Противоденствие

Когда заявление, отправленное на какое-то незримое бюро в другом конце конторской пневмопочты, наконец стукнулось обратно с проставленным от руки штампом «Одобрено», Лью сообщили, что в номер его должен сопроводить один из коридорных. Нельзя надеяться, что он его отыщет самостоятельно.

– Но я же ничего с собой не принес, ни багажа, ни даже денег – и, кстати, как я буду за это платить?

– Все улажено, милсдарь. Теперь ступайте, пожалуйста, с Хершелом и постарайтесь запомнить дорогу, потому что ему не захочется показывать ее вам повторно.

Хершел был крупен для человека его призванья, меньше походил на жокея в мундирчике, нежели на бывшего кулачного бойца. Вдвоем они едва вместились в крохотный электрический подъемник, который оказался страшнее худшей поездки на карнавальном аттракционе, какую Лью когда-либо предпринимал. Синие дуговые пробои от привольно болтавшихся проводов, чья плетеная изоляция вся растрепалась и покрылась толстым слоем сальной пыли, наполняли кабинку сильным запахом озона. У Хершела имелись свои представления о лифтовом этикете: он пытался завязать беседы о национальной политике, рабочих беспорядках, даже о религиозных разногласиях – для того, чтобы даже начать все это обсуждать, потребовался бы многочасовый подъем в такие возвышенные пределы, на какие еще не отваживался ни один армированный первопроходец. Далеко не раз вынуждены они были ступать в заваленные отходами коридоры, преодолевать железные лесенки, пробираться по опасным мосткам, не просматриваемым с улицы – и все лишь для того, чтобы вновь взойти на борт злодейского устройства на какой-то другой его остановке, временами перемещаясь даже не вертикально, покуда наконец не достигли этажа с комнатой, несколько висящей на ветру, сегодня осеннем и неослабном, с озера Мичиган.

Когда дверь распахнулась, Лью отметил кровать, стул, стол, гулкое отсутствие другой обстановки, кое в иных обстоятельствах он бы назвал прискорбным, однако здесь оказался способен мгновенно признать как идеальное.

– Хершел, даже не знаю, как должен отблагодарить вас.

Тот протянул купюру:

– Чаевые наоборот. Принесите мне бутылку «Старого Гидеона» и немного льда. Если будет сдача, оставьте себе. Учитесь бережливости. Начинаете понимать, как оно все улажено?

– Услуги?

– Они самые – и, может, немного колдовства. Исчезаете, как эльф в щели между досками, чем профессиональнее – тем лучше, а когда возникаете вновь, у вас уже бухло, про лед даже не говорю, видите.

– А вы где будете?

– Я коридорный, г-н Бомрак, а не гость. Для гостя тут, вероятно, не так много мест, а вот коридорный в заведении может оказаться примерно где угодно.

Бурбон для Хершела нашелся с ветерком: тут им торговали из каждого парадного, от москательных лавок до стоматологических кабинетов, и все отмахивались от Хершелова зеленого, ибо были странно счастливы, если Лью откроет у них кредит. К тому времени, как он вновь выследил коридорного, весь лед растаял. Это как-то дошло до Дравы, который, глубоко, хоть, возможно, и нездорово развеселившись, неоднократно стукнул Лью «палкой памятования». Решив, что его приняли, Лью продолжал выполнять даваемые ему поручения – одни заурядные, другие странные до того, что сразу и не уразумеешь, излагались они на языках, каких Лью не всегда понимал, пока не начал ощущать некоторый подход, закраинами своего осознания, словно трамвай в дали большого города, а также судьбоносное, быть может, опасное приглашение взобраться на борт и унестись в неведомые края…

Всю зиму, хоть и казалась та похожей на любую чикагскую зиму, коя есть разновидность Ада с минусовой температурой, Лью жил как можно экономнее, наблюдая, как его банковский счет ужимается до нуля, и во сне, и наяву его неотступно преследовали необычайно яркие грезы о Верне, все пронизанные такой нежностью, какой он никогда не замечал, пока жил с нею наяву. Из окна вдали, противореча прерии, до некоего пылающего акрополя вздымался мираж самого центра Чикаго, и свет его, словно от еженощного жертвоприношения, искривляло к красному концу спектра – он тлел так, словно вечно готов был вспыхнуть открытым пламенем.

Время от времени нежданно-негаданно являлся Драва – посмотреть на успехи Лью.

– Перво-наперво, – посоветовал он, – не могу сказать за Бога, но жена вас не простит. Она никогда не вернется. Если вы тут именно это считали расплатой, вам стоит сделать переоценку.

У Лью заныли подошвы, как будто им хотелось оказаться аж в самом центре Земли.

– А если мне все равно, что потребуется для того, чтоб ее вернуть?

– Покаяние? Вы его все равно отработаете. Вы не католик, г-н Бомрак?

– Пресвитерианец.

– Многие считают, что между грехом, покаянием и искуплением существует математическое соотношение. Чем больше грех, тем больше покаяние и тому подобное. Наша же собственная точка зрения всегда заключалась в том, что связи нет. Все переменные независимы. Каетесь не потому, что согрешили, а потому что такова судьба ваша. Искупает вас не то, что вы каетесь, а то, что покаяние происходит. Или не происходит… Здесь ничего сверхъестественного. У большинства людей колесико по проводу ездит, или какие-то рельсы по улицам проложены, или есть некая направляющая или канавка, по какой они движутся к своей судьбе. Вы же привольно отскакиваете. Избегаете покаяния, а потому и определения.

– Съезжаю с катушек. А вы пытаетесь помочь мне вернуться к тому, как живет большинство людей, так что ли?

– «Большинство людей», – не повышая голоса, хотя что-то внутри у Лью дернулось так, словно повысил, – исполнительно и тупо, как рогатый скот. Делирий буквально означает вывалиться из борозды, которую пашете. Считайте это плодотворной разновидностью делирия.

– И что мне с ним делать?

– А вам такого не надо?

– А вам?

– Не уверен. Возможно.

=♦=♦=♦=

Настала весна, в парках и на улицах возникла колесная публика – в кричащих полосатых носках и длинноклювых кепках «Лихач». Умерились ветры с озера. Вновь возникли парасоли и взгляды искоса. Верна давно пропала – вновь вышла замуж, едва объявили решение суда, похоже, и, по слухам, жила теперь на Прибрежном озерном проезде где-то к северу от Дубовой улицы. Он какой-то вице-президент или что-то.

Одним ясным и обычным рабочим утром в Чикаго Лью случилось оказаться в общественном транспортном средстве, головою и взглядом ни к чему в особенности не устремляясь, – и тут он впал, совсем коротко, в состояние, коего, по его памяти, не то чтоб искал, но впоследствии постепенно начал считать благодатью. Несмотря на прискорбную историю скоростного транспорта в этом городе, ведомственное пренебреженье и высокую вероятность столкновения, травмы и смерти, увертюра рабочего утра ревела вокруг, как обычно. Мужчины и дальше охорашивали себе усы перстами в серых перчатках. Свернутый зонтик оставил вмятину на котелке, состоялся обмен словами. Молоденькие личные секретарши в шляпках из итальянской соломки и полосатых английских блузках с громадными плечами, занимавшими в вагоне больше места, чем ангельские крылья, с противоречивыми чувствами грезили о том, что ждет их на верхних этажах новехоньких «небоскребов» со стальными каркасами. Лошади вышагивали в собственных времени и пространстве. Пассажиры фыркали, чесались и читали газету, иногда всё одновременно, а иные мнили, будто могут сызнова впасть в нечто вроде вертикального сна. Лью осознал, что окружен со всех сторон свеченьем, новым для него, такого он не наблюдал даже в снах и нелегко приписать его модулированному дымом солнцу, начавшему освещать Чикаго.

Он понял, что все – именно таково, каково есть. Казалось, это больше, нежели он способен вынести.

Должно быть, он спустился на тротуар и вошел в сигарную лавку. Стоял тот ранний час в сигарных лавках по всему городу, когда мальчишки вносят кирпичи, всю ночь отмокавшие в ведрах с водой, дабы разместить их в витринах, чтобы товар оставался увлажненным. Внутри находился пухлый и щеголеватый субъект – покупал черутки отечественного изготовления. Немного понаблюдал за Лью – разве что не пялился на него, – а затем спросил, кивнув в сторону витрины:

– Вон та коробка на нижней полке – сколько в ней осталось колорадо-клар? Только чур не смотреть, в смысле.

– Семнадцать, – ответил Лью без малейших колебаний, какие мог бы заметить его собеседник.

– Знаете, а такое не всякий умеет.

– Что?

– Подмечать то и сё. Что за окном только что проехало?

– Блестящая черная рессорная двуколка, три рессоры, латунная гарнитура, гнедой мерин лет четырех, дородный господин в мягкой фетровой шляпе и желтом пыльнике, а что?

– Изумительно.

– Да не очень. Просто никто никогда не спрашивает.

– Вы завтракали?

В кафетерии по соседству ранняя публика уже побывала и разошлась. Здесь Лью обычно все знали, узнавали в лицо, а вот нынче утром, преображенный и прочее, он как будто бы прошел неопознанным.

Его спутник представился как Нейт Бирютч, заведующий отделом кадров в «Расследованиях Белого Города», детективном агентстве.

В ближнем и дальнем далеке взрывы, коим не всегда суждено оказаться опознанными в газетах назавтра, лениво вспарывали ткань дня, к чему Нейт Бирютч делал вид, будто прислушивается.

– Союз металлистов, – кивнул он. – Когда такого наслушаешься, развивается слух. – Он полил сиропом башню блинчиков, из которой таяло и вытекало масло. – Видите ли, тут не медвежатники, растратчики, убийцы, сбежавшие супруги, ничего подобного из грошовых романов, выкиньте все это из головы. Здесь в Чи, в этот год Господа нашего, все сводится к профсоюзам или, как нам нравится их называть, анархистской мрази, – сказал Нейт Бирютч.

– Ни с чем из этого никакого опыта.

– А выглядите квалифицированным, должен сказать. – Рот Нейта на секунду сделался коварным. – Поверить не могу, что что вам не предлагали пинкертоновскую работу, платят там чуть ли не чересчур хорошо, чтоб туда не записаться.

– Не знаю. Для меня перебор современной экономики, поскольку же наверняка жизнь не сводится только к заработку.

– О? А к чему?

– Ну, на этот вопрос дайте мне несколько минут.

– Если считаете, что работа на Ищейку – это жизнь нравственного убожества, вам следует на нашу лавочку взглянуть.

Лью кивнул и поймал его на слове. Опомниться не успел, а его уже внесли в зарплатную ведомость, и он, каждый раз входя в комнату, обращал внимание, как кто-то замечает якобы кому-то еще:

– Бешеные деньги, да человека там могут убить! – К тому времени, как Лью целиком расшифровал эту любезность, он поймал себя на том, что более чем способен попросту от нее отмахнуться. Должность его и полевые навыки были не худшими во всем заведении, но он знал, что отличает его обостренное сочувствие к незримому.

В «Расследованиях Белого Города» незримость была священным условием, целые, к черту, этажи конторских зданий отданы ее искусству и науке – ресурсы маскировки, превосходившие костюмерную любого театра к западу от Хадсона, ряды комодов и зеркал тянулись в дальние тени, акры костюмов, чащобы шляпных вешалок, на коих размещался весь Музей истории головных уборов, без счета шкафчиков, набитых париками, накладными бородами, мастикой, пудрой, тушью и румянами, красителями для кожи и волос, эдакий регулируемый газовый рожок у каждого зеркала, какой можно приспособить к чему угодно от приема в саду у коттеджа какого-нибудь миллионера в Новпорте[17] до салуна где-нибудь на пустошах в полночь, лишь подвернув клапан-другой. Лью очень нравилось там бродить, примерять различные парики, как будто каждый день – Всех Святых, но немного погодя он понял, что это ему не нужно. Он выучился делать шаг вбок дня. Куда б ни шагал он, там имелась собственная обширная, непостижимая история, ее опасности и восторги, возможность для необъявленного романтического приключения и преждевременных похорон, но когда он там оказывался, кому бы то ни было в «Чикаго», очевидно, было не так-то легко с уверенностью знать, где он. Не совсем незримость. Отклонение.

=♦=♦=♦=

Однажды Нейт возник у стола Лью с толстой папкой, украшенной чем-то вроде королевского герба, изображавшего двуглавого орла.

– Не я, – Лью, отодвигаясь.

– В городе австрийский эрцгерцог, нам нужно, чтобы за ним кто-нибудь приглядывал.

– У таких парней своих телохранителей нет?

– Еще как есть, их там зовут «трабантами», но пускай стряпчий вам объясняет гражданско-правовую ответственность, Лью, а я просто старый топтун, знаю только, что на Базах сейчас пара тысяч мадьяр, у кого в душе лишь ненависть к этой птице и его семейству, может, и не без причины, и все они сейчас сюда сбегутся. Если б все было только в благотворных познавательных выставках на Ярмарочной площади и прочем, мне б и дела было мало, но рапортичка на юного Фрэнсиса Фердинанда такая, что он предпочитает нашу же Новую Дамбу и подобные ей злачные околотки. Поэтому тут любой переулок, любая тень, куда может поместиться обиженный работник заточки, – любезное приглашение переписать историю.

– Меня тут кто-нибудь подстрахует, Нейт?

– Могу выделить Причудела.

– Перепишите уже кто-нибудь! – нарочито воскликнул Лью, достаточно дружелюбно.

Ф. Ф., как его именовали в досье, как раз путешествовал по всему миру, и официально цель его турне заявлялась как «знакомство с иностранными народами». Тому, как этой цели отвечало Чикаго, предстояло выясниться. Эрцгерцог навестил Австрийский павильон, высидел «Балаган Дикого Запада Бизоньего Билла» с известным количеством нетерпенья и задержался на выставке «Лагерь Колорадского серебряного рудника», где, вообразив, будто, раз это лагерь, там обязаны быть и маркитантки, он возглавил свою свиту в оживленном поиске дам вопиющей репутации, каковой напряг бы способности даже матерого «верхоглаза», не говоря уже о таком новичке, как Лью: сперва беготня туда и сюда, а затем наконец выскочили на Аллею, приставали к актерам-любителям, не бывавшим нигде западнее Джолиэта, с непереводимыми бреднями на венском диалекте и жестикуляцией, которая легко бы оказалась – да что уж там, и была – воспринята неверно. Попечители в мундирах, затейливо теребя усики, пялились куда угодно, только не на ополоумевшего князька. Лью змеею скользил от одного архитектурного муляжа к следующему, рабочие костюмы его к концу каждого дня все измазаны белым от того, что он терся о несметное количество «накрывки» – смеси штукатурки и пенькового волокна, в тот сезон повсеместной в Белом Городе, предназначенной подделывать кое-какой бессмертный белый камень.

– На самом деле я ищу в Чикаго, – наконец признался эрцгерцог, – чего-нибудь нового и интересного, что можно убить. Дома мы убиваем кабанов, медведей, оленей, обычное – а здесь, в Америке, как мне рассказывали, есть громадные стада бизона, ja?[18]

– Вокруг Чикаго уже нет, Ваше высочество, как ни жаль это признавать, – ответил Лью.

– Ах. Но в настоящее время у вас, в этом вашем знаменитом районе скотобоен работает… много ли… венгров, не правда?

– Д… возможно. Мне нужно будет поискать цифры, – Лью, стараясь не встречаться взглядами с клиентом.

– В Австрии, – пояснял эрцгерцог, – у нас полные леса дичи и сотни загонщиков, которые гонят зверей к охотникам, вроде меня, кто ждет их застрелить. – Сияя, он глянул на Лью, словно озорно придерживал конец анекдота. – Венгры занимают нижайший уровень дикарского существования, – провозгласил Фрэнсис Фердинанд… – в сравнении с ними дикие свиньи являют утонченность и благородство – как по-вашему, Чикагские скотобойни возможно ль будет сдать в аренду мне и моим друзьям, дабы развлечься на выходных? Мы, разумеется, компенсируем хозяевам любое неполучение дохода.

– Ваше королевское высочество, я непременно про это спрошу, и вам кто-нибудь передаст.

Нейт Бирютч счел, что это просто умора.

– Того и гляди станет императором, не переплюнешь!

– А, то есть дома у него венгров не хватает и заняться нечем? – поинтересовался Лью.

– Ну, не то чтоб этим он не оказывал услугу нам.

– Это как, босс?

– С тем, сколько у нас южнее Сорок седьмой этих клятых анархиствующих инородцев, на кого можно «манлихер» нацелить, – хмыкнул Нейт, – уж точно нам поменьше мороки станет, ну?

Сам любопытствуя, кто может оказаться противоположным номером с австрийской стороны этих учений, Лью повынюхивал и подсобрал одно-другое. Молодой Макс Хойч, только что произведенный в капитаны трабантов, был здесь на первом своем зарубежном задании как полевой начальник «Особой службы безопасности K-und-K»[19], уже доказав свою пользу дома в качестве наемного убийцы – и, похоже, притом особо смертоносного. Стандартной габсбургской процедурой было бы убрать его с пути в какой-либо договоренной точке снизившейся полезности, но никто не желал и пытаться. Несмотря на юность свою, он, поговаривали, производил впечатление того, что у него имеется доступ к ресурсам, превышающим его собственные, что ему удобно в тенях и он совершенно беспринципен, а также неизменно презирает любые отличия между жизнью и смертью. Отправить его в Америку казалось уместным.

Лью счел его симпатичным… скошенные плоскости его лица выдавали происхождение из каких-то славянских просторов Европы, покамест лишь слегка изъезженных развлекающимся гостем… У них выработалась привычка рано поутру в Австрийском павильоне пить кофе, сопровождаемый разнообразной выпечкой.

– А вот это вас может особенно заинтересовать, г-н Бомрак, учитывая широко известную Kuchenteigs-Verderbtheit, сиречь обделенность выпечкой американского детектива…

– Ну, мы… мы стараемся об этом не упоминать.

– So?[20] в Австрии это обсуждается повсеместно.

Несмотря на полицейские навыки молодого Хойча, эрцгерцогу как-то удавалось все время от него ускользать.

– Быть может, я слишком умен, чтобы действенно иметь дело с габсбургской глупостью, – размышлял Хойч.

Однажды вечером, когда Франц Фердинанд, казалось, совсем соскочил с карты большого Чикаго, Хойч сел на телефон и принялся обзванивать весь город, а в конце концов добрался и до «Расследований Белого Города».

– Схожу гляну, – произнес Лью.

После продолжительных поисков, включая очевидные излюбленные места вроде «Серебряного доллара» и «Дома Эверли», Лью наконец обнаружил эрцгерцога в «Гостиной Хлопкового Долгоносика» – негритянском баре на Южной Государственной в районе Тридцатых, в самой сердцевине того, что в те дни было районом водевилей и развлечений для черных: он голосил, себя не помня, весь вечер, обещавший по меньшей мере хлопотный миг-другой. Кабацкое пианино, зеленое пиво, парочка бильярдных столов, в номерах наверху девушки, дым от сигар две-за-пенни.

– Убожество! – верещал эрцгерцог. – Обожаю!

Лью и самому в некотором роде нравилось в сем околотке – в отличие от некоторых других оперативников из «Белого Города», кому бывало не по себе с неграми, в последнее время прибывавшими с Юга во все больших количествах. Что-то в этих кварталах его влекло, может пища, – уж точно это единственное место в Чикаго, где можно найти достойный апельсинный фосфат, – хотя вот в этот самый миг радушной местную атмосферу не назовешь.

– Ты на что это уставился тут, желаешь украсть eine… Wassermelone[21], вероятно?

– Ууууу, – завели несколько субъектов в пределах слышимости.

Оскорбленный – крупный и опасный с виду индивид – поверить своим ушам не мог. Рот у него начал медленно приоткрываться, меж тем как австрийский князь продолжал —

– Что-то про… твою… постой… deine Mutti, как ты б выразился, твою… твою маму, она играет на третьей базе за «Чикагские белые чулки», nicht wahr?[22] – меж тем как посетители уже начали робко перемещаться к фаршахтам, – довольно непривлекательная женщина, да она вообще такая жирная, что нужно «Надземкой» ехать, чтоб добраться от титек ее до задницы! Однажды на Ярмарку, говорят, пыталась попасть, так ей нет-нет, дама, это Всемирная выставка, а не Всемирная пряталка!

– Ты чего это делаешь, дурень, да тебе от таких базаров всю жопу распатронят, ты чего, из Англии или еще какая срань?

– Эм-м, Ваше королевское высочество? – пробормотал Лью, – не могли б мы словцом перемолвиться —

– Все в порядке! Я знаю, как надо разговаривать с этими людьми! Я изучал их культуру! Слышь – 'st los, Hund?[23] Буги-буги, ja?

Лью, вроде бы дисциплинированный в духе Востока, не желал позволять себе роскошь паники, но временами вроде нынешнего ему б не повредила, может, гомеопатическая ее доза – просто иммунитет поддержать.

– Безнадежно спятил, – объявил он, ткнув большим пальцем в сторону Ф. Ф., – в свое время сбегал из некоторых шикарнейших дурдомов Европы, от мозгов, с которыми родился, у него мало что сохранилось, вот разве что, возможно, – понизивши голос, – сколько денег вы сюда с собой прихватили, Высочество?

– Ах, понимаю, – пробормотал имперский шалопай. Обернувшись к залу: – Когда пьет Франц Фердинанд, – воскликнул он, – пьют все!

Что помогло восстановить в заведении уровень учтивости, а вскорости даже и веселья по мере того, как нарядные галстуки пропитывались пеной, пианист выбрался из-под стойки бара, и публика в зале вновь принялась отплясывать синкопированный тустеп. Немного погодя кто-то запел «Все зуктеры на одно лицо», и половина зала подхватила. Лью, однако, заметив, как эрцгерцог, судя по всему, неизменно пробирается украдкой, но целеустремленно к двери на улицу, счел разумным сделать то же самое. Ну и впрямь, аккурат перед тем, как выскользнуть за дверь, Der Ф. Ф. с бесовской ухмылкой завопил:

– А когда Франц Фердинанд платит, платят все! – после чего исчез, и Лью оказался почти на волосок от того, что сам не успеет улизнуть с нетронутым гузном.

Снаружи они обнаружили трабанта Хойча наготове с наемным экипажем, запряженным парой и готовым к немедленному отбытию, а на одном плече у него невозмутимо, однако зримо покоился собственный двуствольный «манлихер» самого эрцгерцога. Пока неслись они прочь, увертываясь от ведущих вагонов канатки, частных колясок, полицейских патрульных фургонов с их лязгающими гонгами и тому подобного, Хойч как бы между прочим заметил:

– Будете когда-нибудь в Вене и вам зачем-либо понадобится услуга, прошу вас, не сомневайтесь.

– Как только вальсировать научусь – так сразу и в путь.

Эрцгерцог, надувшийся, как дитя, чью проказу прервали, ничего по этому поводу не заметил.

=♦=♦=♦=

Лью только собирался выйти к Кинзли съесть поздний стейк, но тут Нейт вызвал его в кабинет, потянулся и вытащил новую папку.

– Старины Ф. Ф. в городе не будет всего-то через пару дней, Лью, так что пока вот вам кое-что на сегодняшний вечер.

– Думал, высплюсь чуть-чуть.

– Анархия никогда не спит, сынок. Они встречаются как раз в паре-тройке остановок надземки, может, и вам захочется туда заглянуть. Даже знаний набраться, возможно.

Поначалу Лью принял это за церковь – какое-то эхо тут, запахи, – хотя по сути, во всяком случае по выходным то был театрик-варьете. На сцене теперь стояла кафедра, по бокам – пара газовых фонарей с мантиями Вельсбаха, за нею – высокая личность в рабочей робе, немного погодя представленная как странствующий анархистский проповедник преподобный Мох Гэтлин. Толпа – Лью-то рассчитывал всего лишь на горсть недовольных – была многочисленна, а через некоторое время по сути выплеснулась и на улицу. Безработные мужчины из предместий, изможденные, немытые, страдающие газами, угрюмые… учащиеся, заглянувшие узнать, не представится ли возможности победокурить… Женщины в удивительных количествах, все в отметинах своих ремесел: шрамы от ножей в мясоразделочных цехах, прищуры от шитья, затянувшегося далеко за пределы сна в дурном освещении, не отмеряемом часами, – женщины в косынках, кружевных платочках, шляпках с экстравагантными цветочками, вообще без шляп, женщины, кому только б ноги повыше закинуть после слишком долгих часов, в какие они поднимали, добывали, бродили по безработным проспектам, сносили оскорбленья дня…

Был там итальянец с аккордеоном. Собравшиеся запели – из «Собственного песенника рабочих», хоть большинство и не заглядывая в текст, – избранные хоровые номера, включая недавнее сочинение Хьюберта Пэрри на «Иерусалим» Блейка, не без оснований воспринимаемый как великий антикапиталистический гимн, замаскированный под хоровое произведение, в котором лишь слегка подправлена последняя строка – «В зеленой здесь земле родной»[24].

И еще один, гласивший:

Свирепый, аки вьюга,Холодный, аки мрак,Всё мелет жернов Алчности,Жестокоокий враг…Где руки милосердные,Где лик в тепле добра,Где в оголтелой бойнеОбетованный край?В поту, в грязи, презренные,Под банкирскою пятойМы на морозе мерзнем,А они плюют на то —Нещадна к грешнику любовьИ зло святого не спасет,Расплаты ночь все ближе —Пусть сердце ж не замрет.Любить нас холод научи,Когда бежать придется…Свободным и бесстрашным – жизнь,Смерть – тем, кто продается!

…смещаясь из минорной тональности, в какой звучал сплошь, в мажорную, а заканчивался он пикардийской терцией, коя, если и не вовсе разбила Лью сердце, то наверняка оставила в нем тонкую трещинку, которую, как показало время, не залатать…