Читать книгу Замок на горе. Книга гостей (Томас Нидервальд) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Замок на горе. Книга гостей
Замок на горе. Книга гостей
Оценить:

4

Полная версия:

Замок на горе. Книга гостей

Потом он стал ходить к Бойлу не за одним сэндвичем, а за тремя. Потом — в «Корону», где обед из четырёх блюд стоил семьдесят пять центов. Он ел и записывал в книжечку: «Обед — 75 ц.», «Обед — 80 ц.», «Обед с десертом — 1 д. 10 ц.», и цифры его пугали, потому что за месяц на еду вне дома уходило больше, чем за весь прошлый год. Но остановиться он не мог.

При этом он не толстел. Наоборот, к ноябрю сюртук стал болтаться на нём, как на вешалке, а под глазами залегли синие тени. Хелен беспокоилась. Она пекла ему пироги, варила густые супы, подкладывала в тарелку лучшие куски. Френк ел всё и благодарил, а через час снова был голоден.

— Сходи к доктору, — просила Хелен.

— Схожу, — обещал Френк. И не шёл. Ему казалось, что доктор не поможет. Что этот голод не в желудке, а где-то глубже — там, где у человека живут желания, о которых он сам не знает.

А ещё были сны.

* * *

Сон всегда был один и тот же, и Френк знал его наизусть, как таблицу умножения.

Он идёт по тропе через лес. Лес зимний, тихий, снег скрипит под ногами. Тропа ведёт вверх, к замку, и окна замка горят тёплым, золотым светом. Из окон пахнет — так же, как в ту ночь над прачечной, когда ему было семь: гусем, сдобой, корицей, апельсинами и чем-то ещё, тёмным и сладким. Френк идёт быстрее, почти бежит, потому что голод внутри становится невыносимым. Но тропа не кончается. Замок не приближается. Френк бежит, а замок висит над ним, всё такой же далёкий, и из его окон доносится смех и звон посуды, и кто-то там, за стеклом, говорит ласково:

Ещё немножко, малыш. Ты почти созрел. Только не забудь свой стул.

И он просыпается — пустой, голодный, с мокрым от пота лбом, — и за окном спальни, в темноте, над крышами, горят три жёлтых окна.

Он считал их каждую ночь. В сентябре их было одно. В октябре — два. В конце ноября — три.

Он не рассказывал Хелен. Ни про сны, ни про окна. Он говорил себе, что не хочет её пугать — она и так всё время думает о ребёнке, которого всё никак нет, и ходит какая-то задумчивая. Но правда была в другом, и Френк это знал, хотя никогда бы не признался даже себе.

Он не рассказывал, потому что боялся: если расскажет, она попросит его не думать об этом. А он не хотел переставать думать. Сны были страшными, но они были и сладкими. В них было обещание. Как в хорошей сделке, где прибыль так велика, что не веришь своим глазам, и именно поэтому подписываешь, не читая мелкий шрифт.

* * *

Контора мистера Оука занимала весь второй этаж банка «Оук и сыновья» на Торговой. Двенадцать клерков сидели за высокими конторками в длинном зале с окнами на улицу, а в конце зала, за стеклянной перегородкой, был кабинет самого мистера Оука. Сыновей у мистера Оука не было — «и сыновья» в названии банка осталось от тех времён, когда банк основал его отец, — и никаких партнёров тоже. Мистер Оук вёл дела один. Он приходил в шесть утра, раньше всех, а уходил в десять вечера, позже всех, и никто никогда не видел, чтобы он обедал.

Френк сидел за третьей конторкой от перегородки — это было почётное место, место старшего клерка, которое он получил весной. Отсюда было видно кабинет: высокую конторку чёрного дуба, за которой мистер Оук работал стоя, ряд гроссбухов на полке, массивный несгораемый шкаф в углу — зелёный, с бронзовыми ручками, с надписью «Херринг и К°, Нью-Йорк». Шкаф открывался двумя ключами. Один ключ мистер Оук носил на шее, на шнурке, под рубашкой. Где был второй, никто не знал.

В понедельник двадцать седьмого ноября, в четыре часа пополудни, мистер Оук вызвал Френка в кабинет.

— Садитесь, Салмон.

Френк замер. За одиннадцать лет мистер Оук ни разу не предлагал ему сесть. Ни ему, ни кому-либо другому. В кабинете был только один стул — тяжёлое кресло с высокой спинкой, обитое чёрной кожей, — и на нём никто никогда не сидел.

— Благодарю, сэр, я постою.

Мистер Оук посмотрел на него своими бесцветными глазами и чуть-чуть улыбнулся. Улыбка у него была как трещина в коре.

— Правильно, — сказал он. — Не садитесь, если не уверены, что стул ваш. Хорошее правило. Мой отец его придумал. — Он помолчал. — У меня к вам дело. Деликатное. Мне нужно свести один особый счёт за последние два месяца, а глаза уже не те. Цифры прыгают. Вы лучший счётчик в конторе, Салмон. Вы сделаете это для меня?

— Разумеется, сэр.

Мистер Оук открыл зелёный шкаф — Френк увидел, что второго ключа не понадобилось: шкаф был открыт ещё до того, как он вошёл, — и достал оттуда гроссбух. Толстый, тяжёлый, в переплёте из потрескавшейся тёмной кожи, с медными уголками. Корешок был стёрт до основы. На обложке не было никакой надписи.

Мистер Оук положил гроссбух на конторку, раскрыл его на закладке — шёлковой ленточке цвета старого вина, — и отступил на шаг.

— Последние три страницы, — сказал он. — Сложите суммы в последней графе. Проверьте, нет ли ошибок. Больше ничего не читайте, Салмон. Это не ваше дело. Вы поняли?

— Да, сэр.

Мистер Оук вышел из кабинета — впервые на памяти Френка оставив клерка одного рядом с открытым шкафом — и прикрыл за собой стеклянную дверь.

Френк посмотрел на страницу.

Разлиновка была старомодной, ручной, по линейке. Четыре графы: дата, имя, предмет, цена. Почерк — мистера Оука, Френк узнал бы его из тысячи: красивый, конторский, с наклоном вправо. Чернила свежие, чёрные. Френк начал читать — не потому, что хотел нарушить запрет, а потому, что нельзя сложить цифры, не видя, против чего они стоят. Так он себе сказал.

Ноябрь 16, 1893. Генри Гэрлик, 54. Стул венецианский, чёрн. дерево, позолота. Цена: подряд на поставку рельсов для ж.-д. компании (Джетт), 40 000.

Ноябрь 22, 1893. Элоиза Эприкот, 58. Кресло франц., барокко, атлас роз. Цена: заём муниципалитету на новый водопровод, 65 000.

Ноябрь 29, 1893. —

Последняя строка была не заполнена. Только дата. Через два дня.

Френк сложил цифры. Сто пять тысяч. Проверил. Сто пять тысяч. Проверил ещё раз, медленно, водя пальцем. Цифры не врали. Цифры никогда не врут. Врут люди — и, может быть, книги, в которые люди эти цифры записывают.

Страховка, подумал он. Это какой-то страховой реестр. Мистер Оук застраховал… что? Жизни? Стулья? Город?

Мысль была глупой, и он это понимал. Но другая мысль, которая стояла за ней, была ещё хуже, и на неё он смотреть не хотел.

Он перевернул страницу назад. Нарушая запрет — он отметил это холодно, как отмечают в ведомости ошибку, — но всё-таки перевернул. Там были такие же записи. Двадцать семь лет назад: «Ноябрь 29, 1866. Сайлас Джетт, 61. Табурет кованый (из мастерской). Цена: ссуда на фабрику на Литейной, 12 000». «Декабрь 1866. Нэнси Барроу, 34. Скамеечка для ног, вышитая. Цена: — (взнос Томаса Барроу, охотника, за себя и мальчика)». «Декабрь 1866. Нелли Хадсон, 15. Креслице плетёное. Цена: участок под парк, Грин-Гарден-сквер».

Нэнси Барроу. Тётя Нэнси. Жена дяди Тома. Френк знал, что девичья фамилия матери была Барроу.

Я своё заплатил, сказал дядя Том оленьей голове тридцать лет назад. Я отдал вам Нэнси. А мальчика не трогайте.

За мальчика. За себя и мальчика.

Френку стало холодно, будто кто-то открыл окно. Он поднял голову и увидел сквозь стеклянную перегородку мистера Оука. Старик стоял в конце зала, у окна, спиной к нему, и смотрел на улицу. Не на улицу — выше. На гору. Неподвижный, прямой, как столб.

Френк быстро вернул закладку на место. Взял лист бумаги, написал: «Итого по трём страницам: 105 000. Ошибок не обнаружено. Ф. Салмон». Положил записку на гроссбух. И вышел из кабинета.

Мистер Оук обернулся.

— Сошлось?

— Сошлось, сэр.

— Вы ничего лишнего не читали?

Френк посмотрел ему в глаза. Старик смотрел спокойно, почти ласково.

— Нет, сэр, — сказал Френк. Это была первая ложь, которую он сказал мистеру Оуку за одиннадцать лет службы.

Мистер Оук кивнул.

— Хорошо. — И вдруг, будто между прочим: — Как ваш аппетит, Салмон? Вы осунулись.

— Благодарю, сэр, хорошо.

— Это хорошо, что хорошо. Аппетит — это главное. — Мистер Оук отвернулся к окну. — Вы свободны. Можете сегодня уйти пораньше. И завтра тоже. Отдохните. Погуляйте. В парке сейчас красиво. Снег.

* * *

В тот вечер Хелен встретила его в прихожей с горящими глазами.

— Френк, — сказала она, — я записалась к доктору Крэйну. На среду.

— Ты больна? — Он похолодел.

— Нет. — Она взяла его руки в свои. — Мне кажется… Я не уверена. Но мне кажется, что гостевая комната больше не гостевая.

Френк долго смотрел на неё. Потом обнял — крепко, неловко, так что пенсне свалилось с носа и повисло на шнурке, — и стоял так в прихожей, рядом со стулом, на котором она каждое утро застёгивала ботинки.

Он должен был сказать ей. Про гроссбух. Про дядю Тома и тётю Нэнси. Про пустую строку с датой «29 ноября». Он открыл рот, чтобы сказать.

И почувствовал запах. Сдоба. Корица. Апельсины. Из кухни, где Хелен пекла пирог. Обычный яблочный пирог, по рецепту её матери. Но Френку на миг показалось, что пахнет не оттуда. Что пахнет — сверху.

— Пойдём ужинать, — сказал он вместо этого. — Я ужасно голоден.

Ночью он стоял у окна и смотрел на гору. Окон было четыре.

В среду, двадцать девятого ноября, Хелен должна была пойти к доктору Крэйну к трём часам. Френк должен был встретить её у библиотеки в пять.

В среду, двадцать девятого ноября, в графе «имя» напротив пустой даты должно было появиться чьё-то имя.

Френк Салмон, лучший счётчик в конторе, умел складывать числа. Но некоторые числа он предпочитал не складывать.

Глава шестая. Дверь для великана

Во вторник, двадцать восьмого ноября, в обеденный перерыв, Френку не хотелось есть.

Это было так странно, что он остановился посреди зала конторы и прислушался к себе, как прислушиваются к часам, которые вдруг перестали тикать. Три месяца голод сидел в нём, как квартирант, который не платит за комнату. А сегодня квартирант съехал. Внутри было пусто, тихо и чисто, как в доме перед приездом важных гостей.

Перед приездом, повторил кто-то у него в голове. Перед приездом гостей не едят, малыш. Перед приездом гостей готовят стол.

Френк надел пальто и вышел на улицу.

Был серый, тихий день. Ночью выпал снег, и Торговая улица стала белой и чистой, как новая скатерть. По ней, звеня колокольчиком, ползла конка — красный вагон, две лошади в попонах, кучер в башлыке. Френк вскочил на подножку, протянул кондуктору цент и сел у окна. Потом достал книжечку и записал: «Конка — 1 ц.». Пальцы у него не дрожали. Он отметил это с удовлетворением.

Он не собирался ехать к парку. Он собирался доехать до Рыночной, купить там Хелен шерстяные перчатки — её старые протёрлись на пальцах — и вернуться в контору. Так он себе сказал. Но когда конка остановилась у Рыночной, он не вышел. И на следующей остановке не вышел. И только когда кондуктор крикнул: «Грин-Гарден-сквер, конечная!» — Френк поднялся и сошёл на снег. Будто кто-то вёл его за руку.

Цветочница сидела у ворот на своём ящике. Снег лежал у неё на плечах и на платке, и она его не стряхивала. Корзинка с фиалками стояла у ног, и цветы в ней были свежими, влажными, лиловыми — посреди белого, мёртвого, зимнего мира.

Она подняла на Френка водянистые глаза и молча протянула букетик.

Френк хотел пройти мимо. Он уже отвернулся, уже сделал шаг. И вдруг остановился, полез в карман, достал цент и положил ей в ладонь.

Ладонь была ледяная и твёрдая, как деревяшка.

Старуха не дала ему цветы. Она сжала монету в кулаке и долго смотрела на Френка. Потом сказала — тихо, без песенки, обычным сиплым голосом:

— Вы уже ничего не едите, мистер. Да? Со вчерашнего дня. Не хочется.

Френк промолчал.

— Это значит, вас уже накрыли, — сказала старуха. — Записали. Поставили вам прибор. — Она разжала кулак и посмотрела на цент. — Хотите совет на цент, мистер? Не ходите сегодня наверх. Сегодня ещё можно не ходить. Завтра будет нельзя.

— Я никуда не собираюсь, — сказал Френк.

Старуха засмеялась. Смех был тихий, сухой, как шорох бумаги.

— Все так говорят. Мистер Гэрлик так говорил. Он мне тоже дал цент, за день до того. Хороший был человек, жадный только. А вы на него похожи. — Она вдруг протянула руку и коснулась его пальто, там, где под ним было сердце. — Ох, малыш. Голодный ты мой. Ведь не за едой ты туда идёшь, а? За чем-то другим. А они всё равно накормят. Они всех кормят.

Френк отшатнулся и пошёл в парк. Быстро, не оглядываясь. За спиной он слышал, как старуха снова запела, — и в этот раз в её голосе было что-то, чего он не слышал раньше. Не предостережение. Жалость.

* * *

Озеро замёрзло, и на льду катались дети. Над катком висел пар от их дыхания, и было слышно, как скрипят коньки и смеётся какая-то девочка — высоко, заливисто, будто колокольчик. Френк остановился на берегу. Он стоял на том самом месте, где летом Хелен сказала ему, что их станет больше. Он смотрел на детей. Потом поднял глаза.

Над парком, над лесом, над скалами стоял замок.

Отсюда он был виден лучше, чем из города. Френк различал теперь не только шпили, но и стены — тёмные, гладкие, без единого выступа. И окна — узкие, высокие, в два человеческих роста. И даже, кажется, крыльцо — широкое, белое от снега, с высокими ступенями.

Ноги пошли сами.

Он сошёл с дорожки и двинулся через заснеженный газон к опушке, туда, где кончался парк и начинался лес. Снег был глубоким, по щиколотку, и сразу набился в ботинки. Френк этого не заметил. Он шёл, глядя вверх, и в голове у него было тихо и пусто, как в соборе после службы.

Лес встретил его тишиной. Не той уютной тишиной, какая бывает в зимнем лесу, — с поскрипыванием веток, с перестуком дятла, с шорохом снега, осыпающегося с елей. Здесь было тихо по-другому. Как в комнате, где только что замолчали все разговоры, потому что вошёл кто-то важный.

Френк поднимался. Склон становился круче. Он хватался за стволы, скользил, падал на колено, вставал. Ему было жарко, он расстегнул пальто. Взглянул на часы — половина второго. До конца перерыва оставалось полчаса. Мне не нужно возвращаться, подумал он. Оук сказал: можешь уйти пораньше. Можешь погулять. В парке красиво. Снег.

Это был первый раз, когда он подумал о мистере Оуке без «мистера».

Чем выше он поднимался, тем тише становилось. Смолкли голоса с катка. Смолк колокольчик конки где-то внизу, в городе. Даже собственное дыхание Френк перестал слышать — будто воздух здесь был таким плотным, что глотал звуки.

И тогда он увидел терновник.

* * *

Это была стена. Не кусты, не заросли — стена, высотой в два человеческих роста, сплетённая из чёрных, узловатых, переплетённых ветвей. Ветви были толщиной в руку, и на каждой торчали шипы — длинные, острые, загнутые, как рыболовные крючки. Между шипами, несмотря на зиму, висели ягоды — мелкие, тёмно-синие, с сизым налётом. Терновник обнимал гору кольцом, и это кольцо уходило в обе стороны, сколько хватало глаз, теряясь между деревьями.

Френк подошёл ближе. И увидел, что в терновнике что-то висит.

Клочки ткани. Много. На шипах, на ветках, на уровне груди, плеч, колен. Серая шерсть. Клетчатый твид. Кусок кружева, пожелтевший от времени. Обрывок синего бархата. Детская варежка, красная, вязаная, с вышитой снежинкой. Обрывки одежды тех, кто пытался пробраться сквозь эту стену и не смог, — или смог, но оставил на шипах часть себя.

А прямо перед Френком, на высоте его лица, на длинном шипе висела дамская шляпка.

Соломенная, с широкими полями, с бархатной лентой. На ленте — гроздь восковых вишен. Френк видел такую шляпку в витрине «Парижской моды» на Торговой. Четыре доллара двадцать центов. Самая модная модель сезона. Хелен тогда остановилась у витрины и долго на неё смотрела, а потом сказала: «Нет, слишком легкомысленно».

Шляпка была совсем новой. Снег на её полях лежал ровным, нетронутым слоем — значит, она висела здесь не больше недели. С двадцать второго ноября, подумал Френк. С той ночи, когда исчезла миссис Эприкот.

Он протянул руку и коснулся вишен. Воск был холодным. А под ним, между ягодами, торчал шип, и на шипе — Френк наклонился, чтобы разглядеть, — на шипе висела маленькая капля. Тёмная, замёрзшая, похожая на гранатовую бусину.

Френк отдёрнул руку. Шип полоснул его по тыльной стороне ладони — быстро, легко, как бритва. Выступила кровь. Френк посмотрел на неё с изумлением: он даже не почувствовал боли.

Терновник шевельнулся.

Не от ветра — ветра не было. Ветви чуть-чуть, на волосок, качнулись к нему. Будто принюхивались. Ягоды на них потемнели и налились, и Френку показалось, что он слышит тихий, довольный вздох — откуда-то из глубины зарослей, или из-под земли, или из самой горы.

Он попятился. Время. Надо было уходить. Он посмотрел на часы — и с ужасом увидел, что стрелки показывают без четверти четыре. Два часа. Он простоял перед терновником два часа, а показалось — минуту.

* * *

Он спускался почти бегом, скользя и падая. На самом высоком месте тропы — там, где деревья расступались и с горы был виден весь Моунт Гарден, — он остановился перевести дух и обернулся.

И замер.

Отсюда, сверху и сбоку, он видел то, что было не видно ни из города, ни из парка. Вход в замок. Широкое крыльцо из белого камня, с высокими ступенями, — таких высоких, что на каждую пришлось бы забираться, как на стол. И дверь.

Дверь была огромной. Арочной, резной, из тёмного дерева, окованной чёрным железом. Размером с ворота пожарной части на Торговой. А ручка — бронзовая, тускло поблёскивающая в сумерках, в виде кольца, которое держит в зубах львиная голова, — висела так высоко, что до неё не дотянулся бы и самый высокий человек в Моунт Гардене. Даже если бы встал на цыпочки. Даже если бы подпрыгнул.

Чтобы до неё дотянуться, нужно было на что-нибудь встать.

На стул, например.

Можно подумать, там когда-то жил великан, подумал Френк. И тут же поправил себя, и от этой поправки по спине у него прошёл мороз:

Или живёт.

Он стоял и смотрел на дверь, и дверь, казалось, смотрела на него. А потом в одном из окон, высоко, на четвёртом этаже, качнулась занавесь. Словно кто-то стоял за ней и, увидев Френка, отошёл вглубь комнаты — неторопливо, без испуга. Как хозяин отходит от окна, увидев, что гость уже идёт, и пора распорядиться насчёт ужина.

* * *

Домой он пришёл в седьмом часу, мокрый, в изодранных брюках, с полными снега ботинками. Хелен ахнула.

— Френк! Где ты был? Что с тобой?

— Упал, — сказал он. — На Торговой гололёд. Поскользнулся, скатился в канаву. Глупо.

Она увела его на кухню, стянула мокрое пальто, налила горячего чаю с ромом. Он сидел, обхватив кружку обеими руками, и молчал. Хелен села напротив, взяла его руку — и увидела на тыльной стороне ладони длинную, тонкую, уже подсохшую царапину.

— Откуда это?

Френк посмотрел на царапину. Она была ровной, аккуратной, будто прочерченной по линейке. Почти как разлиновка в гроссбухе.

— Гвоздь в конторе, — сказал он. — Зацепился за конторку. Там гвоздь торчит, я давно говорю, чтобы забили.

Хелен смазала царапину йодом и забинтовала. Она поверила. Она всегда ему верила. За два с половиной года брака он ни разу ей не солгал — в этом она была уверена так же, как в том, что солнце встаёт на востоке.

Это была первая неправда, которую Френк Салмон сказал своей жене.

Ночью он лежал без сна и слушал, как она дышит рядом. Ровно, спокойно, чуть посапывая. Она спала, положив ладонь на живот — недавно у неё появилась эта привычка, и Френк от неё млел. Он думал о шляпке с восковыми вишнями. О капле на шипе, похожей на гранатовую бусину. О двери, до ручки которой можно дотянуться, только встав на стул. О пустой строке в гроссбухе с датой «29 ноября».

Завтра будет нельзя, сказала старуха.

Он встал, подошёл к окну. Над крышами горели окна замка.

Пять.

А внизу, в прихожей, в темноте, тихо, едва слышно скрипнул венский стул. Будто кто-то сел на него. Или будто он сам переступил с ножки на ножку — от нетерпения.

Глава седьмая. Банка с гвоздями

В среду утром, двадцать девятого ноября, Френк и Хелен поехали на конке вместе, как ездили каждый день.

Вагон был полон: клерки в котелках, продавщицы в шляпках с искусственными цветами, рабочие с Литейной в промасленных куртках, школьники с ранцами. Пахло мокрой шерстью, табаком и мятными леденцами. Хелен сидела у окна и читала вслух газету — колонку объявлений, которую обожала, — и смеялась.

— Послушай: «Молодой вдовец, 52 лет, с капиталом, желает познакомиться с девицей не старше двадцати, скромной и хозяйственной, с целью брака. Пианино не обязательно». Френк, почему «пианино не обязательно»? Он что, боится, что она будет играть?

Френк улыбнулся. Он смотрел в окно. Над домами, над трубами, над колокольней Святого Луки стоял замок. Днём окна не горели, но Френк знал: их пять.

— Ты сегодня к доктору, — сказал он.

— В три, — кивнула Хелен и сжала его руку. — А в пять ты встречаешь меня у библиотеки. И я тебе всё скажу. Или не скажу — если ещё рано. Но ты всё равно приходи.

— Приду.

Он сказал это легко, как говорят о само собой разумеющемся. Приду. В пять. Конечно. Он ещё ни разу в жизни не опаздывал.

Она вышла у библиотеки, помахала ему с мраморной лестницы, и розовая лента на её шляпке мелькнула в толпе. Френк смотрел ей вслед, пока конка не свернула за угол. Он хотел запомнить. Сам не знал зачем.

* * *

В конторе мистер Оук встретил его у дверей. Это тоже было впервые.

— Салмон. После обеда поедете к мистеру Джетту на Литейную. Новые условия по рельсовому подряду. — Он протянул папку. — Обсудите, подпишете, отчитаетесь мне завтра. Не сегодня — завтра. Сегодня можете в контору не возвращаться.

— Слушаюсь, сэр.

Мистер Оук задержал папку в руке на мгновение дольше, чем было нужно, — так, что Френку пришлось потянуть.

— И, Салмон. Мистер Джетт стар и любит поговорить. Он будет рассказывать вам истории. Не принимайте их близко к сердцу. — Бесцветные глаза смотрели спокойно. — Он не всегда был в здравом уме. После смерти отца. Это было давно.

— Я понял, сэр.

— Я знаю, что вы поняли. Вы всегда всё понимаете, Салмон. За это я вас и ценю.

* * *

Фабрика Джетта занимала целый квартал на Литейной улице, у реки. Три кирпичных корпуса, две трубы, из которых день и ночь валил чёрный дым, склады, конюшни, железнодорожная ветка с собственной маленькой станцией. Над главными воротами — чугунная вывеска: «А. ДЖЕТТ И К°. ГВОЗДИ, ПЕТЛИ, ЗАМКИ. ОСН. 1858». Внутри грохотали паровые молоты, визжали станки, и сквозь всё это доносился ровный стальной шорох, похожий на дождь: это сыпались в ящики гвозди. Сорок тысяч в день.

Контора помещалась в отдельном доме у ворот — двухэтажном, деревянном, старом, гораздо старше фабрики. Это была та самая скобяная лавка, с которой всё начиналось. Мистер Джетт её не снёс. Он перестроил второй этаж под кабинет и сидел там уже тридцать пять лет, среди дубовых панелей, гравюр с видами паровозов и запаха машинного масла, который въелся в стены навсегда.

Амброуз Джетт был невысоким, плотным человеком шестидесяти трёх лет, с красным лицом, седыми бакенбардами, похожими на два пучка пакли, и руками кузнеца — широкими, в старых шрамах от ожогов. Держался он прямо, как не всегда умеют и молодые. Говорил громко, смеялся раскатисто, ругался по-матросски и раз в год, на Рождество, раздавал рабочим по индейке и доллару наличными. Его любили и побаивались. В городе говорили, что он самый честный богач в штате. Это было, в общем, правдой. Если не считать одной вещи, о которой Джетт никому не говорил.

На его письменном столе, среди бумаг, счетов и образцов новых замков, стояла стеклянная банка из-под леденцов. В банке лежали гвозди. Не фабричные, ровные и блестящие, а старые, кованые, кривоватые, тёмные от времени. Каждый — с квадратной шляпкой, с чуть заметным следом молотка.

— С этих гвоздей я начинал, — сказал мистер Джетт, заметив взгляд Френка. — Отец ковал, я продавал. В пятьдесят восьмом. Тогда в лавке были только гвозди, петли да подковы. Гвоздь держит дом, Салмон. А честное слово держит дело. — Он постучал пальцем по банке. — Отец так говорил.

Они обсудили подряд. Это заняло меньше часа: условия были выгодными, мистер Джетт их принял, не торгуясь, и подписал бумаги размашисто, с кляксой. Френк промокнул подпись, сложил листы в папку и поднялся.

— Сядьте, — сказал Джетт.

Френк сел.

Мистер Джетт долго смотрел на него. Потом достал из ящика бутылку виски, два стакана, налил — себе на два пальца, Френку на палец.

— Пейте. Не спорьте. Пейте.

Френк выпил. Виски обожгло горло, и вдруг он понял, что впервые за двое суток что-то проглотил.

bannerbanner