
Полная версия:
Замок на горе. Книга гостей
— Вы не едите, — сказал Джетт. Не спросил. — Со вчерашнего дня. Да?
Френк поставил стакан.
— Откуда вы…
— У моего отца было такое же лицо, — сказал Амброуз Джетт. — Двадцать седьмого ноября шестьдесят шестого года. Я его хорошо запомнил. Я тогда тоже сидел за этим столом, а он стоял вон там, у окна, и смотрел на гору. И у него было лицо человека, который собрался купить то, что ему не по карману. Я такие лица потом видел сорок лет подряд. У игроков. У спекулянтов. У тех, кто закладывает дом, чтобы купить акции. Но у отца это лицо было первым. — Он налил себе ещё. — Он был кузнец, Салмон. Сайлас Джетт. Лучший кузнец в округе. Пятьдесят лет у наковальни, руки — как клещи. Не пил, не играл, в церковь ходил. Мы жили бедно, но честно. А в шестьдесят шестом осенью он перестал есть.
Френк молчал. В горле у него стоял ком.
— Он стал видеть сны, — продолжал Джетт. — Про ужин. Про стол. Про то, что его ждут. А двадцать девятого ноября — день в день, Салмон, двадцать девятого, — он взял табурет из кузницы, свой рабочий табурет, железный, который сам выковал, и ушёл. Средь бела дня. Я видел, как он шёл по Литейной, с табуретом на плече, и кричал ему из окна, а он не обернулся. Я побежал за ним. Догнал у парка. Схватил за руку. — Джетт посмотрел на свою широкую, обожжённую ладонь. — Знаете, что он сказал? «Отпусти, Амброуз. Я только загляну. Только посмотрю — и сразу назад. Обещаю». И улыбнулся. Он никогда так не улыбался. Как мальчишка, которому дали доллар на ярмарку.
— И вы отпустили.
— Я его отпустил, — сказал Джетт. — Мне было тридцать пять лет. Я был взрослый, глупый и очень уважал отца. Я подумал: он взрослый человек, он знает, что делает. Я отпустил его руку. — Он помолчал. — А через неделю мистер Оук пришёл ко мне в лавку и предложил ссуду. Двенадцать тысяч долларов, под два процента, на двадцать лет. Чтобы построить фабрику. Я спросил: почему мне? Почему так дёшево? Он сказал: «В память о вашем отце. Он был хорошим человеком. Город ему многим обязан». Я тогда не понял, что это значит. Я взял деньги.
Он поднял банку с гвоздями и поставил её перед Френком.
— Это отцовские. Последние, которые он выковал. Холодное железо, без закалки, без огня. Он ковал их в ту последнюю неделю, по ночам, — я слышал, как стучит молот. Зачем — я не знал. Я нашёл их потом в кузнице, в ящике, и записку: «Амброузу. Для двери. Чтобы не закрылась». — Джетт усмехнулся невесело. — Тридцать лет я думал, что он сошёл с ума. А потом, двадцать седьмого ноября этого года, я увидел ваше лицо — нет, не ваше, лицо Генри Гэрлика, — и понял: не сошёл. Он знал. Он пытался.
Он открыл банку, достал один гвоздь — длинный, с квадратной шляпкой — и протянул Френку.
— Возьмите. Положите в карман. И не ходите туда, Салмон. Что бы вам ни снилось. Сколько бы окон там ни горело. Не спешите. Всё, что ваше, от вас не уйдёт. А то, что там, наверху, — это не ваше. Это ничьё. Это просто голод, который научился накрывать на стол.
* * *
Френк долго смотрел на гвоздь.
Потом рассмеялся. Смех вышел натянутым, сухим, и он сам услышал, как фальшиво он звучит, — но остановиться не мог.
— Мистер Джетт, — сказал он. — При всём уважении. Я клерк. Я считаю цифры. Я не верю в сказки. Ваш отец… Мне очень жаль, правда. Но люди исчезают. Это бывает. Уезжают, теряют память, тонут в реке. Это статистика. Каждый год в штате пропадает…
— Сколько? — перебил Джетт.
Френк осёкся.
— Вы же считаете, — сказал Джетт тихо. — Вы видели книгу. Я знаю, что видели. Оук всегда даёт её посмотреть тем, кого выбрал. Ему нравится, когда гость знает, что его ждут. Это как пригласительный билет. — Он наклонился вперёд. — Сколько там было, Салмон? В шестьдесят шестом? В тридцать девятом? Вы ведь посчитали. Не могли не посчитать.
Френк молчал. Он посчитал. Конечно, посчитал — машинально, ещё там, в кабинете, листая страницы назад. В шестьдесят шестом — двадцать три имени. В тридцать девятом — девятнадцать. И цены напротив них: ссуды, подряды, земельные участки, мосты, водопровод, библиотека. Весь Моунт Гарден, вся его удача, вся его «долина удачи» — всё это было записано в одном столбце, а напротив, в другом столбце, стояли имена.
— Это просто книга, — сказал он. Голос его не слушался. — Это… реестр. Страховой. Или благотворительный.
Мистер Джетт долго смотрел на него. Потом вздохнул — тяжело, как человек, который поднимал гирю и понял, что не поднимет.
— Ладно, — сказал он. — Ладно, сынок. Я сказал. Я сказал Гэрлику, я сказал Элоизе Эприкот — она смеялась, как вы сейчас, — и вот говорю вам. Больше я ничего не могу. — Он вдруг хлопнул ладонью по столу, и голос его стал прежним, громким, деловым: — А подряд хороший! Если вы и дальше будете так работать, Салмон, вы непременно станете партнёром Оука. Он ведь вас для этого и растил. Чтобы вы стали… — Джетт запнулся. — Чтобы вы были готовы.
Он встал. Разговор был окончен.
Френк тоже встал. Он не взял гвоздь. Гвоздь остался лежать на столе, на зелёном сукне, длинный, тёмный, кривоватый.
Но когда Френк уже был у двери, Джетт окликнул его:
— Салмон!
Френк обернулся. Джетт стоял у стола, держа гвоздь в кулаке.
— Лови.
И бросил. Френк поймал — машинально, как ловят брошенный мяч. Гвоздь был холодным, как сосулька.
— Не для тебя, — сказал Джетт. — Для жены. Отдай ей. Пусть носит. На всякий случай.
* * *
Френк вышел с фабрики в начале третьего. Небо затянуло, пошёл мелкий снег. На Литейной гудели трубы, грохотали подводы, ругались возчики. Мир был громким, грязным и настоящим. Френк стоял у ворот и смотрел на гвоздь у себя на ладони.
Отдай жене, сказал Джетт.
Только загляни, сказал кто-то ещё — ласково, тихо, у самого уха. Только посмотри — и сразу назад. Ты ведь умный мальчик. Ты должен знать. Ты ведь не можешь не знать, правда? Ты же видел книгу. Ты же посчитал. Неужели тебе не хочется увидеть, что стоит по ту сторону счёта?
Френк понял, что этот голос прав. Он не мог не знать. Это было сильнее голода. Голод можно было терпеть. А незнание — нет. Всю жизнь он проверял цифры. Всю жизнь находил ошибки, которые пропускали другие. И сейчас перед ним была самая большая ведомость, какую он когда-либо видел, — ведомость целого города, — и в ней не сходилось главное. Он должен был проверить. Должен был увидеть своими глазами.
Ни разу ему не пришло в голову, что любопытство бывает не только достоинством.
Он поехал домой.
Дома было пусто и тихо. Хелен в библиотеке, потом у доктора. Часы в гостиной пробили половину третьего. Френк снял пальто, повесил его на крючок. Потом снял шарф — красный, шерстяной, который Хелен связала ему прошлой зимой, — и машинально повесил на спинку венского стула. Как каждый день.
Стул под шарфом чуть-чуть, на волосок, качнулся.
Френк посмотрел на него. Простой стул. Гнутый бук, плетёное сиденье. Два доллара десять центов на Рыночной. На нём каждое утро сидела Хелен, застёгивая ботинки, и болтала ногами, как девочка, и смеялась, когда пуговка не лезла в петлю.
Он достал из кармана чёрную книжечку и положил её на подзеркальник. Рядом положил гвоздь Джетта. Для Хелен. Она найдёт, когда придёт. Он объяснит потом. Вечером. Когда вернётся.
Потом пошёл в чулан, взял моток бельевой верёвки, вернулся в прихожую и начал привязывать стул к себе на спину — так, чтобы нести, как рюкзак. Пальцы работали ловко и аккуратно, как всегда. Узел, ещё узел, проверить, затянуть. Нелепость этой затеи его ничуть не смущала. Его вообще ничто не смущало. Внутри было пусто, тихо и чисто, как в доме, где накрыт стол и всё готово к приезду гостей.
Загляну за дверь, думал он, а на обратном пути заберу Хелен из библиотеки. То-то она рассмеётся, когда увидит меня со стулом на спине.
Он посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел высокий худой человек в сюртуке, с пенсне на шнурке и с венским стулом за плечами. Человек улыбался. Широко, по-мальчишески. Как мальчишка, которому дали доллар на ярмарку.
Френк не узнал эту улыбку. Он видел её впервые.
Он надел пальто поверх стула — получилось горбато и смешно — и вышел из дома. Дверь он закрыл на ключ. Ключ положил под коврик, как делал всегда, когда уходил раньше Хелен.
Часы в гостиной пробили три. В этот самый момент Хелен, в другом конце города, вошла в кабинет доктора Мортимера Крэйна, и доктор Крэйн, высокий, длинношеий, похожий на журавля, поднялся ей навстречу и сказал:
— Миссис Салмон! Как я рад. Садитесь, садитесь. Я вас очень ждал.
Глава восьмая. Башня из стульев
Кондуктор конки, ирландец по фамилии Галлахер, потом рассказывал инспектору Хадсону, что запомнил этого пассажира, потому что тот ехал со стулом на спине и всю дорогу улыбался.
— Не по-хорошему улыбался, инспектор, — говорил Галлахер, мусоля в пальцах кепку. — Я на линии двенадцать лет, всяких видел. Пьяных, полоумных, влюблённых. А этот улыбался так, будто ему сейчас подарят лошадь. Причём чужую. Я ещё подумал: эге, парень, тебе бы к доктору. А потом он сошёл у парка, и я про него забыл. Только вот вечером, когда сдавал выручку, вспомнил, что он заплатил мне два цента, а не один. За себя и за стул. Сказал: «Он тоже пассажир». И засмеялся.
Хадсон записал это в свою книжку. Мелко, на полях. Потом долго смотрел на запись.
* * *
У ворот парка Френк остановился, чтобы перевести дух, и цветочница увидела его.
Она перестала петь на середине строчки — на «пей водицу», — и песенка оборвалась, как перерезанная нитка. Старуха смотрела на него снизу вверх, на его лицо, на улыбку, на горб под пальто, где угадывались очертания стула. Глаза у неё были мокрыми, но, может быть, это от ветра.
Френк хотел что-то ей сказать — пошутить, может быть, или поздороваться, — но не нашёл слов. Он прошёл мимо.
За спиной он услышал, как старуха что-то шепчет. Обернулся. Она сидела, сгорбившись, и медленно, неумело, как человек, давно забывший, как это делается, крестилась. Сначала лоб. Потом живот. Потом левое плечо, правое. Потом снова лоб — будто сбилась. Потом она подняла руку и перекрестила его — Френка — в спину, мелко и быстро, как крестят детей, уходящих на войну.
И тут Френк вспомнил газетные заметки.
Мистер Гэрлик и его венецианский стул. Миссис Эприкот и её кресло барокко. Тётя Нэнси и её вышитая скамеечка. Сайлас Джетт и его кованый табурет. Нелли Хадсон, пятнадцать лет, плетёное креслице. А теперь он, Френк Салмон, идёт на гору со стулом на спине, и никто, ни одна живая душа, не знает, куда он пошёл.
Холодок пробежал у него по спине — прямо под ножками стула.
Вернись, сказал кто-то у него в голове. Голос был слабым, далёким и очень знакомым. Голос матери. Френки. Никогда не садись за чужой стол.
Я не сяду, ответил он ей. Я только посмотрю. Я только проверю цифры. Загляну — и сразу назад.
Так говорит каждый, кто идёт туда, куда ходить не стоит. Так говорил Сайлас Джетт, улыбаясь сыну. Так, наверное, говорил Генри Гэрлик, босиком уходя в снег. Френк был умным человеком. Он знал это. Он знал, что говорит те же слова, что и все до него, и что эти слова ничего не стоят, ни цента, — и всё равно шёл. Потому что знание — это одно. А голод — совсем другое.
* * *
Через двадцать минут он снова стоял перед терновником.
Шляпка с восковыми вишнями по-прежнему висела на шипе. Снега на ней стало больше. Обрывки ткани колыхались, хотя ветра не было. Морозный воздух вырывался изо рта облачками пара.
Френк шагнул вперёд.
И терновник расступился.
Не сразу, не резко, а медленно, с тихим шорохом, похожим на шелест юбок. Ветви, толщиной в руку, гибкие, как змеи, отводились в стороны — одна, другая, третья, — открывая узкий проход. Шипы втягивались, как когти у кошки. Ягоды на ветках поворачивались вслед за Френком — он мог бы поклясться, что видел это, — как поворачиваются головы слуг, выстроившихся в два ряда, когда в дом входит долгожданный гость.
Видно, в прошлый раз я просто искал не там, подумал Френк. Разумная мысль. Удобная. Он ухватился за неё, как за перила.
Проход вёл вглубь зарослей, петляя, сужаясь, расширяясь. Френк шёл по нему, и ветви смыкались у него за спиной — он слышал этот шорох, но не оборачивался. Под ногами было не снег, а что-то мягкое, пружинящее. Палые листья, подумал он. Или мох. Он не смотрел вниз. Он смотрел вперёд.
Один раз, на повороте, его нога наткнулась на что-то твёрдое, и он всё-таки посмотрел.
Это была подошва. Старый мужской башмак с медными гвоздиками, какие носили лет тридцать назад. Башмак торчал из-под корней терновника носком вверх, и корни оплели его плотно, как пальцы. Из башмака, из-под истлевшей кожи, торчало что-то белое и тонкое, похожее на сухую ветку.
Френк перешагнул через него и пошёл дальше. Он не остановился. Он даже не ускорил шаг. Внутри у него было тихо и пусто, как в соборе.
* * *
Терновник кончился внезапно. Френк вышел на маленькую поляну, ровную, белую, круглую, как тарелка, и увидел перед собой дорогу. Широкую, мощёную, без единой снежинки, будто её только что подмели. Дорога вела прямо к замку.
Он надел пенсне и взглянул на часы. Без четверти четыре. Пятнадцать минут на замок, час до библиотеки, прикинул он. Успею.
Френк всегда всё успевал.
Ступени были такими высокими, что на каждую приходилось забираться, как на стол, — сначала колено, потом руки, потом подтянуться. Камень был белым, гладким, тёплым на ощупь, хотя вокруг лежал снег. Стул на спине мешал, цеплялся ножками, бил по затылку. Френк лез, тяжело дыша. Семь ступеней. Он посчитал.
Наверху он обернулся.
Внизу лежал весь Моунт Гарден. Дымовые трубы, колокольни, крыши, белые от снега. Парк с замёрзшим озером, крохотные точки конькобежцев. Фабрика Джетта с её двумя трубами. Мраморная лестница библиотеки, где через час будет ждать Хелен. И — Френку даже показалось, что он различает, — зелёная крыша его дома с жестяным шпилем.
Отсюда дом казался крошечным, как спичечный коробок. Как игрушка. Как то, что можно взять двумя пальцами и положить в карман.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

