Противоденствие

– По пути к вам, Дарб, над «Египтом» в южном захолустье Иллинойса попались мы в восходящий поток от кукурузного поля возле Декейтера, думали, что уже на ятой луне окажемся… пыршу пырщенья, – прервавшись чихнуть, – сосульки соплей у нас до ременных пряжек, все уж посинели от света этой электрической жижи, что вихрится у нас вокруг голов… ахх-пффюггхх!

– О, Gesundheit[5], Райли, – произнес Вжик, – но в последний раз, когда вы это рассказывали, там были странные голоса и тому подобное —

– Мы и сами кой-какое гальваническое гало подцепили, пока сюда добирались, – сказал Цып, – при такой-то скорости и всяком прочем.

– А-ай, да это еще что, – воскликнул Райли, – по сравненью с тем, чтоб весь день увертываться от смерчей! Хотите настоящего электричества, голубчики, так езжайте как-нибудь в Оклахому, вас там в придачу по ушам так угостит, что любые странные голоса по соседству уж как пить дать заглушит.

– Кстати, о голосах, – промолвила Пенни, – что вы слышали об этих… «наблюдениях», о каких все время в рапортах пишут? Не только экипажи в воздухе, но даже иногда и гражданские с земли?

– Имеете в виду, помимо обычных, – сказал Дарби, – фата-морган, северных сияний и тому подобного?

– Другие, – Вжик тихим, зловещим голосом. – Там огни, но еще и звук. Преимущественно на больших высотах, где даже днем все делается такое темно-синее? Голоса выкликают все вместе. Со всех сторон сразу. Словно школьный хор, только без мелодии, лишь эти —

– Предостереженья, – сказал Райли.

Дарби пожал плечами.

– Для меня это новость. «Беспокойство» – мы лишь последыши Организации, у корыта в конце очереди, нам никогда никто ничего не рассказывает – только приказы все время спускают, а мы их выполняем, вот и все.

– В общем, были мы возле горы Этна еще весной, – сказала Пенни, – и вы помните, я надеюсь, тех «Garçons de '71»[6].

Цыпу ж Дарби пояснил, что подразделенье сие сформировалось больше двадцати лет назад, при Осадах Парижа, когда пилотируемые воздушные шары часто бывали единственным средством связи города или с городом. Пока ордалия длилась, некоторым из этих воздухоплавателей, наблюдающим сверху и вечно пребывающим на острие смертельной опасности, стало ясно, насколько выживание современного Государства зависит от поддержания условий перманентной осады – посредством систематического окружения жителей, истощения их тела и духа, неуклонного упадка благовоспитанности, покуда гражданин не обращается против гражданина вплоть до совершения зверств, подобных тому, какие творили печально известные pétroleurs[7] Парижа. Когда Осады завершились, оные воздухоплаватели предпочли не приземляться – освободившись ныне от политических заблуждений, кои более обычного воцарились на земле, давши обет верности лишь друг другу, летая себе дальше так, словно по всему миру осада так и не снята.

– В наше время, – сказала Пенни, – они прилетят туда, где б ни понадобились, высоко над крепостными стенами и национальными границами, прорвут блокаду, накормят голодных, приютят больных и гонимых… поэтому, конечно же, врагов себе они заводят, где б ни появились, с земли в них стреляют все время. А тут другое. Нам в тот день случилось подняться с ними вместе, и страннее не придумаешь. Никто не увидел никаких снарядов, но вот только… нечто вроде силы… мы почувствовали энергию, направленную на нас лично…

– Там кто-то, – мрачно произнес Вжик. – Пустое пространство. Но населенное.

– Тебе от такого нервно, Цып? – поддразнил Дарби.

– Не-а. Прикидываю, не хочет ли кто вон тот последний яблочный пирожок.

=♦=♦=♦=

Меж тем Майлз и Линдзи отправились на Ярмарку. Транспортное средство на конной тяге, на борт коего они взошли, провезло их через кишащие улицы южного Чикаго. Майлз пялился с обостренным любопытством, однакоже Линдзи созерцал окружающее взором капризным.

– Что-то вы несколько угрюмы, Линдзи.

– Я? нет, отнюдь – за исключением неизбежного опасенья при мысли о том, что корабль наш полностью в руках Противолета, а за ним никто не приглядывает, я жизнерадостен, аки зяблик.

– Но с ним же там Дарби.

– Умоляю. Какое бы влияние Сосунг ни умел оказать на натуру, настолько развращенную, оное в лучшем случае окажется незначительным.

– О, но позвольте, – прикинул добросердый Майлз, – Противолет, похоже, крендель что надо, и я поспорить могу – скоро он уже ко всему приноровится.

– Как у Старшины Корабельной Полиции, – пробурчал Линдзи, быть может – лишь самому себе, – мой собственный взгляд на людскую натуру по необходимости не столь радужен.

Наконец повозка высадила их на перекрестье улиц, от которого, как их заверил кондуктор, до Ярмарочной площади – короткая прогулка; или же, хмыкнул он, «в зависимости от того, насколько поздний вечер, – энергичная пробежка», после чего отправился своей дорогой в лязге и цокоте металла-по-металлу. Вдали ребята видели в небе электрическое сиянье Ярмарки, здесь же все оставалось в тени. Вот уж отыскали они брешь в заборе и входную калитку, в коей виделось нечто самодельное, освещенную единственным свечным огарком; на служителя при калитке, хмурого азиатского в некотором роде карлика, хоть он с достаточной готовностью и принял предложенные ими пятидесятицентовые монеты, скрупулезный Линдзи вынужден был нажать, дабы получить должным манером исполненную квитанцию. Миниатюрный страж при сем раскрыл пред ними ладонь, как бы рассчитывая на чаевые, коей ребята пренебрегли.

– Нищеброды! – завопил он, тем самым приглашая их к празднованию четырех веков пришествия Колумба на наши берега.

Откуда-то спереди, где так темно, что ничего и не разглядишь, доносилась музыка небольшого оркестра, необычайно синкопированная, – она постепенно набирала в громкости, покуда ребята не смогли разглядеть маленькую танцевальную площадку под открытым небом, почти не освещенную, где пары танцевали, а вокруг повсюду плотно струились толпы: средь ароматов пива, чеснока, табачного дыма, недорогих духов и – от «Балагана Дикого Запада Бизоньего Билла» где-то впереди – несомненного запаха согнанного вместе домашнего скота.

Наблюдатели Ярмарки замечали: чем дальше идти по ее Центральной аллее, тем более европейскими, цивилизованными и… ну, говоря откровенно, белыми казались экспонаты, размещенные ближе к центру «Белого Города», меж тем как чем дальше от алебастровой Метрополии осмелиться забрести, тем очевиднее признаки культурной тьмы и дикости. Ребятам казалось, что пробираются сквозь некий отдельный, безламповый мир, что лежит где-то за неясным порогом, с его собственной экономической жизнью, общественными привычками и обычаями, и сознает он, что сам имеет мало общего – если вообще хоть что-нибудь – с официальной Ярмаркой… Словно бы полусвет, правящий сей, быть может, даже не нанесенной на карту периферией, был не простой нехваткой уличных фонарей, а намеренно обеспечивался из милости, как необходимая вуаль для здешних лиц, кои обуревал такой пыл, что был неким манером чересчур насыщен для полного света дня и тех американских посетителей – с их «кодаками» и парасолями, – кои могут как-то набрести на это место. Здесь же, в тенях, лица шедших мимо улыбались, гримасничали или взирали прямо на Линдзи и Майлза так, словно откуда-то их знали, как будто в долгой карьере приключений в экзотических уголках мира у ребят накапливался, для них самих неведомо, запас недопониманий, обид, задолженностей, перевыражаемый тут в виде странного Лимба, через который они должны заново пробраться, в любой миг ожидая «стычки» с каким-нибудь неприятелем из прежнего дня, пока не успеют достичь безопасности далеких огней.

Тени неутомимо патрулировались вооруженными «вышибалами», набранными из рядов чикагской полиции. Театральная труппа зулусов воссоздавала избиенье британских войск при Изандлване. Пигмеи пели христианские гимны на пигмейском диалекте, ансамбли еврейского клезмера наполняли ночь неземными соло кларнета, бразильские индейцы дозволяли глотать себя исполинским анакондам лишь для того, чтобы вновь выбраться наружу непереваренными и, очевидно, безо всякого для змеи беспокойства. Левитировали индийские свами, китайские боксеры финтили, пинались и швыряли друг друга туда и сюда.

При каждом шаге таился, к вящему недовольству Линдзи, соблазн. Павильоны здесь, казалось, представляли не нации, а чуть ли не Смертные Грехи. Зазывалы в своих попытках убеждения только что не хватали блуждающих вьюношей за лацканы.

– Экзотические курительные практики всего мира, громадной антропологической ценности!

– Научный экспонат, голубчики, новейшее усовершенствование шприца для подкожных инъекций и множества способов его применения!

Здесь вазири из Вазиристана показывали друг на друге разнообразные способы грабежа путников из засады, что в той стране считается основным источником дохода… Индейцы тараумара из северной Мексики сидели на корточках, явно в совершеннейшей наготе, внутри моделей пещер их родной Сьерра-Мадре, воссозданных из дранки и штукатурки, делая вид, будто поедают кактусы, вызывающие виденья, отчего впадали в зрелищные судороги, едва отличимые от конвульсий обычных «уродцев», давно знакомых завсегдатаям американских карнавалов… Тунгусские погонщики северных оленей стояли, показывая на гигантскую вывеску, гласящую «ОСОБОЕ ДЕЙСТВО С СЕВЕРНЫМИ ОЛЕНЯМИ», и зазывали на своем родном языке собравшуюся перед ними стайку зевак, а парочка молодых женщин в достаточно откровенных костюмах – будучи блондинками и тому подобным, они, судя по виду, с тунгусами имели не слишком много общих расовых черт, – извивались рядом с очень терпеливым северным оленем, поглаживая его с возмутительной сокровенностью и приставая к прохожим с непристойными фразами на английском, как то: «Заходите и научитесь десяткам способов веселиться в Сибири!» и «Посмотрите, что на самом деле творится долгими зимними ночами!»

– Не похоже, что это, – Линдзи, потерявшись меж завороженностью и неверием, – вполне… какое-то подлинное.

– Подходите сюда, голубчики, первый раз бесплатно, выпадет красный – станет вам прекрасно, выпадет черный – будет вам позорно! – кричал жизнерадостный негр в шляпе «пирожком», стоявший неподалеку за складным столиком, раскладывая и снова собирая с него игральные карты.

– Если бы мне ума не хватало, я б решил, что это одна из тех игр в три листика, – пробормотал Линдзи, учтиво подавляя свое неодобрение.

– Нет, хозяин, это древний африканский метод ворожбы, позволяет судьбу изменить. – Шулер, обращавшийся теперь к ним, принялся тасовать карты с ошеломительной скоростью. Временами карт становилось столько, что и не сосчитать, а в другие разы вообще ни одной не было видно – казалось, все они исчезли в каком-то измерении далеко за третьим, хотя это, возможно, был обман наличного света. – Ладно! возможно, у вас сегодня удачный вечер, просто скажите нам, где эта красная масть, ну? – Три карты легли перед ними рубашками вверх.

Мгновенье тишины спустя ясным и твердым голосом объявил Майлз:

– Все карты, что вы тут выложили, так уж вышло, черной масти; ваша «красная» – девятка бубен, проклятье Шотландии, и она у вас вот тут, – протянув руку, приподнял на шулере шляпу, снял с его макушки и выставил напоказ обсуждаемую карту.

– Господи помилуй, последний раз, когда со мной такое бывало, я очутился в тюрьме округа Кук в славном долгом отпуске. Должное вашему острому глазу, молодой человек, и без обид, – протягивая десятидолларовую банкноту.

– О, это… – неуверенно начал было Линдзи, но Майлз уже прикарманил подношение, дружелюбно отозвавшись:

– Вечера вам, милсдарь, – и они, гуляючи, отошли прочь.

На лице Линдзи стало заметно удивление.

– Это было… хорошо исполнено, Сплошалл. Откуда вы узнали, где та карта?

– Порой, – Майлз с нотой странной опаски в голосе, – меня окружают эдакие причудливые чувства, Линдзи… вроде как электричество включается – будто бы я могу видеть все ясно как днем, как… как все друг другу подходит, соединяется. Но долго такое обычно не длится. Довольно быстро я опять начинаю путаться в своих же ногах.

Вот уж в их поле зрения оказались лучи прожектора, прочесывающие небеса с крыши громадного Здания промышленных изделий и гуманитарных наук – города в миниатюре, угнездившегося в городе-внутри-города, каким и была сама Ярмарка, – и им стали попадаться патрули Колумбовой Охраны в накидках – зрелище успокаивающее, по крайней мере, Линдзи.

– Давайте, Линдзи, – Майлз, размахивая банкнотой, которую они раздобыли столь внезапно. – Раз на нас такая падалица свалилась, пойдемте возьмем себе корневого пива, да еще этих самых «джеко-хрумков» в придачу. Ну и ну, поди знай! Мы здесь! Мы на Ярмарке!

=♦=♦=♦=

Между тем Рэндолф Сент-Космо, хоть и не в мундире, по-прежнему оставался на службе. Детективное агентство, которое он искал, располагалось в сомнительном квартале района Новой Дамбы, между салуном с варьете и изготовителем взрывающихся сигар. Вывеска гласила «РАССЛЕДОВАНИЯ БЕЛОГО ГОРОДА». Рэндолф натянул поля шляпы чуть пониже, быстро оглядел замусоренную теневую улочку и бочком скользнул в парадное. Юная машинистка, которой удавалось вести себя одновременно чопорно и нагло, оторвала взгляд от своей машинки с цветочной аппликацией.

– Давно пора баиньки, сынок.

– Дверь была открыта —

– Ага, ну а тут, возможно, не Лига Эпворта.

– Мне полагалось встретиться с г-ном Бирютчем?

– Нейт! – заорала она, отчего Рэндолф дернулся. Улыбка у нее была не то чтобы нешкодливой. – Записку от родителей принес, пацан?

В кабинете Нейта располагалась помесь буфета, книжного шкафа и конторской картотеки с разнообразными бутылками виски, в одном углу стояла кровать-кушетка, имелись пара стульев с плетеными сиденьями, письменный стол со шторкой и примерно тысячей ячеек, окно с видом на германский салун через дорогу, грамоты и благодарности местных предпринимателей на темных стенных панелях – вместе с фотографиями выдающихся клиентов, некоторые позируют вместе с самим Нейтом, включая Дока Холлидея перед «Оксидентальным салуном» в Надгробье[8]: Док и Нейт оба целят «кольтами» .44-го калибра друг другу в головы и делают при этом жуть какой хмурый вид. На фотоснимке значилась подпись: «Сам-то я больше по дробовикам, с приветом, Док».

– После бомбы на Сенном рынке[9], – объяснял Нейт, – у нас работы стало настолько больше, что уже толком не справляемся, а все станет еще запущенней, если губернатор решит помиловать эту банду анархиствующих убийц. Бог ведает, что от этого на Чикаго накинется, в особенности – на Ярмарку. Охрана от террористов здесь теперь станет необходимей некуда. И в общем, вы, голубчики, наслаждаетесь тут той единственной перспективой, какой нам всем в здешней общине «сыщиков» так не хватает, а именно – взглядом сверху. Платить вам столько, сколько пинкертоны, нам не по карману, однако, вероятно, сумели б договориться об отсроченных условиях, небольшом проценте выручки с течением времени, а не о наличке прямо сейчас. Не говоря уже о тех чаевых или иных доходах вне бухучета, какие могут вам достаться.

– Это между вами и нашей Национальной Конторой, – предположил Рэндолф. – Ибо здесь, на уровне Подразделения, наша компенсация не может превышать легальных трат.

– Чепуха какая-то. Но – наши законники измыслят такой язык, с каким можно будет жить всем нам, годится? – Теперь он вглядывался в Рэндолфа с тою смесью презрения и жалости, какую рано или поздно Собратья неизменно вызывали в своих контактах с наземным населением. Рэндолф к такому привык, однако полон был решимости продолжать на профессиональный лад.

– Из чего именно будут состоять наши услуги?

– У вас на борту есть место для лишнего пассажира?

– Мы перевозили до дюжины упитанных взрослых людей без ощутимой потери подъемной силы, – ответил Рэндолф, и взгляд его не вполне сумел избежать задержки на амбонпуане[10] г-на Бирютча.

– Возьмете с собой нашего человека в коротенькую поездку-другую – вот примерно и все, к чему оно сведется. – Теперь уж ищейка выглядел, похоже, как-то уклончиво. – Прокатитесь на Ярмарку, может, до Баз, утячий суп, раз плюнуть, в общем.

=♦=♦=♦=

Наутро, под цирковым небом, где медленно становилось тесно, поскольку в него возносились всевозможные суда, Собратья прогуливались среди небесных кораблей, возобновляя знакомства со многими теми, в чьем обществе – к добру ли, к худу – у них случались совместные приключения, к ним обратилась та парочка, в ком немедля они признали фотографа и его натурщицу, коих непредумышленно бомбардировали накануне вечером.

Игривый светописец представился как Мерл Выдавай.

– А вот моя прекрасная спутница – это… минуточку…

– Межеумок. – Молодая женщина отвесила изящный пинок, который, однако, не был совсем уж лишен приязни, и сказала: – Я Шевролетта Макаду, и до ужаса приятно с вами познакомиться, парни, хоть вы и чуть не отправили нас вчера на тот свет своими мешками с песком. – В полном облачении она, казалось, только что вышла из дамского журнала: нынче утром ее ансамбль – в самом авангарде летней моды, текущее возрождение рукава «баранья нога» привело к избытку английских блузок с просвечивающими плечами, «здоровенными, как воздушные шары, повсюду в городе» – как об этом выразился бы Цып Противолет, преданный наблюдатель за женской формой, – в случае мисс Макаду, насыщенными ярким пурпуром и сопровождаемыми длинным боа из страусовых перьев, окрашенным в тот же оттенок. А шляпка ее, проказливо набекрень, эгретки помахивают всякий раз, стоит ей шевельнуть головой, очаровала бы даже самых ревностных птицелюбов, ратующих за их охрану.

– Славный гардеробчик, – одобрительно кивнул Цып.

– Это вы еще не видели, какой номер она исполняет в том Павильоне Южных Морей, – галантно провозгласил Мерл Выдавай. – По сравнению Маленькая Египтянка – прямо-таки исправная прихожанка.

– Вы артистка, мисс Макаду?

– Я исполняю Танец Лава-Лавы, Богини Вулкана, – ответила та.

– Очень я восхищаюсь музыкой той части света, – произнес Майлз, – особенно укулеле.

– У меня в оркестровой яме несколько укулелистов, – сказала мисс Макаду, – тенор, баритон и сопрано.

– А играют настоящую местную музыку?

– Скорее попурри, я полагаю, охватывающее гавайские и филиппинские мотивы, а завершается оно сделанной с большим вкусом аранжировкой чудесной «Вакханалии» месье Сен-Санса, как ее недавно исполняли в парижской «Опера́».

– Я, конечно, всего-навсего любитель, – скромно произнес Майлз, пусть давно уже и член престижной Международной академии укулелистов, – и время от времени сбиваюсь. Но если б я пообещал вернуться к тонике и выждать, как вы считаете – мне бы позволили посидеть с ними и сыграть?

– Разумеется, замолвлю за вас словечко, – ответила Шевролетта.

Мерл Выдавай принес с собой ручной фотоаппарат и теперь «щелкал» летающие машины, как парящие, так и причаленные к земле, а те всё продолжали прибывать и взлетать без очевидных перерывов.

– Ну и сборище, а? Да тут все клятые профессоры полетов отсюда до Тимбукты слетелись, я гляжу.

В воздухе благоуханно поднимался дым от лагерных костров, на которых готовились завтраки. Слышно было младенцев – как жалобы их, так и торжество. С ветром приносило отдаленные звуки железнодорожного движения и озерной навигации. Против солнца, однако же низко над Озером долгие тени отбрасывали крылья, а края их светились от росы. Были там паровые, электрические, вихревые машины Максима, корабли, приводимые в движение и пироксилиновыми поршневыми, и лигроиновыми двигателями, и оборудованные электрическими подъемными шнеками странной гиперболоидальной конструкции для ввинчивания ввысь сквозь воздух, и крылатые аэростаты были там, и машущие крыльями чудеса орнитургии. Через некоторое время уж право и не знаешь, куда глядеть —

– Па! – К ним во всю прыть бежала прелестная девочка лет четырех-пяти с пламенно-рыжими волосами. – Слышь, Па! Мне надо выпить!

– Орги, ласочка ты моя, – приветствовал ее Мерл, – кукурузное пойло, боюсь, все кончилось, так что тебе опять придется вернуться к старому коровьему соку, ты уж прости, – шаря в патентованном обеденном ведерке со льдом. Меж тем дитя, заметив Собратьев в их летних мундирах, остановилось и вперилось, глаза во всю ширь, словно бы решая, насколько благонравно ей полагается себя вести.

– Вы отравляете сего беспомощного ангелочка крепкими напитками? – вскричал Линдзи Носверт. – Милсдарь, здесь следует протестовать!

Заинтригованная Орги подбежала и встала перед ним, заглядывая ему в лицо словно бы в ожидании следующей части некой изощренной шутки. Линдзи сморгнул.

– Не может такого быть, – пробормотал он. – Маленькие дети меня терпеть не могут.

– Какая пригожая у вас девочка, милсдарь, – Рэндолф, весь лучась покровительственным добродушием. – Вы, должно быть, гордитесь внучкой.

– Ха! Ты это слышишь, Морковинка? Думает, я твой дедуля. Спасибо, парнишка, это вот дочка моя Георгина, могу сказать с гордостью. А мать ее, увы… – Он вздохнул, вперяясь куда-то вверх и вдаль.

– Наши глубочайшие соболезнования, – Рэндолф поспешно, – однако Небеса в непостижимости своей —

– Какие, к черту, Небеса, – гоготнул Мерл Выдавай. – Она где-то там, в С. Ш. А. с месмерическим артистом варьете, неким Зомбини Таинственным.

– Ей-бо, я его знаю! – Цып Противолет, энергично кивая. – Умеет так, чтоб деваха его исчезла в обычной кухонной воронке! «Imbottigliata!»[11] – нет? а потом плащом своим этак фьють? Видал в Новом Орлеане вот этими самыми зенками! просто обалдеть, а не номер, только держись!

– Он самый, – просиял Мерл, – а эта красуля-помощница фокусника, какую видели вы, скорей всего, и будет сама Эрлис, и послушайте, Паря, вы б рот уже закрыли, пока в него что-нибудь не залетело, а? – Упоминание об адюльтере эдак мимоходом произвело в лице Рэндолфа некоторую степень ошеломления, каковую с сожалением можно обозначить лишь как характерную. Цып Противолет, затронутый сим меньше, проворен был в должной мере, чтоб высказаться:

– Ну, кем бы ни была она, а дама совершенно восхитительная.

– Восхищение принято к сведению – и извольте разглядеть малютку Георгину, коя вылитая ма ее, пыхни меня молния, если не так, а ежли будет вас проносить мимо лет через десять-двенадцать впредь – так и подъезжайте, еще разок глянете да и делайте свое предложение, нет таких цен малых да оскорбительных, каких я б не рассмотрел. А ежли подождать желаете, возьмите сейчас опцион на покупку, у меня по ней особое предложение, действует лишь сегодня и завтра, доллар-девяносто-восемь – и увозить куда угодно просим, вместе с сердцеедкой-улыбкой и всем прочим. Да-с – вот гляньте, только и всего-то. Я вам лишнюю шляпку еще доложу, со мной всегда можно договориться, а едва она задует эту свечку себе на шестнадцать лет – так сразу и покатится по рельсам экспрессом туда, где б вы ни были.

– Долгонько что-то ждать придется, нет? – осклабился Цып Противолет.

– …Так можем, верно, и на пятнадцати сговориться, – продолжал Мерл, подмигивая теперь непосредственно Линдзи Носверту, уже давившемуся от негодования, – только вам золотом придется платить и самому со своим билетом за нею приезжать… Но скажите-ка, вы не будете против, если я вас всех тут щелкну вон перед тем вот устройством с винтом Труве?

Ребята, как всегда завороженные современными науками вроде фотографических, были, конечно, только рады подчиниться. Шевролетте удалось умилостивить даже Линдзи – тем, что одолжила у него «канотье» и подержала его перед их лицами, словно бы скрывая тайный поцелуй, меж тем как шаловливый Дарби Сосунг, без чьего оживленного «паясничанья» не был бы совершенен ни один групповой снимок, грозил парочке бейсбольной битой и комическою гримасой, предназначавшей сообщать его бесхитростное представление о яростной ревности.

Настало время обеда и с ним – объявление Линдзи о ранней увольнительной.

– Ура! – вскричал Цып Противолет, – мы со стариной Сосунгом, раз уж в наряде на увольнение по правому борту, тут же направимся на эту Аллею Плезанс, а там поглядим одним глазком на Маленькую Египтянку да тот полинезийский экспонат, а коли успеем – так еще и на африканских амазонок – о, и ты, парнишка, не беспокойся, ежли тебе чего надо будет объяснить, бери и спрашивай у меня!

– Пойдемте, мальчики, – Шевролетта Макаду, помавая сигаретиной в мундштуке, инкрустированном брильянтами из хрусталя, – я как раз на работу, могу вас и за кулисы Южных Морей провести.

– Фу ты ну ты, – из носа у Дарби потекло.

– Сосунггг? – возопил Линдзи, но тщетно. Меж ними пронеслись толпы колоритно разодетых аэронавтов, а корабли всё прибывали и взлетали, и громадный импровизированный аэродром бурлил отвлеченьями и случайными встречами…

По сути, в этот самый миг кому же случилось прибыть – на борту величественного полужесткого судна итальянской конструкции – как не давнему другу и наставнику ребят профессору Хайно Вандерсоку из Йельского университета, с едва подавляемым ужасом, запечатленным на чертах его, при снижении аппарата отчаянно занятому тем, чтобы удержать и укрепить на голове своей цилиндр, чьи вмятины, шрамы и отступленья от цилиндричности повествовали о его долгой и полной приключений истории столь же красноречиво, сколь и устарелость самого его фасона.