Противоденствие

Подобно большинству «рекрутов» в организации, Цып обнаружил, что трудности у него начинаются не столько со скорости, сколько с высоты и перемен в атмосферном давлении и температуре, ею вызываемыми. Первые несколько раз в воздухе он выполнял свои обязанности без жалоб, но однажды его застали за несанкционированным копаньем в рундуке, содержавшем различные предметы арктического обмундирования. Столкнувшись лицом к лицу с Линдзи Носвертом, в свое оправдание парнишка сумел лишь простучать зубами:

– Холод-д-дина!

– Не стоит мнить себе, – наставил его Линдзи, – будто, взойдя на борт «Беспокойства», вы сокрылись в мире контрафактического. Здесь наверху может не оказаться мангровых болот или суда Линча, однако мы должны тем не менее уживаться с ограниченьями данного мира, средь коих следует отметить понижение температуры с высотой. Со временем ваша восприимчивость в означенном отношенье должна умериться, пока же… – швырнувши ему плащ для ненастья, пошитый из черного японского сафьяна с натрафареченной ярко-желтым надписью «СОБСТВЕННОСТЬ С. С.» на спине, – сие следует считать лишь переходным одеяньем, до той поры, пока вы не приспособитесь к оным высотам и, если повезет, не выучите уроки вынужденного средь них обитанья.

– Вот оно же в сути своей, – позднее признался Рэндолф. – Подниматься – как двигаться на север. – Он поморгал, как бы ожидая замечаний.

– Но, – пришло в голову Цыпу, – если зайти на север достаточно далеко, рано или поздно перевалите через Полюс, а после уж снова движетесь на юг.

– Да. – Командир воздушного корабля тревожно пожал плечами.

– Значит… если забраться достаточно высоко, опять начнешь спускаться?

– Тш-ш! – предостерег Рэндолф Сент-Космо.

– Приблизитесь к поверхности другой планеты, может? – упорствовал в своем Цып.

– Не вполне. Нет. Другая «поверхность», однако – земная. Зачастую к нашему сожаленью – слишком уж земная. Мало того, мне не хочется —

– Таковы таинства профессии, – предположил Цып.

– Сами увидите. Во благовременье, разумеется.

=♦=♦=♦=

Когда подлетали низко над Бойнями, их догнали запах, вонь и рев плоти, постигающей собственную смертность, – словно темное сопряженье некоего вымысла, озаренного светом дня, для поддержки в упрочении какового вымысла они, как становилось все яснее, сюда и прилетели. Где-то внизу располагался Белый Город, обещанный брошюрами Колумбовой выставки, где-то средь высоких дымовых труб, изблевывающих все больше черного сального дыма, миазмы беспрестанного живодерства, в коих скрывались зданья на многих лигах города, лежащего внизу, словно детишки погрузились в сон, не приносящий отдохновенья ото дня. На Бойнях рабочие, выходившие со смены, в подавляющем большинстве своем – римской веры, способные на несколько драгоценных секунд открепиться от земли и крови, воздевали очи свои на воздушный корабль в изумленье, мня там подразделенье не обязательно услужливых ангелов.

Под любопытствующими Собратьями Случая декартовой сеткой катили улицы и переулки, обозначенные сепией, миля за милей.

– Великий Бычий Город Мира, – изумленно выдохнул Линдзи.

И действительно, спины скота числом своим намного превосходили тульи людских головных уборов. С верхотуры выглядело так, будто Собратья, в прошлых своих приключеньях частенько наблюдавшие, как громадные стада скота бродят вечно изменчивыми, словно облака, узорами по равнинам Запада, здесь видели, как несформованная свобода рационализируется в движение лишь по прямым линиям, с прямыми углами и со все большим сокращеньем выбора, покуда последний поворот сквозь последние ворота не приводил в убойный цех.

Под самый закат к югу от города, когда «Беспокойство» покачивалось на порывистых ветерках над раздольным участком прерии, коему на этой неделе предстояло стать средоточием международного сборища аэронавтов, проводимого совместно со Всемирной ярмаркой, «Профессор» Сент-Космо, высмотрев в конце концов чистый клочок луга средь обширного скопления воздушных судов, уже причаливших внизу, отдал приказ:

– К спуску готовиться.

Состояние усеченного вниманья, в кое он, казалось, после этого отплыл, уже вскорости возмутил Линдзи, желчно сообщивший:

– Уверен, вашего внимания не избегло то, что неумелость Сплошалла с Главным Клапаном, ставшая, опасаюсь, уже привычной, нарастила скорость нашего спуска до заметной, а то и, по сути, тревожной степени.

И верно, благонамеренному, однако отнюдь не расторопному Майлзу Сплошаллу как-то удалось обмотать тяговый трос, ведущий к клапанному механизму, вокруг собственной ступни, и видно было, как он движет сею конечностью туда и сюда, с изумленьем на широкой, честной физиономии, в упованьях, что подпружиненный клапан тем самым как-то закроется вновь – ибо тот уж позволил громадному объему водорода вытечь из оболочки внезапной струею, отчего корабль рухнул к озеру, словно игрушка, оброненная неким космическим сорванцом.

– Сплошалл, во имя Небес! – вскричал Рэндолф. – Да вы всех нас уничтожите!

– Позвольте, оно просто заплелось, профессор, – объявил Майлз, бесплодно дергая за свитые кольца пеньковой веревки, коя от продолжавшихся его потуг лишь все больше спутывалась.

Неосторожно, однако безобидно выругавшись, Линдзи подскочил к юному Сплошаллу и схватил его за обширную талию в попытке приподнять, надеясь, что сим ослабит натяженье в тяговом тросе и позволит клапану закрыться.

– Ну-ка, Противолет, – рявкнул заместитель командира Цыпу, кто, злорадствуя, подпирал собою рундук с оборудованием, – оторвитесь-ка на миг да подсобите мне со Сплошаллом. – Неуклюжий парень сей, чувствительный к щекотке, меж тем уж начал вопить и брыкаться в попытках вывернуться из хватки Линдзи. Цып Противолет вяло оторвался и с некоторой опаской приблизился к шатающейся взад-вперед парочке, не будучи уверен, за какую часть Майлза ему браться, дабы сим не усилить его ажитации.

Покуда газ продолжал истекать, обескураживающе визжа, из клапана над головами, а воздушный корабль еще быстрее рушился к Земле, Рэндолф, вперившись взором в безрассудную борьбу своего экипажа, слишком уж хорошо отдавал себе отчет, что ответственность за бедствие, кое настигнет их того и гляди, как обычно, лежит не на ком ином, как на нем самом – за то, что поручил выполнение обязанностей тем, кто навыкам сим не обучен…

Его задумчивые размышленья прервал Дарби, подбежавший подергать его за рукав блейзера —

– Профессор, профессор! Линдзи только что отпустил клеветническое замечание о матери Майлза, меж тем как сам постоянно третирует меня за использование «жаргона», а справедливо ли сие, я вас спрашиваю?

– Недисциплинированной белибердой, Сосунг, – сурово провозгласил Линдзи, – вы однажды заработаете то, что среди нижнего плавсостава известно под названием «ливерпульский поцелуй», задолго до того, как вам вообще достанется его более обычная разновидность, не считая, быть может, тех редких случаев, когда ваша мать – несомненно, в некоем припадке рассеянности, – ловила себя на том, что способна оделить вас сим поразительным, пусть, опасаюсь я (несчастная женщина), и неуместным знаком приязни.

– Видите, видите? – взвизгнул Дарби, – нападать на мать парня —

– Не сейчас! – завопил Рэндолф, смахивая с себя докучливую хватку юного маскотта и пугая его едва ль не до помутнения рассудка. – Противолет, балласт, моряк! оставьте этого несуразного дурынду в покое и майнайте за борт мешки с песком, не то нам кранты!

Цып пожал плечами и выпустил Майлза из своей хватки, после чего жеманно проследовал к ближайшему планширю, дабы разнайтовить там балластные мешки, оставив Линдзи, у кого не было времени приспособиться к погрузневшему своему бремени, и тот грянулся о палубу с заполошным воплем, а Майлз Сплошалл, уже только что не в истерике, обрушился на него сверху. С громким трямом, каковой запросто мог бы оказаться и Трубным Гласом, трос, намотавшийся ему на стопу, дернулся и освободился от своего крепленья к Главному Клапану, пусть прежде и успел растянуть превыше ее предела упругости ту пружину, каковой полагалось возвращать клапан в безопасно закрытое положение. Оный оставался ныне приотворенным – само устье Ада!

– Сосунг! наверх – и быстро!

Проворный паренек стремглав кинулся вверх по такелажу, Рэндолфу же, озабоченному кризисом, шатко бредшему по палубе, как-то удалось споткнулся о Линдзи Носверта, кто пытался высвободиться из-под елозившей груды Майлза Сплошалла, и Рэндолф нежданно влился в ряды своих горизонтальных сослуживцев. Взглянувши вверх, обозрел Дарби Сосунга, который вопросительно пялился на него сверху.

– Что же я должен тут сделать, Профессор? – крикнул простодушный маскотт.

На глаза Рэндолфу навернулись слезы досады, Линдзи ж тем временем, чуя в своем начальнике знакомую инертность, меж тем как речь его лишь временно приглушилась локтем Майлза, устремился, хотя точнее сказать – пополз, – в образовавшийся вакуум власти.

– Верните клапан вручную, – крикнул он вверх Дарби, – в его закрытое положение, – добавив, – дурачок вы эдакий, – едва слышимым тоном. Дарби, плеща мундиром в стремительном выделенье газа, доблестно поспешил подчиниться.

– Хотите, я распечатаю какую-нибудь парашютную экипировку, Носверт? – протянул Цып.

– Г-н Носверт, – поправил его Линдзи. – Нет, Противолет, думаю, не стоит, едва ли на сие у нас достанет времени – мало того, сложности, сопутствующие оснащению Сплошалла подобающим снаряженьем, истощат и топологический гений самого герра Римана. – Ирония сия, однакож, не достигла цели ни в Цыпе, ни в ее предмете, каковой, наконец как-то воздвигшись на ноги, уже ковылял с безмятежной беззаботностью к фальшборту, очевидно, дабы полюбоваться пейзажем. Над ним Дарби с победоносным «Ура!» преуспел в закрытии клапана, и громада воздушного корабля соответственно ослабла в своем низверженье до ускорения не более зловещего, нежели у листка по осени.

– Что ж, мы точно перепугали тех парняг внизу, Профессор, – заметил Майлз, воззрившись через борт. – От того, что столько мешков-то с песком выкинули, держу пари.

– Э? – К Рэндолфу постепенно начал возвращаться вид его обычной флегматической осведомленности. – Что там еще?

– Ну, они просто очертя голову бегут, – продолжал Майлз, – и-и позвольте, на одном даже нет никакой одежды, уж точно совсем на это похоже! – Из ближайшего рундука с инструментами он извлек мощную подзорную трубу и навел оную на предметы своего любопытства.

– Будет вам, Сплошалл, – Рэндолф, подымаясь оттуда, куда пал, – в данный миг достаточно чем заняться и без дальнейших праздных выкрутасов… – Его перебил вздох ужаса, исторгнутый Майлзом.

– Профессор! – вскричал этот парень, потрясенно вперяясь через отполированный цилиндр, – неодетая фигура, о коей я сообщил, – она не парняги на самом-то деле, а скорее… дамская!

К фальшборту случилось «устремленье толп» и совместные попытки вырвать телескоп у Майлза, который, впрочем, упорно за него цеплялся. Все между тем рьяно вглядывались или щурились, стараясь удостовериться в сем объявленном привиденье.

По травянистому ворсу внизу, в убывающем свете, среди более ярких звездчатых клякс лопнувших балластных мешков, опрометью, будто бы через некую земную твердь, несся плотный господин в норфолкской куртке и брюках-гольф, одной рукой прижимая к затылку своему соломенное «канотье», другою же уравновешивая на плече фотографический аппарат и треногу. По пятам за ним бежала его спутница – о коей и сообщил Сплошалл, – в руках неся ком дамского облачения, хотя сама в сей миг обряжена была мало во что, за исключеньем некоего сорта цветочной диадемы, державшейся очаровательно набекрень в копнах светлых волос. Дуэт сей, похоже, направлялся к ближайшему клочку леса, то и дело бросая опасливые взоры вверх на громадный газовый мешок спускавшегося «Беспокойства», словно бы то было неким исполинским глазным яблоком, быть может – самого Общества, неизменно приглядывающим сверху в духе конструктивной цензуры. К тому времени, как Линдзи удалось изъять оптический инструмент из влажных рук Майлза Сплошалла и побудить недовольного в силу этого вьюношу спустить дреки и помочь Дарби в прикреплении огромного воздушного судна к «Матери Земле», неблагопристойная парочка сокрылась средь листвы, как, с неизбежностью, и сия область Республики в нисшедшей тьме.

=♦=♦=♦=

Совсем как настоящая мартышка, Дарби, перебирая руками, докачался до земли по якорному канату, обрел почву под ногами и, проворно пританцовывая под «Беспокойством», умело поймал каждый швартов, сброшенный ему сверху Майлзом Сплошаллом. Точно загоняя киянкой один за другим крепкие деревянные колышки в огоны пеньковых стренг, он вскорости уже поставил исполинскую махину на бездвижную привязь над собою, словно бы некий миниатюрный укротитель околдовал зверя, дабы тот покорился.

Вот за борт лязгнул штормтрап Иакова, а по нему, чуть погодя, в неуверенном нисхожденье – Майлз, навьюченный исполинским мешком испачканного белья. На небесном западе оставалось лишь глубоко алое послесвечение, супротив коего просматривался очерк Майлза, равно как и головы других ребят над изогнутым ободом гондолы.

С самого того утра, не успело еще рассвести, не утихал пикник развеселой толпы аэроманов всех мастей, и весь день уже vol-à-voile-ировала[4] она сюда еще долго и после заката, по среднезападному летнему вечеру, меланхолию чьего гаснувшего света им по большинству своему слишком уж некогда было ловить, крылья их как неподвижны, так и размашисты, крылья чайкины, альбатросовы и летуче-мышьи, крылья из золотобитной кожи и бамбука, крылья кропотливо уснащенные целлулоидными перышками, великим небосводным мерцаньем сбирались они, неся всякий род авиаторов – от лабораторного скептика до восхищенного Иисусом вознесенца, – сопровождаемых частенько небесными псами, выучившимися сидеть тихо, забиваться с ними вместе в рулевые рубки их воздушных суденышек, наблюдать за приборными досками и лаять, коли заметят такое, чего не удалось заметить пилоту, – хотя иных можно было видеть у планширей и на верхних штурманских мостиках, головы их выставлены в мимолетный ток воздуха, на мордах – блаженство. Время от времени аэронавты приветствовали друг друга через мегафоны, и вечер тем самым полнился щебетом, словно деревья далеко не одной улицы в городе поблизости, летчицких любезностей.

Тотчас же ребята установили шатер кают-компании, собрали дрова и развели в камбузной печке небольшой огонь, хорошенько по ветру от «Беспокойства» и его водородного генератора. Майлз занялся миниатюрным камбузом и вскорости изжарил им «стряпню» из сомика, выловленного тем утром и хранимого весь день на льду, чье таяние задерживалось высотной мерзлотой. Вокруг них другие компании братьев небесных занимались собственными своими кулинарными приготовленьями, и томимое на огне мясо, жарящийся лук и выпекаемый хлеб распространяли аппетитные ароматы, расползавшиеся по всему громадному расположенью лагеря.

После ужина и Раздачи Коек ребята посвятили несколько мгновений песне – как компания, заинтересованная иным, могла бы посвятить оные молитве. После гавайских их проделок несколькими годами ранее («Собратья Случая и Проклятье Великого Кахуны») Майлз заделался энтузиастом-укулелистом и сегодня ввечеру, убрав буфетную и возвернув отсек для приема пищи к его обычному безупречному состоянию, извлек один из многих четырехструнных инструментов, кои держал у себя в небесном рундуке, и, натренькав краткое вступление, подыграл ребятам, пока те пели:

Живут иные в городках,На фермах годы тратятНе выбираясь никогдаИз любящих объятий —Зато известна им всегдаИх жизнь на много лет, —Но есть и те, кто говорят«Прощай» перед «привет»,Ибо мыАсы Выси, ибо мыШири Шатуны…Иные в ужасе дрожат —Мы ж не раздражены.Сдувает Бофорта пусть со шкалы,Мраку ночи не видно конца,Хлещет молния пусть —Гром развеет нам грусть,Бодры юные наши сердца!Ибо…Собрат Случа́я – от-важный орел,Не станет ни ныть, ни вопить, ко-неч-но,Его кровь красна, а ум так же чист,Как полоски на ки-и-теле без-уп-речны!

В тот вечер Цыпу и Дарби как левобортной секции экипажа выпало стоять вахту, а Майлзу и Линдзи разрешили «сход наземь» в Чикаго. Каждого по-своему будоражила перспектива навестить Выставку, и оба парнишки опрометью переоблачились в парадные мундиры, хотя Майлз столкнулся с такими трудностями при шнуровке краг, завязывании шейного платка с нужною симметрией и правильном застегивании сорока четырех пуговиц своей манишки – по одной на каждый Штат Союза, – что Линдзи, уже применившему несколько капель макассарового масла к собственным локонам и тщательно их расчесавшему, пришлось поспешить на подмогу своему неумелому сослуживцу.

Как только Майлза привели в надлежащий вид, дабы по всей возможности достойно явить себя очам населенья «Ветреного города», двое ребят проворно вытянулись по стойке смирно, на расстояние локтя вправо разом-кнись в круге кострового света, ожидая осмотра. К ним подстроился Пугнакс, хвост покоен, взор ожидающ. Рэндолф возник из своей палатки в партикулярном, с иголочки донельзя, как и весь его наряд в увольнение, ибо ему тоже предстояли дела наземные, а его летный мундир Собратьев Случая сменился на костюм из кентуккийской поскони и аскотский галстук, весь же ensemble венчала щегольская федора.

– Ну и ну, Рэндолф, – окликнул его Дарби, – вид у вас такой, будто собираетесь на встречу с девушкой!

Поскольку тон его поддразнивания не был чист от примеси мужского восхищения, Рэндолф предпочел не отвечать на инсинуации тем выпадом, какового то иначе бы заслуживало, а вместо этого парировал:

– Я не отдавал себе отчета, что парни ваших лет сознают различия между полами, – вызвав сим у Линдзи благодарный смешок, а затем незамедлительно вернулся к нравственной серьезности. – На закраинах, – напомнил Рэндолф идущим в увольнение, – любых скопищ в масштабах сей выставки могут обретаться порочные и низменные элементы, чьею единственной целью будет злоупотребить в своих корыстных интересах неосторожными. Не стану удостаивать названием ту зловещую местность, где с большою вероятностью сии опасности могут повстречаться. Сама вульгарность означенной ее стороны, в особенности – в ночную пору, – скажет за себя, отвращая всех, кроме самых беспечных в том, что касается их благополучия, от того, чтобы задерживаться в помышлении, не говоря уж о деятельном изучении тех бездоходных наслаждений, кои там предлагаются. Умному свистни – а он уже смыслит… или, как в данном случае… хррумпф, хмммм, как бы там ни было… хорошего вам увольнения, ребята, однако ж, и удачи. – С теми словами Рэндолф отдал честь, отвернулся и беззвучно скрылся в громадной душистой тьме.

– Вы на вахте, Сосунг, – предупредил Линдзи перед отбытием. – Вам известны наказания, если уснете, – доведите их до сведения вашего совахтенного Противолета, склонного, я подозреваю, к лености. Обход периметра каждый час, равно как и снятие показаний давления газа в оболочке, с поправкой, едва ли следует прибавлять, на пониженные температуры ночного времени. – Он повернулся и направился к Майлзу, Пугнакс же, чей хвост вновь обрел свою привычную подвижность, остался обследовать границы лагерной стоянки, выискивая улики присутствия других собак и их людей, могущих стремиться к недозволенному вторженью.

Оставшись в одиночестве при свечении вахтенного костерка, Дарби с привычною живостью своею применился к починке главного водородного клапана, чья механическая неисправность ранее едва не обрекла их на преждевременный конец. То неприятное воспоминанье, как и поломка под проворными пальцами Дарби, вскоре вполне устранена будет… словно бы подросток всего лишь прочел об этом в какой-нибудь приключенческой книжке для мальчиков… словно бы та страница их хроник упокоилась перелистнутая и дочитанная, а могущественный, однако незримый Командующий Днями Земными, к кому Дарби вновь обратился с дружеским послушаньем, отдал приказ «кругом!»…

Едва завершил он починку, как, подняв голову, заметил у костра Цыпа Противолета – тот заваривал кофе в котелке.

– Не желаете? – предложил Цып. – Или вам такое пить еще не разрешают?

Нечто в само́м тоне его предполагало, что сие было всего лишь дружелюбным подначиванием, какового парень в возрасте Дарби вынужден ожидать и с оным мириться.

– Спасибо, от чашечки отнюдь не откажусь.

Сколько-то времени они посидели у костра, молчаливые, как парочка скотогонов, вставших на привал посреди западной прерии. Наконец, к удивлению Дарби:

– Как же мне Папани не хватает, – вдруг признался Цып.

– Наверно, для вас это ужас как трудно, Цып. Я-то своего, сдается мне, и не припомню.

Цып скорбно вперялся в костер. Мгновенье спустя:

– Штука в том, что, я уверен, он удержался б. Если б смог. Мы напарниками были, понимаете? Нам всегда что-нибудь да перепадало. Какой-нибудь славный маленький приработок. Такое не всегда шерифу по нраву, но на фасоль в котелке-то хватало. Все эти переезды среди ночи еще ничего, а вот захолустные суды – к ним я так и не сумел привыкнуть. Судья, бывалоча, лишь глянет на нас – и уже молоток подымает, шварк! а мы уж за дверь да на широкую дорогу, не успеет он опуститься.

– Спорить готов, недурная разминка.

– Ну, да только Папаня как-то притормаживать начал. Из-за меня как-то, что ли. Знаете, лишние хлопоты или еще что.

– Уж скорее похоже, что все из-за той китайской бучи, что вы упоминали, – сказал Дарби, – а вовсе не из-за вас. Вот, такие курите? – поджигая разновидность сигаретки и предлагая одну Цыпу.

– Ох ты ж моя двоюродная бабка Петуния! – вскричал Цып, – что это за запах?

– Полноте, это кубеба. Только для медицинского употребления. Табак на борту не разрешен, как вам, вероятно, памятно из вашей Клятвы Членства в Собратьях Случая.

– А я клялся не курить? Должно быть, в уме у меня все перемешалось. Без табака! Поди ж ты, да тут прям «Снадобье Кили», злать его. Как же вы, публика, день выдерживаете?

Вдруг раздался яростный лай, похоже, целой псарни.

– Пугнакс, – пояснил Дарби, отметивши тревогу на физиономии Цыпа.

– Он и еще кто?

– Один старина Пугнакс. У него много талантов. Знать, стоит нам сходить да взглянуть.

Пугнакса они обнаружили на ногах, сжавшегося и настороже – он пристально вглядывался во внешнюю тьму, готовый, насколько ребята понимали, начать крупное контрнаступление на все, что б ни приближалось теперь оттуда к их периметру.

– Вот пожалте, – окликнул незримый голос, – славный песик! – Пугнакс стоял на своем, но лаять прекратил, очевидно сочтя посетителей назально приемлемыми. На глазах у Дарби и Цыпа из вечера дугою вымахнул, медленно вращаясь, исполинский бифштекс и плюхнулся наземь едва ли не точно между передних лап Пугнакса, а тот взялся его осматривать, воздев одну бровь, можно сказать, презрительно. – Эй, дома кто есть? – На огонь костра вынырнули два мальчика и девочка с корзинами для пикника и в летных мундирах из мохерового бриллиантина цвета индиго в алую тонкую полоску, а головные уборы их не достигали незатейливой геометрии хорошо известной фески Храмовников: были они намного причудливей и – даже для своей эпохи – вероятно, отнюдь не в лучшем вкусе. Из верхушки, например, торчал чрезмерно большой шишак в германском стиле, и сколько-то эгреток, окрашенных в бледный эклипсово-зеленый. – Здоро́во, Дарб! Что там над и что тут под?

Признав в них членов А. К. «Скитальцы Синевы» – клуба вознесенцев из Орегона, с которыми Собратья Случая частенько летали на совместных маневрах, – Дарби расплылся в приветливой улыбке, в особенности обращенной к мисс Пенелопе («Пенни») Чёрн, чья эльфийская наружность маскировала бестрепетный дух и несгибаемую волю, и к кому он питал «чувство» столько, сколько помнил.

– Здрасьте, Райли, Вжик… Пенни, – робко прибавил он.

– Для вас – «капитан». – Она выставила рукав, являя четыре золотые нашивки, по краям коих виднелись признаки недавнего шитья. Скитальцы были знамениты и уважаемы за то, что предоставляли болтливому полу членство на строго равной основе с ребятами, включая и равные возможности к повышению. – Угумс, – ухмыльнулась Пенни, – мне дали «Tzigane»: только что пригнала старую лохань сюда из Юджина, пришвартовала вон там за рощицей, никого не потрепало.

– У-ух ты! Ваше первое командование! Это ж рекордно! – Дарби поймал на себя на том, что нервно топчется без всякого понятия о том, куда деть руки.

– Вы б лучше меня поцеловали, – сказала она, – такова традиция и все прочее.

Даже под хор улюлюканья, которое это вызвало у других ребят, Дарби счел, что мимолетное соприкосновение ее веснушчатой щеки с его губами более чем стоит отягчающих обстоятельств. После того, как всех друг дружке представили, Цып и Дарби вынесли складные походные стулья, Скитальцы раскрыли свои корзины лакомств, и коллеги устроились проводить вечер за сплетнями, цеховыми разговорами и небесными байками.