидать там, пока вся эта свистопляска не поутихнет.

– На самом деле, – припомнил Линдзи, Историк Подразделения, – мы попали во встречный ветер и оказались посреди какой-то неприятности в Ольтре-Джуббе, а совсем не в Алексе, где рассчитывали на пару-другую недель поучительного развлеченья, не говоря уж об атмосфере поцелительней.

– Ей-ей и господи помилуй, – воскликнул Профессор, – если я вижу не Мерла Выдавая!

– И от него по-прежнему добра не жди, – просиял тот.

– Значит, представлять друг другу никого не нужно, – высчитал Линдзи.

– Не, мы с ним старые подельники, еще по Коннектикуту, это задолго до вас, парни, я, бывало, починял ему всякое время от времени. А кто-нибудь из вас не мог бы нас с ним вместе щелкнуть?

– Еще б! – вызвался Майлз.

Обедать они отправились в мясную ресторацию поблизости. Хотя встречи с Профессором доставляли им удовольствие всегда, эта несколько отличалась – неким осенним непокоем, таящимся в климате теплого празднования, которое вызывало психожелудочные наскоки боли, каковыми, как Рэндолф по опыту знал, пренебрегать он мог лишь на свой страх и риск.

Посетивший несколько полезных симпозиев, где командиров воздушных кораблей обучали методам сокрытия обид, Рэндолф умел теперь определить, что с ума Профессора что-то нейдет. Что любопытно отличалось от обычного «стиля» благонамеренного старого добряка, застольные замечания его сегодня звучали все кратче, по временам вообще-то приближаясь даже и к отрывистости – и едва лишь состоялся выход пирога à la mode[13], как он попросил чек.

– Простите, голубчики, – нахмурился он, подчеркнуто вытаскивая старомодные железнодорожные часы и напоказ сверяясь с ними. – Очень бы хотелось мне задержаться и с вами поболтать, однако нужно разобраться с одним дельцем. – Он резко встал – как и Рей Ипсоу, который, сочувственно пожав ребятам плечами и пробормотав Рэндолфу:

– Я за ним пригляжу, – последовал за видным йельским грамотеем, а тот, оказавшись снаружи, зря времени не тратил: тут же остановил коляску, взметнувши один зеленый и затребовав гнать во всю прыть, и вот так-то сорвались они с места – и прибыли в «Дом Палмера», где должностное лицо за стойкой отдало честь Профессору, поднеся пальцы к полям несуществующей шляпы.

– Покои на крыше, Профессор, езжайте вон тем лифтом, он делает только одну остановку. Вас ожидают. – Если в голосе его и звучала толика веселого презрения, профессор Вандерсок был слишком озабочен и оную не заметил.

Рею Ипсоу быстро стало явно, что друг его приехал в город заключить сделку с силами, кои можно описать – мало рискуя при этом преувеличением – как зло. В покоях наверху они обнаружили плотные шторы, задвинутые против праздничного поселка, лампы, редко распределенные в нескончаемом сумраке табачного дыма, никаких срезанных цветов или растений в горшках, безмолвие, лишь редко размечаемое речью, да и то обычно телефонической.

Едва ли можно было ожидать, что такой прославленный могол, как Срездол Вибр не посетит Всемирную Колумбову выставку. Вместе с очевидным притяженьем тысяч ее торговых возможностей Чикагская ярмарка также, по случаю, могла предложить обширные приливы и отливы безымянности, когда можно было встречаться и заключать сделки без того, чтоб за вами непременно при этом наблюдали. Ранее тем же днем Вибр сошел со своего частного поезда «Джаггернаут» на зарезервированный лично для него перрон Союзного вокзала, лишь накануне вечером отбыв из депо Гранд-Централь в Новом Йорке[14]. Как обычно, был он под личиною, а сопровождали его телохранители и секретари. Вибр нес трость черного дерева, чьей рукоятью служила золотая и серебряная сфера, протравленная так, чтобы представлять собою точный и подробный земной шар, а внутри ствола ее скрывался механизм, состоящий из пружины, поршня и цилиндра, предназначенный для сжатия заряда воздуха, посредством коего наружу в любого, кто осмелился б его оскорбить, выталкивалась мелкокалиберная картечь. Его поджидало наглухо закрытое моторное транспортное средство, и он, словно бы сверхъестественным вмешательством, оказался перенесен в величественное заведение, определяемое улицами Государственной, Монро и Уобашем. По пути в вестибюль к нему подступила пожилая женщина, одетая респектабельно, но не роскошно, и воскликнула:

– Будь я вашей матерью, придушила б вас в колыбели. – Спокойно Срездол Вибр кивнул, поднял свою пневмотрость черного дерева, взвел курок и нажал на спуск. Старуха накренилась, покачнулась и рухнула, как дерево.

– Передайте медику заведения, что пуля всего лишь у нее в ноге, – любезно сообщил Срездол Вибр.

=♦=♦=♦=

Никто не вызвался принять у профессора Вандерсока цилиндр, поэтому он оставил его у себя на коленях, как неуверенный в себе молодой актер мог бы держать «реквизит».

– С вами хорошо ли обращаются в «Отеле Стокмена»? – поинтересовался магнат.

– Ну, вообще-то, я в «Таверне мясоделов» на перекрестке Сорок седьмой и Эшленд. Прямо посреди Скотобаз и прочего…

– Слышьте, – пришло в голову крупной и с виду преступной личности, которая выстругивала из дровины подобие локомотива ножом вроде тех, что по всем тюрьмам земли нашей известны под названьем арканзасских зубочисток, – вы не вегетарьянских убеждений будете, надеюсь.

– Это Фоли Хо́док, – произнес Срездол Вибр, – в ком мать его, как сама она уверяет, находит достоинства, не сразу очевидные другим.

– Видать, вам слышно всю эту спевку там, где живете, – продолжал Фоли. – Видать, там у вас есть и такие постояльцы, у кого от нее бессонница, э? но равно столько же народу считает, что она, как ни странно, успокаивает. То же самое и тут, в «Доме Палмера», если вдуматься. Галдеж по громкости примерно такой же.

– Да и занятия те же, – пробурчал Рей Ипсоу.

Собрались они все за мраморным столом в чем-то вроде гостиной, с сигарами и виски. Светский треп обратился к избытку богатства.

– Я в Новом Джерси[15] знаю одного там парня, – сказал Срездол Вибр, – он коллекционирует железные дороги. Не только подвижной состав, между прочим, а еще и станции, депо, рельсы, сортировки, кадры, всю трихомудрию.

– Дороговато увлечение, – восхитился Профессор. – Бывают такие люди?

– Вам бы хоть немного представлять себе, какие там праздные деньги. Не всё ж пожертвования в пользу предпочитаемой церкви, особняки, яхты и собачьи площадки, вымощенные золотом, или что вам будет угодно, ну. Нет, на каком-то рубеже с этим покончено, и его нужно оставить позади… и все равно не потрачена такая здоровенная гора богатства, громоздится все выше с каждым днем, и ох ты ж батюшки, что ж предпринимателю с ней делать-то, понимаете.

– Черт, да мне отправьте, – вставил Рей Ипсоу. – Или даже тому, кому это богатство действительно нужно, ибо таких предостаточно.

– Не так оно устроено, – возразил Срездол Вибр.

– Вечно мы слышим эти жалобы плутократии.

– Из убежденья, уж точно постижимого, что просто нуждаться в той или иной сумме означает не заслуживать ее.

– Вот только в эти времена «нужда» возникает непосредственно из преступных деяний богачей, поэтому она «заслуживает» то количество денег, каким ее можно искупить. Такое для вас достаточно постижимо?

– Да вы социалист, милсдарь.

– Каким вынужден быть любой, кто не изолирован богатством от забот дневных. Милсдарь.

Фоли прекратил строгать и перевел взгляд будто бы со внезапно обостренным интересом.

– Ну-ну, Рей, – увещал Профессор, – мы здесь ради того, чтобы обсуждать электромагнетизм, а не политику.

Вибр примирительно хмыкнул.

– Профессор опасается, что вы меня спугнете эдакими радикальными разговорами. Но я не такая уж чувствительная душа, меня, как обычно, направляют Вторые Коринфяне. – Он осторожно оглядел всех за столом, оценивая уровень осведомленности в Писании.

– Терпеть неразумных неизбежно, – сказал Рей Ипсоу, – но не просите меня делать это «охотно»[16].

Охранники, валандавшиеся у дверного проема, как будто бы несколько насторожились. Фоли поднялся на ноги и прошелся к окну. Срездол прищурился, не зная толком, воспринимать ли это как вызов его вере.

Рей подхватил шляпу и встал.

– Все в порядке, буду в баре, – и, выходя за дверь, добавил: – молиться, чтоб даровали мудрость.

Внизу, в изысканном «Бювете» Рей столкнулся с Мерлом Выдаваем и Шевролеттой Макаду, которые «кутили на весь город» ввиду удачной ставки, сделанной в тот день Мерлом.

Парочки в бутоньерках и шляпках со страусовыми плюмажами невозмутимо прогуливались средь карликовых пальм либо медлили у Итальянского Фонтана, как бы раздумывая, не прыгнуть ли в него. Где-то небольшой струнный ансамбль наигрывал аранжировку «Старого мурина Вжика».

Рей Ипсоу воззрился на поверхность своего пива.

– Нынче он как-то изменился. Вы что-нибудь заметили?

Мерл кивнул.

– Чего-то не хватает. Раньше он так распалялся из-за всего – мы что-нибудь конструируем, у нас бумага закачивается, так он снимает воротничок от рубашки и карябает попросту на нем.

– В последнее время он те замыслы свои скорее при себе держит, как будто б наконец понял, сколько они могут стоить. Насмотрелся уже на такое, господь свидетель. Большой парад современных изобретений, сплошь бодрые марши эдакие играют, публика ухает и ахает, а где-то вечно таится так, что его и не видать, какой-нибудь стряпчий или счетовод, отбивает эти 2/4, как часы, и заправляет всем представленьем.

– Кому-нибудь хочется потанцевать? – предложила Шевролетта.

=♦=♦=♦=

Наверху в покоях Срездол перешел к насущным делам.

– Еще весной, доктор Тесла сумел достичь на своем трансформаторе показателей до миллиона вольт. Чтобы видеть, к чему все это движется, не нужен провидец. С глазу на глаз он уже рассказывает о том, что зовет «Всемирной Системой» по производству громадных количеств электрической энергии, из которой любой может черпать бесплатно где угодно на свете, потому что она саму планету использует как элемент в гигантском резонансном контуре. Наивен он настолько, что думает, будто сумеет найти этому субсидии – у Пирпонта или у меня, или у одного-двух остальных. Его могучий интеллект не уловил, что на таком изобретении никто не сможет нажиться. Вкладывать деньги в исследование системы бесплатного энергоснабжения – значит выбрасывать их на ветер и нарушать – черт, да попросту предавать – суть всего, чем полагается быть современной истории.

Профессора буквально одолел приступ тошноты. Стоило только кому-нибудь упомянуть имя Теслы, результат этот всякий раз оказывался предсказуем. Рвота. Дерзость и размах грез этого изобретателя неизменно сшибали Хайно Вандерсока с ног и отправляли обратно в кабинет Лаборатории Слоуна, где он ощущал себя не столько неудачником, сколько тем, кто в лабиринте Времени свернул куда-то не туда, а теперь не может найти дорогу назад к тому мгновенью, когда он это сделал.

– Если такое когда-либо изготовят, – говорил Срездол Вибр, – это будет означать конец света – не только «в известном нам виде», но и в том виде, какой известен кому угодно. Это оружие, Профессор, вы-то уж точно понимаете – кошмарнейшее оружие, какое только известно миру, предназначенное уничтожать не армии или боевую технику, а саму природу обмена, долгую борьбу нашей Экономики за то, чтобы развиться из анархии рыбного рынка, где все сражаются со всеми, до рациональных систем контроля, чьими благами мы в настоящее время пользуемся.

– Но, – в воздухе слишком дымно, слишком скоро уже ему придется извиниться и выйти, – неясно мне, чем я могу помочь.

– Скажу напрямик, можно? Изобретите нам контр-трансформатор. Такое оборудование, что будет засекать действие какой-нибудь установки Теслы, а затем станет транслировать что-нибудь равное и противоположное, которое сведет на нет ее воздействие.

– Хм-м. Полезно было бы увидеть чертежи и расчеты доктора Теслы.

– Именно потому Пирпонт этим и занимается. И еще его договор с Эдисоном – но вот я опять секреты выбалтываю. Ассигнования предоставили Моргану доступ ко всем инженерным секретам Теслы. И у него на местах оперативники – днем и ночью готовы доставить нам фотографические копии того, что нам нужно знать.

– Ну, в теории я никаких значительных препятствий не вижу. Это простая инверсия фазы, хотя там могут возникнуть нелинейные явления масштабирования, какие мы не можем предсказать, пока не построим рабочее Устройство…

– Подробности мне потом изложите. Так – сколько, по вашим оценкам, нечто подобное будет на самом деле, э-э, – понизив голос, – стоить?

– Стоить? О, вообще-то, я б не – то есть, не следует мне —

– Будет вам, Профессор, – громыхнул Фоли Ходок, держа гостиничный графин с виски так, словно собирался прямо из него пить, – до ближайшего миллиона или около того округлите, просто грубая прикидка?

– Хм-м… что ж… как цифра, от которой плясать… если только ради симметрии… скажем, примерно столько же, сколько Брат Тесла получает от г-на Моргана?

– Ну, кольцехвостая же брюква. – Глаза Вибра с презрительной искоркой, коя, как уже выучили его коллеги, означала: он получил то, чего хотел. – Я-то тут прикидывал, что вы, парни, все время витаете, и мысли у вас далеко-далече, а вы, Профессор, – да вы просто клятый лошажий барышник без всякой жалости, вот вы кто. Наверно, мне стряпчих своих созвать придется, пока я не повис ощипанной курицей в витрине за два гроша до фрикасе. Фоли, ты не наберешь нам межгород на этом телефоне – добудь-ка «Белберда, Сплюна и Плотьпута», будь добр? Может, сумеют подсказать, как лучше «раскошелиться» на замысел такого масштаба.

Соединили мгновенно, и Срездол, извинившись, удалился к аппарату в иной части покоев. Профессор же так и сидел, вперясь в глубины своего древнего головного убора, словно бы тот был платяным выраженьем его нынешнего положения. Все больше и больше в последние недели он ловил себя на том, что сходным манером приближается к состоянию полого цилиндра, лишь время от времени занимаемого разумною мыслью. Правильно ли так поступать? Следует ли ему вообще здесь быть? Преступный дух в комнате стоял чуть ли не ощутимый. Рею ничего этого, разумеется, не нужно, а мальчики сегодня даже в своей обычной оторванности от мира сего посматривали на него с чем-то вроде опаски. Будет ли какая угодно сумма, ныне, возможно, предлагаемая ново-йоркскими стряпчими, стоить утраты той дружбы?

=♦=♦=♦=

Собратьям Случая не могли бы предоставить более уместной разновидности «схода наземь», нежели Чикагская ярмарка, ибо великое национальное празднование обладало ровно той степенью вымышленности, что предоставила б ребятам доступ и свободу действия. Суровый невымышленный мир дожидался за пределами Белого города, сдерживаемый на сие краткое лето, а весь памятный сезон у озера Мичиган от него становился разом и грезой, и действительностью.

Если кто и плел некие заговоры подорвать Ярмарку или учинить против нее какие-либо иные бесчинства, «Беспокойство» было идеально не только для пригляда за всей площадью от ограды до ограды, но и для охраны от любых морских нападений, каковые могли бы замышляться со стороны Озера. Посетители ярмарки увидят корабль над головой, однако не увидят его, ибо на Ярмарке, где привычно ожидать чудес, ничто тем летом не было чересчур велико, чересчур быстро, чересчур фантастически оснащено, дабы произвести на кого угодно впечатление долее, чем на полторы минуты, пока не возникнет следующее чудо. «Беспокойство» будет здесь на своем месте, как еще одно впечатление, чья единственная цель – развлекать.

Ребята начали регулярные наблюдательные рейсы назавтра. «Верхоглаз» из «Расследований Белого Города» явился на заре, при себе столько телескопического оборудования, что хватило б на небольшую обсерваторию.

– Обкатал их на колесе Ферриса, – сказал он, – только так и не сумел вычислить, как компенсировать движение. Все смазывается и тому подобное.

Лью Бомрак казался вполне общительным молодым человеком, хотя вскорости стало очевидно, что он до сей поры и слыхом не слыхал о Собратьях Случая.

– Но Собратьев Случая знает любой мальчишка, – озадаченно провозгласил Линдзи Носверт. – Что же вы могли читать, в юности-то?

Услужливо Лью попытался припомнить.

– Про Дикий Запад, африканских путешественников, обычное приключенческое. Но вы, ребятки, – вы ж не сказочные персонажи. – Его осенило. – Или нет?

– Не больше, чем Уайетт Эрп или Нелли Блай, – предположил Рэндолф. – Хотя чем дольше у парня имя в журналах печатают, тем трудней отличить выдумки от невыдумки.

– Я, наверно, больше спортивные страницы читал.

– Хорошо! – объявил Цып Противолет, – хоть не придется переходить к анархистскому вопросу.

Лью это устраивало – он даже не был вполне уверен в том, кто эти анархисты такие, хотя само слово, конечно, в воздухе витало. Детективным промыслом занялся он не из политических убеждений. Он в него как бы забрел – через посредство греха, который якобы некогда совершил. Что ж до специфики проступка его – ну, удачи. Лью не мог вспомнить, чего такого натворил или не натворил, или даже – когда. Те, кто этого тоже не знали, по-прежнему вели себя удивленно, как будто он лучился беззаконием. Те же, кто утверждали, будто помнят – и слишком уж хорошо, – все время печально поглядывали на него, а вскорости – раз у нас тут Иллинойс – взгляды эти скисли до того, что именуется нравственным ужасом.

Его обличали в местных газетах. Мальчишки-газетчики сочиняли о нем зловещие заголовки и выкликали их по всем городским транспортным артериям утрами и вечерами, подчеркнуто выговаривая его имя без уважения. Женщины в шляпках, внушающих робость, метали в него взгляды, полные отвращения.

Он стал известен как Зверь Штата Вдоль-и-Поперек.

Полезно было б, умей он вспомнить, но извлечь ему удавалось лишь эдакое причудливое марево. Знатоки, к кому обращался он, сказать ему могли мало что.

– Прошлые жизни, – уверяли его некоторые.

– Будущие жизни, – сказали другие уверенные свами.

– Спонтанная Галлюцинация, – поставили диагноз те, кто понаучнее.

– Быть может, – предположил один сияющий азиат, – вы галлюцинация для нее.

– Очень помогло, спасибо, – пробормотал Лью и попробовал уйти, да только обнаружил, что дверь не желает открываться.

– Формальность. Чересчур много банковских чеков возвращается неоплаченными.

– Вот наличка. Можно идти?

– Когда ваш гнев остынет, вдумайтесь в то, что я сказал.

– Мне это без толку.

Он сбежал куда-то средь небоскребов Чикаго, оставив на работе записку, что скоро вернется. Без толку. Близкий деловой партнер отправился за ним, накинулся на него и публично осудил его, сбив с него шляпу и выпнув ее на середину улицы Кларк, где ее переехала повозка с пивом.

– Я этого не заслужил, Уэнзлидейл.

– Ты уничтожил свое имя. – И, ничего более не сказавши, развернулся, там, прямо посреди уличного движения, и ушел, и скрылся вскорости в летней сутолоке шума и света.

Хуже всего то, что обожаемая юная жена Лью – Верна, – найдя его вертопрашную записку, направилась прямиком к междугородному и в Чикаго, намереваясь умолить его вернуться, хотя к тому времени, как она сошла на Союзном вокзале, размышления под стук вагонных колес свою работу проделали.

– Больше никогда, Льюис, ты меня понимаешь, никогда под одной крышей, ни за что.

– Но что же я натворил, как они говорят? Клянусь, Верна, я не могу вспомнить.

– Если б я тебе сказала, мне бы самой пришлось услышать это еще раз, а одного раза больше чем достаточно.

– Где я тогда буду жить? – Всю свою долгую беседу они шли, ходоки в городском не наносимом на карту, и достигли отдаленной и незнакомой части города – по сути, громадного района, о чьем существовании ни тот, ни другая до нынешнего мига даже не подозревали.

– Мне все равно. Возвращайся к какой-нибудь из своих других жен.

– Боже! Сколько же их у меня должно быть?

– Оставайся тут, в Чикаго, если хочешь, мне без разницы. Вот этот район, где мы сейчас оказались, может быть тебе в самый раз, а я знаю, что уж я-то никогда сюда больше не приеду.

В неведении черном, как мрак ночной, он понял лишь, что ранил ее мучительно, и не спасут их ни понимание его, ни покаяние. Теперь уже он не мог вынести ее раненности: слезы посредством какого-то безысходного волшебства оставались студеными на ее нижних веках, потому что она не давала им упасть – покуда не скроется он с ее глаз.

– Тогда поищу себе место тут в городе, хорошо ты это предложила, Верна, спасибо… – Но она уже остановила хэнсомов каб и забралась в него, не оглянувшись, и ее быстро унесло прочь.

Лью огляделся. В Чикаго ли он еще? Двинувшись дальше, первым делом заметил, насколько мало улицы здесь соответствуют знакомой решетке, согласно коей обустроен весь остальной город: все было наискось, узкие переулки разбегались звездчатыми лучами от маленьких плас, трамвайные линии с крутейшими поворотами уносили пассажиров туда же, откуда те ехали, возрастала вероятность транспортных столкновений, и ни одного названия ни на одной уличной табличке признать он не мог – даже на тех широких улицах, что были пооживленней… иностранные языки, похоже. Не впервой уж пережил он нечто вроде ходячего забытья, которое не столько толкало его вперед, сколько позволяло вступить в городскую декорацию, что как мир, который он покинул, но отличается в частностях, кои не преминут проявиться.

По временам улица выходила на маленькую пласу или слиянье с другими улицами, где установлены были палатки – кукловодами, музыкантами и танцорами, торговцами всем на свете: книгами по ворожбе, зажаренными голубятами на гренках, окаринами и казу, печеными кукурузными початками, летними кепками и соломенными шляпами, лимонадом и лимонным льдом, – куда ни поворачивался он, везде что-нибудь новенькое. Во дворике внутри двора он наткнулся на компанию мужчин и женщин, занятых медленным ритуальным движением, почти что сельским танцем – хотя Лью, приостановившись посмотреть, не был уверен, какой страны. Вскорости они вперились ответно, как будто неким манером знали и его, и всё про его беды. Когда с делом их было покончено, они пригласили его за стол под навесом, где тут же, за корневым пивом и саратожской картофельной стружкой Лью поймал себя на том, что исповедуется во «всем», чего по сути было немного —

– Мне нужно только неким манером покаяться за то, что я там натворил. Не могу я дальше с такой жизнью…

– Мы вас можем научить, – сказал один из них, казавшийся главным, – представился он лишь как Драва.

– Даже если…

– Раскаяние без цели есть двери к освобожденью.

– Это-то да, но я не смогу заплатить вам за науку, мне даже негде жить.

– Заплатить за науку! – Полный стол приверженцев это развлекло. – Заплатить! Конечно, заплатить вы сможете! Все могут!

– Вам придется остаться не только покуда выучите порядок, – поставили в известность Лью, – но и покуда мы не уверимся в вас. Здесь поблизости есть гостиница, «Эстляндия», где часто поселяются те кающиеся грешники, какие к нам приходят. Сошлитесь на нас, вам дадут хорошую скидку.

Лью отправился селиться в высокую, ветхую гостиницу «Эстляндия». Вестибюльные служители и дежурные коридорные вели себя так, словно ожидали его. Бланк, который ему дали заполнить, был необычайно длинен, в особенности раздел, озаглавленный «Причины длительного пребывания», и вопросы были вполне личными, даже интимными, однако его побуждали отвечать на них как можно откровеннее – вообще-то, если верить правовому уведомлению, напечатанному крупным шрифтом в шапке бланка, лишь абсолютно чистосердечная исповедь освободит его от уголовного преследования. Он попытался ответить честно, несмотря на постоянную борьбу со вставочкой, которую они ему навязали: перышко размазывало чернила и оставляло кляксы по всему бланку.