Читать книгу Замок на горе. Книга гостей (Томас Нидервальд) онлайн бесплатно на Bookz
Замок на горе. Книга гостей
Замок на горе. Книга гостей
Оценить:

4

Полная версия:

Замок на горе. Книга гостей

Томас Нидервальд

Замок на горе. Книга гостей

Пролог. Книга гостей

Зимой тысяча восемьсот двадцать первого года, когда никакого Моунт Гардена ещё не было, а была только гора, долина под ней и тридцать один человек в трёх фургонах, снег выпал в октябре и больше не таял.

Они пришли с востока за дешёвой землёй. Землю им продали в конторе за тысячу миль отсюда, по доллару за акр, с картой, на которой река была нарисована синими чернилами, а лес — зелёными. Река оказалась на месте. Лес тоже. Не было на карте только горы — и того, что стояло на её вершине.

Иезекия Оук, плотник и староста, первым увидел шпили. Он стоял у фургона, держа в руке топор, и смотрел вверх, а снег садился ему на ресницы. Над лесом, над скалами, над белым молчанием долины торчали чёрные иглы — тонкие, слишком прямые для деревьев, слишком высокие для скал.

— Церковь, — сказал его сын Иеремия. Ему было восемнадцать, и он верил, что всё высокое построено для Бога.

— Нет, — сказал Иезекия. — Церкви так не стоят. Церкви стоят там, где люди. А там людей нет.

Он сказал это и сразу пожалел. Потому что в ту же ночь, впервые за месяц, в окнах на вершине загорелся свет.

К декабрю они съели лошадей. К Рождеству — кожаную упряжь, сваренную в снеговой воде. Двое детей Морганов умерли в один день, и их некуда было похоронить: земля промёрзла на три фута, и лопата отскакивала от неё, как от камня. Тела положили в пустой фургон и накрыли холстом. Ночью кто-то ходил вокруг этого фургона. Утром на снегу остались следы — не волчьи и не медвежьи. Следы босых ног, каждый длиной в полтора локтя.

Тогда Иезекия Оук собрал мужчин.

Их было девятеро. Они сидели вокруг последнего костра, на котором кипела кора, и молчали, потому что говорить было не о чем. Слова тоже стоили сил, а силы стоили еды, а еды не было.

— Там, наверху, — сказал наконец Иезекия, — каждую ночь горит свет. Кто жжёт свет, тот жжёт дрова. Кто жжёт дрова, у того есть тепло. А у кого есть тепло — у того есть и хлеб.

— А у кого следы в полтора локтя, — сказал старый Морган, у которого умерли дети, — у того есть зубы.

Никто ему не ответил. Голод — плохой советчик, но очень убедительный.

Наутро шестеро пошли в гору. Иезекия взял с собой сына, топор и — сам не зная зачем — табурет, на котором сидел у костра. Позже, рассказывая эту историю внуку, он говорил, что табурет нужен был, чтобы встать на него и заглянуть в окно. Но это была неправда, и он это знал. Табурет он взял потому, что ночью ему приснилось: он стоит у огромной двери, и голос — тёплый, как печь, сладкий, как сироп, — говорит ему: «Приходи. Только приноси свой стул. У нас так принято».

Терновник на склоне расступился перед ними, как вода перед лодкой.

Что было за дверью, Иезекия Оук никогда не рассказывал. Ни жене, ни сыну, который тоже это видел, но которому велено было забыть — и который, будучи хорошим сыном, забыл почти всё. Почти. Иеремия Оук до конца своей очень долгой жизни не мог смотреть на виноград.

Известно только вот что.

Ушли шестеро. Вернулись двое — отец и сын Оуки. Вернулись к вечеру, в метель, и тащили за собой сани. На санях лежали мешки: мука, солонина, сушёные яблоки, бочонок патоки и сахарная голова, завёрнутая в синюю бумагу. Еды было столько, что двадцать пять оставшихся в долине дотянули до весны и никто больше не умер.

О четверых, не вернувшихся с горы, Иезекия сказал коротко:

— Остались. Им там понравилось.

Вдове Моргана он отдал её долю муки и ещё бочонок патоки сверху. Вдова взяла. В ту зиму люди брали всё, что им давали, и не спрашивали, откуда.

А весной, когда стаял снег и выяснилось, что земля в долине жирная, как масло, а река полна рыбы, Иезекия Оук завёл книгу.

Это был обыкновенный конторский гроссбух в переплёте из телячьей кожи, купленный у проезжего торговца за три доллара. На первой странице Иезекия вывел крупно, с нажимом, как пишут люди, не привыкшие писать: «Книга гостей». А ниже, в столбик, разлинованный по линейке:

Декабрь 1821. Джошуа Морган. Стул: табурет сосновый. Цена: зима пережита.

Декабрь 1821. Элиас Пратт. Стул: скамья складная. Цена: зима пережита.

Декабрь 1821. Сэмюэл Пратт. Стул: ящик из-под гвоздей. Цена: зима пережита.

Декабрь 1821. Томас Уэлд. Стул: кресло плетёное. Цена: зима пережита.

Под этим, через пустую строку, стояло ещё одно — уже другими, бледными чернилами, будто записанное позже и с неохотой:

Договор. Мы даём гостей, они дают хлеб. Через каждые двадцать семь лет — сезон. Стул — приглашение. Без стула не звать. Детей не звать, пока не попросят.

Иеремия Оук прочитал это, когда ему было тридцать три и отец лежал при смерти. Старик позвал его к кровати, вложил в руку ключ от сейфа и сказал:

— Город вырос, сынок. Банк, мельница, лесопилка. Видишь, как всё растёт? Это не мы растим. Нам дают. А за то, что дают, надо платить. Книга теперь твоя. Веди её аккуратно. Они не любят, когда в счетах беспорядок.

— Кто — они? — спросил Иеремия, хотя знал. Он всегда знал. Он просто очень хорошо забыл.

Старик Иезекия улыбнулся — впервые за много лет — и сказал странную вещь:

— Хозяева. Они славные, если их кормить.

И умер. А через три года, зимой тысяча восемьсот тридцать девятого, — в первый сезон по договору, — в Моунт Гардене пропал первый человек со своим стулом.

Иеремия Оук открыл гроссбух, обмакнул перо и записал его имя. Почерк у него был красивый, конторский, с наклоном вправо. Рука не дрожала.

Он вёл эту книгу ещё пятьдесят четыре года.

В тысяча восемьсот девяносто третьем году, в конце ноября, в ней появилась запись, сделанная тем же красивым почерком:

Ноябрь 29, 1893. Френк Фицджеральд Салмон, 27 лет, клерк. Стул: прихожий, гнутый, венский, светлый. Цена: —

Графа «цена» осталась пустой. Мистер Оук собирался заполнить её позже, когда всё будет кончено. Он был аккуратным человеком и не любил записывать то, чего ещё не получил.

Он ещё не знал, что в этот раз счёт окажется слишком большим.

Часть первая. Стул в прихожей

Кто на гору со стулом пойдёт,


Тот к чужому ужину попадёт.



— песенка, которую пели в Моунт Гардене

Глава первая. Город у горы

В девяносто третьем году Моунт Гарден был городом, который умел считать.

Он считал с утра. В шесть часов, когда фонарщик Клэнси гасил на Торговой улице последний газовый рожок, булочник Хиггинс уже выставлял на прилавок первые сорок батонов по пять центов, и каждый батон был взвешен, а каждый цент — записан. В семь в контору банка «Оук и сыновья» приходили клерки и снимали со счётов чехлы. В восемь гудела фабрика Джетта на Литейной, и восемьсот сорок рабочих — Джетт знал точное число, потому что по субботам сам подписывал ведомость — становились к станкам, чтобы до вечера наштамповать сорок тысяч гвоздей, двенадцать тысяч дверных петель и три тысячи замков. В девять по Торговой проходила первая конка, и кондуктор звенел колокольчиком и собирал по центу с носа, а в конце смены сдавал выручку в кассу компании до последней монеты.

Город пах деньгами. Утром — свежим хлебом и каменным углём, днём — лошадьми, типографской краской и горячим машинным маслом, а вечером — жареными каштанами, которые продавал на углу итальянец Сальваторе по два цента за кулёк. Это был хороший, сытый, деловой запах. От него у приезжих поднималось настроение и разгорался аппетит.

Приезжих в Моунт Гардене любили. За последние двадцать семь лет население выросло втрое. Открылись два банка, четыре гостиницы, оперный театр с плюшевыми креслами на шестьсот мест, три церкви, городская библиотека с мраморной лестницей и чугунным фонтаном у входа. Железнодорожная компания провела ветку, и теперь до столицы штата можно было доехать за пять часов. Газеты соседних городов писали о Моунт Гардене с завистью и называли его «долиной удачи».

Если бы кто-нибудь спросил горожан, откуда взялась эта удача, они бы удивились вопросу. Удача взялась от трудолюбия, от предприимчивости, от хорошей земли и от того, что в Моунт Гардене, слава богу, жили толковые люди, которые умели считать. Так говорили в клубе торговцев, так писали в «Дейли Ньюс Моунт Гарден» — два цента за номер, — так учили детей в воскресной школе.

И только старики, которых в городе было немного, при этом вопросе почему-то поднимали глаза. Не к небу — повыше церковных крестов, туда, где за городом, за парком, за чёрной полосой леса поднималась гора.

На горе стоял замок.

Его было видно отовсюду. С любой улицы, из любого окна, с колокольни Святого Луки и с крыши фабрики Джетта. Чёрные шпили торчали над лесом, как вилки из салата, и в ясный день крыша блестела на солнце, будто начищенная серебряная крышка, которой в хороших ресторанах накрывают горячее блюдо. Замок был так огромен, что казался ближе, чем был на самом деле. Приезжие спрашивали: «А что это у вас там?» Горожане пожимали плечами: «Да так. Старая постройка. Всегда там стояла».

И это была правда. Замок стоял там всегда. Раньше города, раньше парка, раньше банка «Оук и сыновья» и, если верить старикам, раньше самой горы. Никто не знал, кто его построил. Никто не знал, кому он принадлежит: в земельной книге округа гора значилась как «неудобья, владелец не установлен», и налог с неё не брали. Никто не помнил, чтобы кто-нибудь туда ходил.



Моунт Гарден на закате. Над городом — замок в кольце терновника, внизу — зелёная крыша дома Салмонов.

Дороги к замку не было. Вершину горы обнимало плотное кольцо терновника и можжевельника — такое густое, что даже воробьи облетали его стороной. Мальчишки иногда пробовали пробраться — на спор, на доллар, на старый перочинный нож, — но всякий раз возвращались исцарапанными и злыми и говорили, что там не пролезть, там стена. Один, сын угольщика Дженкинса, вернулся не злым, а тихим, и потом месяц не разговаривал, и мать водила его к доктору Крэйну, и доктор Крэйн прописал ему бром и сказал, что у мальчика нервное истощение от чтения дешёвых романов.

Мальчик дешёвых романов не читал. Он вообще не умел читать.

И всё же замок не выглядел заброшенным. Это было, пожалуй, самым странным. Старые постройки ветшают: трескаются стены, проваливаются крыши, окна слепнут от пыли и выбитых стёкол. А замок на горе стоял так, будто его только вчера вымыли с мылом. Ни одна черепица не съехала с крыши. Ни одно окно не потеряло стекла. Иногда, в особенно тихие зимние вечера, в окнах загорался свет — не яркий, а тёплый, ровный, как от свечей в столовой богатого дома.

Кто-то там ужинает, думали в такие вечера жители Моунт Гардена. И тут же, не додумав, переводили взгляд на что-нибудь другое. На газету. На счёт от бакалейщика. На ребёнка, который опять порвал штаны.

Город умел считать. Но некоторые числа он предпочитал не складывать.

* * *

У подножия горы, там, где кончался город и начинался лес, был разбит парк Грин-Гарден-сквер. Его заложили в шестьдесят восьмом году на деньги банка «Оук и сыновья» — об этом сообщала бронзовая табличка у главных ворот, — и с тех пор он стал любимым местом горожан. Летом там играл духовой оркестр пожарной команды, по озеру плавали лебеди, а на чугунных скамейках сидели няньки с колясками и старики с газетами. Зимой озеро замерзало, и молодёжь каталась на коньках под звуки шарманки, а торговцы продавали горячий сидр по три цента за кружку.

Ворота парка были кованые, высокие, с позолоченными пиками и вензелем «MG» в железном круге. От них в обе стороны тянулась ограда на каменном цоколе, увитая плющом и диким виноградом. У левого столба ворот, на перевёрнутом ящике из-под мыла, круглый год сидела старая цветочница.

Никто не знал, как её зовут. Её называли просто — старуха с фиалками, или цветочница, или, если хотели посмеяться, Фиалковая Мэгги. Она была такой старой, что казалась сделанной из того же серого камня, что и столбы ворот. Сгорбленная, в огромном сером платке, который покрывал её с головы до колен, как монашеский плащ, она сидела неподвижно, держа на коленях плетёную корзинку, и в корзинке всегда — летом и зимой, в июльскую жару и в январский мороз — лежали свежие фиалки. Лиловые, влажные, пахнущие так, будто их только что сорвали в лесу.

Где она брала фиалки в январе, никто не знал. Цветочники на Рыночной уверяли, что у неё оранжерея, и злились, потому что сами продавали зимние цветы втридорога, а она брала цент за букетик. Цент — и ни центом больше. На ящике, на котором она сидела, кто-то давным-давно вывел углём: «ФИАЛКИ 1¢». Надпись выцвела, её подновляли, она снова выцветала, но цена не менялась тридцать лет.

Покупали у неё мало. Не потому, что фиалки были плохи, а потому, что старуха пела.

Она пела всегда одно и то же, тонким надтреснутым голосом, похожим на скрип несмазанной петли. Пела, не глядя на прохожих, будто сама себе, будто на всякий случай. Песенка была короткая, на мотив старой колыбельной, и в Моунт Гардене её знал каждый, хотя мало кто признался бы, что знает:

Кто на гору со стулом пойдёт,

Тот к чужому ужину попадёт.

Пей водицу, ягод не ешь —

А не то сам на блюдо сядешь.

Дети, услышав её в первый раз, смеялись: «Какой ещё стул? Зачем на гору стул?» Взрослые не смеялись. Взрослые ускоряли шаг, отводили глаза и, если были с детьми, крепче сжимали их ладошки. Потом, вечером, за ужином, кто-нибудь непременно говорил: «Опять эта сумасшедшая у ворот. Куда только смотрит полиция?» И все соглашались, что полиция смотрит не туда. И никто не спрашивал, откуда сумасшедшая знает, что на горе ужинают.

Священник церкви Святого Луки, отец Мэллори, однажды пытался с ней поговорить. Он был молод, недавно прислан из семинарии и верил, что каждая заблудшая душа ищет утешения. Он подошёл к старухе, присел рядом на корточки, отчего его сутана легла на мокрый снег, и спросил ласково:

— Матушка, о каком ужине ты поёшь?

Старуха перестала петь. Подняла на него глаза — светлые, водянистые, с красными веками, — и долго смотрела. Отец Мэллори потом рассказывал, что глаза у неё были как у ребёнка, которого заперли в тёмном чулане и забыли выпустить.

— О том, отец, на который вас пока не позвали, — сказала она. — И молитесь, чтобы не позвали.

Отец Мэллори помолился. Через год он попросил перевода в другой приход и уехал. В его квартире при церкви нашли четыре стула, связанных верёвкой и прибитых гвоздями к полу.

* * *

Вот такой был город. Сытый, деловой, считающий. С банком, библиотекой и оперным театром. С замком на горе, о котором не говорили, и со старухой у ворот, которую не слушали.

В этом городе, в доме на углу Лиловой и Мостовой улиц, жили мистер Френк Салмон и его жена Хелен.

Дом был узкий, в два этажа, втиснутый между аптекой Гудмана и пансионом вдовы Ридли. Фасад из красного кирпича, белые наличники, крыльцо в три ступеньки и крыша, выкрашенная в зелёный цвет, с маленьким жестяным шпилем над чердаком. Шпиль был лишним — никакой пользы от него не было, разве что флюгер, который давно заржавел и показывал всегда на северо-восток, то есть на гору. Но Френк этим шпилем гордился. Из-за него дом выглядел солиднее соседних, почти как особняк.

Дом стоил тысячу восемьсот долларов. Френк внёс триста наличными — всё, что скопил за шесть лет службы, — а остальное взял в рассрочку в банке «Оук и сыновья» под шесть процентов годовых, на двенадцать лет. Каждый месяц, первого числа, он относил в банк восемнадцать долларов сорок центов и получал квитанцию, которую подшивал в отдельную папку. Папка лежала в ящике письменного стола, а ящик запирался на ключ, а ключ Френк носил на цепочке от часов.

Ему нравилось, что всё в его жизни можно было сосчитать. Деньги, годы, ступеньки крыльца. Он считал их машинально, поднимаясь домой: одна, две, три. Три ступеньки, восемнадцать долларов сорок центов, двенадцать лет. Через двенадцать лет дом станет его. Через двенадцать лет ему будет тридцать девять. К тридцати девяти, если всё пойдёт правильно, он станет младшим партнёром в конторе мистера Оука, и тогда — тогда можно будет подумать о доме побольше. На Холме, где живут Джетты, Крэйны и сам старик Оук.

Френк Салмон любил думать о будущем. Будущее было большой аккуратной ведомостью, в которой всё сходилось.

Он ещё не знал, что в его ведомости уже стоит чужая запись. Что сделана она красивым конторским почерком с наклоном вправо. И что в графе «цена» напротив его имени пока пусто.

А на горе, в окнах замка, в тот вечер снова теплился свет.

Глава вторая. Пропажи

Мистер Гэрлик исчез в ночь на шестнадцатое ноября, и его жена Агата узнала об этом раньше, чем проснулась.

Ей снился сон — обычный, домашний, из тех, что снятся женщинам за сорок, когда день был длинным, а ужин тяжёлым. Ей снилось, что она стоит на кухне и режет лук, и лука всё больше, он не кончается, и глаза уже слезятся, а нож тупой, а в кастрюле что-то кипит и надо помешать. И вдруг сквозь бульканье кастрюли она слышит скрип. Тихий, долгий, деревянный. Так скрипят половицы, когда по ним идут на цыпочках. Или так скрипит стул, когда с него встают.

Агата Гэрлик двадцать лет проработала акушеркой, прежде чем выйти замуж за хозяина скобяной лавки на Мостовой. Она привыкла просыпаться от малейшего звука — от стука в дверь, от шагов посыльного, от крика роженицы через две улицы. Поэтому она проснулась сразу, вся целиком, как солдат по тревоге, и некоторое время лежала с открытыми глазами, глядя в темноту.

Скрип повторился. Внизу, в столовой.

— Генри, — шепнула она и протянула руку.

Рука легла на пустую подушку. Подушка была холодной.

Агата встала, нащупала на столике спички, зажгла свечу. Часы на камине показывали без двадцати три. Халат мужа висел на спинке кровати, его туфли стояли у двери — носами внутрь, как он всегда их ставил. Значит, Генри ушёл босиком. В ноябре. В три часа ночи.

Лунатик, подумала она. У мужчин после пятидесяти бывает. Кровь густеет, сон беспокойный. Надо будет показать его Крэйну.

Она взяла свечу и вышла на лестницу.

Дом Гэрликов был старый, ещё дедовский, с широкой лестницей и тяжёлыми дверями. Внизу, в столовой, стоял гарнитур, которым Генри гордился больше, чем лавкой, больше, чем женой, больше, чем всем на свете: шесть венецианских стульев с резными спинками, привезённых его дедом из Италии в сороковом году. Чёрное дерево, позолота, бархатные сиденья цвета старого вина. На каждой спинке — вырезанная из дерева гроздь винограда. Генри не позволял на них садиться даже гостям. Раз в месяц он сам натирал их воском, мягкой тряпочкой, медленно, сосредоточенно, как священник протирает чашу для причастия.

Агата спустилась. Дверь в столовую была открыта. Пламя свечи качнулось от сквозняка.

Входная дверь стояла нараспашку. В прихожую намело снега, и на снегу — Агата это потом хорошо запомнила и рассказывала инспектору, и рассказывала в суде, и рассказывала самой себе каждую ночь в течение следующих девяти месяцев, — на снегу были видны следы. Босые следы её мужа, ведущие к двери. А рядом с ними, ровно, парами, с одинаковым промежутком, — маленькие круглые вмятины. Четыре вмятины. Ещё четыре. Ещё четыре.

Так оставляют следы ножки стула, если стул идёт сам.

В столовой у стены стояли пять венецианских стульев. Шестой — тот, что во главе стола, на котором никто никогда не сидел, — исчез.

Агата Гэрлик не закричала. Акушерки не кричат, это вредно для дела. Она поставила свечу на стол, аккуратно закрыла входную дверь, задвинула засов, вернулась в спальню, надела поверх ночной рубашки пальто мужа — своё висело слишком далеко, — и пошла пешком в полицейский участок на Торговой улице. По дороге она ни разу не обернулась на гору. Хотя хотелось.

* * *

Инспектор Огастес Хадсон дежурил в ту ночь сам. Он часто дежурил сам — с тех пор как овдовел, ему было всё равно, где не спать.

Это был толстый человек пятидесяти двух лет, с рыжими усами, выцветшими до цвета ржавчины, с тяжёлыми веками и маленькими, очень внимательными глазами. В городе его считали увальнем и немного чудаком. Он носил в кармане жилета портновскую рулетку и пользовался ею по любому поводу: мерил расстояние от окна до кровати, высоту подоконника, длину шага убегающего вора по следам в грязи. Над ним посмеивались. Но за двадцать лет службы инспектор Хадсон раскрыл девяносто семь краж, одиннадцать поджогов и четыре убийства, и в каждом деле его рулетка сыграла свою роль.

Он выслушал Агату Гэрлик, не перебивая. Записал всё в книгу происшествий: время, имя, приметы. Потом поднял на неё глаза и спросил:

— Стул, вы сказали. Какой именно стул?

Агата описала. Хадсон записал и это — отдельно, на полях, мелко. Потом встал, взял фонарь и шинель и сказал:

— Пойдёмте. Пока снег не замело.

Снег не замело. Когда они пришли на Мостовую, следы ещё были видны: босые человеческие и круглые деревянные, рядом, как два спутника на прогулке. Они шли по Мостовой до перекрёстка, сворачивали на Лиловую, потом на Торговую — ровно посередине улицы, где днём ходила конка, — и дальше, мимо закрытых лавок, мимо банка «Оук и сыновья» с его тёмными окнами, мимо библиотеки, мимо оперного театра, до самых ворот парка.

У ворот следы обрывались. Не исчезали постепенно, как бывает, когда снег заметает тропу. Обрывались разом, на полушаге, словно и человек, и стул в этом месте поднялись в воздух.

Ворота парка были заперты на ночь. Цепь, замок, всё как положено.

Инспектор Хадсон долго стоял над последним следом, светя фонарём. Потом присел — колени у него хрустнули, — достал рулетку и измерил расстояние между вмятинами от ножек. Записал. Измерил длину босого шага. Записал. Посмотрел наверх, туда, где за чёрными деревьями парка, за чёрным лесом, высоко-высоко, горели три окна.

— Вы видите? — спросила Агата. Голос у неё сел.

— Вижу, мэм, — сказал инспектор. — Там иногда горит свет. Старая постройка.

— Генри там.

Хадсон помолчал.

— Туда нет дороги, миссис Гэрлик, — сказал он мягко. — Там терновник. Человеку не пройти. Тем более босиком. Тем более, простите, со стулом.

— Тогда где он?

Инспектор не ответил. Он смотрел на окна, и в свете фонаря Агата увидела его лицо — и вдруг поняла, что этот толстый, смешной, медлительный человек знает. Не догадывается, не подозревает, а знает. Как знают про родимое пятно на собственной спине: сам не видишь, но давно привык.

— Вы ведь уже такое видели, — сказала она. Не спросила — сказала.

Хадсон спрятал рулетку в карман.

— Я провожу вас домой, мэм. Утром я пришлю человека осмотреть дом. Заприте двери. И если вас не затруднит — сегодня не спите в столовой.

* * *

Через неделю пропала миссис Эприкот.

Это была вдова пятидесяти восьми лет, владелица шляпного магазина на Торговой, полная, громкая, весёлая женщина, у которой вечно были пальцы в булавках и перья на плечах. Её магазин назывался «Парижская мода», хотя в Париже она никогда не бывала, а самая модная из её шляпок — из соломки, с восковыми вишнями — стоила четыре доллара двадцать центов и раскупалась каждую весну. Жила она одна, над магазином, в трёх комнатах, обставленных с вызывающей роскошью. Её гордостью было кресло — настоящее, французское, барокко, с золочёными завитками, с подлокотниками в виде львиных лап, обитое розовым атласом. Кресло она купила на аукционе в столице штата за сто двенадцать долларов, о чём рассказывала каждой покупательнице.

Утром двадцать третьего ноября приказчица пришла открывать магазин и нашла дверь на второй этаж распахнутой. Миссис Эприкот не было. Кресла тоже не было. На подоконнике лежала недоеденная плитка шоколада, а на полу — бумажка, на которой хозяйка магазина накануне вечером, по-видимому, начала составлять список: «Купить: перья страуса, 2 дюж. Ленты бархат. Позвонить Оуку насчёт займа. Сон опять тот же. Пахнет сдобой. Почему так хочется есть?»

На этом список обрывался.

«Дейли Ньюс Моунт Гарден» напечатала заметки об обоих исчезновениях на третьей полосе, между объявлением о продаже подержанного пианино и рекламой средства от облысения доктора Пирса.

«ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ. В ночь на 16 ноября из своего дома на Мостовой улице бесследно исчез мистер Генри Гэрлик, 54 лет, владелец скобяной лавки. Вместе с ним пропал венецианский стул из фамильного гарнитура. Полиция ведёт розыск. Лиц, располагающих сведениями, просят обратиться к инспектору Хадсону».

«ЕЩЁ ОДНА ПРОПАЖА. Миссис Элоиза Эприкот, владелица магазина «Парижская мода», не появлялась у себя с вечера 22 ноября. Пропало также её любимое кресло в стиле барокко. Приказчица мисс Тиббс уверяет, что накануне хозяйка жаловалась на дурные сны. Магазин временно закрыт».

bannerbanner