Читать книгу Замок на горе. Книга гостей (Томас Нидервальд) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Замок на горе. Книга гостей
Замок на горе. Книга гостей
Оценить:

4

Полная версия:

Замок на горе. Книга гостей

В тот же день в редакцию пришло одиннадцать писем. Девять — с версиями: кто-то видел мистера Гэрлика на вокзале, кто-то — миссис Эприкот в дилижансе, кто-то был уверен, что оба сбежали вместе, и намекал на это так прозрачно, что редактор вычеркнул половину. Одно письмо было от фабриканта Джетта, который предлагал награду в пятьсот долларов за любые сведения. И одно — без подписи, написанное дрожащей старческой рукой на обёрточной бумаге:

«Не ищите. Их позвали. Сезон начался. Прячьте стулья».

Редактор показал это письмо инспектору Хадсону. Инспектор прочитал его, сложил вчетверо и убрал в бумажник. Редактору он сказал, что это шутка какого-то сумасшедшего. Дома он достал из ящика стола старую папку, перевязанную бечёвкой, — папку, которую не открывал двадцать семь лет, — и положил письмо туда.

* * *

Город всполошился. Неделю, может быть, две.

Люди запирали двери на два оборота и на ночь подпирали их комодами. Некоторые — те, что посуевернее, — связывали стулья верёвками, а кто-то даже прибивал их к полу, как бедный отец Мэллори много лет назад. Мебельщики на Рыночной улице сначала испугались, что никто больше не будет покупать стулья, а потом обнаружили, что покупают даже больше: люди выбрасывали старые, «на всякий случай», и брали новые, самые простые, некрашеные, без всяких завитушек. Один предприимчивый столяр выставил в витрине табличку: «Стулья, которые никуда не уходят. Гарантия». Над ним посмеялись — и раскупили весь товар за три дня. Цены на стулья выросли на двадцать процентов.

Потом прошёл День благодарения, наступил декабрь, выпал настоящий, глубокий снег. В оперном театре давали «Фауста». В парке залили каток. Булочник Хиггинс начал печь рождественские кексы с цукатами, по тридцать центов за фунт. И город привык.

Так уж устроены люди: к странному и страшному они привыкают так же быстро, как к новой шляпе. Сначала она жмёт, потом перестаёшь замечать, а потом и вовсе не помнишь, что когда-то ходил без неё.

А цены на стулья, разумеется, так и не опустились.

Только инспектор Хадсон каждый вечер, возвращаясь домой, останавливался на углу Торговой и смотрел на гору. И считал окна, в которых горел свет. В середине ноября их было два. В конце ноября — три.

Он знал, что это значит. Он знал это с шестьдесят шестого года, когда ему было двадцать пять, и его младшая сестра Нелли однажды утром не вышла к завтраку, и её маленькое плетёное креслице, в котором она читала по вечерам, тоже исчезло.

Тогда окон было пять, прежде чем всё кончилось.

Глава третья. Мальчик над прачечной

Френк Салмон родился в шестьдесят шестом году, в феврале, в комнате над прачечной на Канальной улице, и первым, что он услышал в жизни, был плеск воды в корыте.

Его мать, Мэри Салмон, стирала чужое бельё. Двенадцать часов в день, шесть дней в неделю, по двадцать пять центов за корзину. Корзина — это шесть простыней, или десять рубашек, или двадцать пар чулок. Она стирала в подвале, а жила наверху, в комнате с одним окном, выходившим на кирпичную стену соседнего склада. Зимой на этом окне изнутри нарастал лёд толщиной в палец, и маленький Френк выцарапывал на нём ногтем цифры. Летом в комнату поднимался пар из прачечной, обои отклеивались и висели лохмотьями, а простыни на кровати никогда не высыхали до конца.

Отца Френк не помнил. Отец был моряком, или говорил, что был моряком, — Мэри так и не узнала наверняка. Он появился в Моунт Гардене весной шестьдесят пятого, снял угол в пансионе, полгода носил Мэри цветы и мятные леденцы, а через месяц после свадьбы сказал, что едет в столицу штата за работой, и уехал. Больше его никто не видел. От него осталась фамилия — Салмон, «лосось», — над которой соседские мальчишки потом смеялись: «Эй, Рыба! Рыба, плыви сюда!» — и старый морской сундук, в котором не было ничего, кроме ржавого компаса и колоды карт без пикового туза.

Компас Френк хранил до двадцати лет. Он показывал всегда на северо-восток. Как потом выяснилось, на гору.

Мэри Салмон была женщиной тихой и усталой. Руки у неё были красные, распаренные, в трещинах, которые не заживали круглый год и которые она смазывала гусиным жиром. Она редко улыбалась и почти не разговаривала, потому что за день так уставала, что на слова не оставалось сил. Но по воскресеньям, после церкви, она садилась у окна, сажала сына на колени и учила его считать.

— Один цент, — говорила она, кладя на подоконник медную монету. — Два цента. Это газета. Пять центов — батон. Двадцать пять центов — корзина белья. Сколько корзин надо выстирать, чтобы заплатить за комнату?

Комната стоила четыре доллара в месяц. Шестнадцать корзин. Френк считал быстро. В пять лет он умел складывать в уме трёхзначные числа. В шесть — делить. В семь, когда его отдали в приходскую школу, учитель мистер Бёрнс сказал, что никогда не видел мальчика, который так любит цифры.

— Цифры не врут, — объяснил ему маленький Френк серьёзно. — Люди врут, а цифры нет.

Мистер Бёрнс засмеялся и потрепал его по голове. А Френк не понял, что смешного.

* * *

Одно воспоминание детства Френк Салмон никогда никому не рассказывал. Даже Хелен.

Ему было семь. Была зима, вечер, мать задерживалась внизу: какая-то богатая дама с Холма прислала в прачечную срочный заказ — кружевные скатерти к званому ужину, двенадцать штук, и каждую надо было выстирать, накрахмалить и выгладить к утру. Френк сидел наверху один, при огарке свечи, и решал задачки из учебника. Задачки были скучные — про яблоки и купцов, — и он отвлекался и смотрел на окно, на ледяные узоры, похожие на папоротник.

И вдруг ему показалось, что за окном, на стене склада, что-то шевелится.

Он подошёл, подышал на лёд, протёр ладонью глазок. За окном была темнота, и кирпичная стена, и узкая полоска неба над ней. А на этой полоске, далеко-далеко, над крышами, над трубами, горели три жёлтых огонька. Окна замка на горе. Френк знал про замок — все дети знали. Но раньше он никогда не видел, чтобы там горел свет.

Он смотрел на эти огоньки и вдруг почувствовал запах. Сквозь прачечный пар, сквозь щёлок и мокрое бельё, сквозь вечную сырость их комнаты к нему пробился запах, которого он никогда в жизни не нюхал, но сразу узнал. Так пахнет в домах богачей перед Рождеством. Жареным гусем. Горячей сдобой с корицей. Апельсинами. Шоколадом. Чем-то ещё — сладким, тёмным, густым, как сироп.

У него заурчало в животе. Он был голоден всегда — они ели два раза в день, хлеб с салом и картофельный суп, — но в тот вечер голод стал таким сильным, что у мальчика закружилась голова. Он прижался лбом к ледяному стеклу и смотрел на огоньки, и ему хотелось только одного: оказаться там. За тем столом. Где всё это.

И тут он услышал голос. Не снаружи — внутри головы, тёплый, ласковый, как у тётушки, которой у него никогда не было:

Подрасти немножко, малыш. Подрасти и приходи. Только приноси свой стул.

Мать нашла его через час — спящим на полу у окна, свернувшимся, как котёнок. Лоб у него был красный и обожжённый холодом. Она отнесла его в кровать и легла рядом, чтобы согреть, а утром он ничего не помнил. Почти ничего. Только запах сдобы. И цифру три.

* * *

Каждое лето, с восьми до четырнадцати лет, Френк проводил у дяди Тома.

Дядя Том был братом матери, единственным её родственником, человеком громким, бородатым и пахнувшим табаком и ружейным маслом. Когда-то он работал лесничим у богатого землевладельца, потом поссорился с ним, купил участок в сорока милях от Моунт Гардена и построил там охотничий домик. Жил он охотой, продажей шкур и изготовлением чучел. Чучела у него получались такие, что за ними приезжали из столицы штата — для музеев, для клубов, для гостиных богачей.

Домик дяди Тома был полон мёртвых зверей, которые выглядели как живые. В сенях стоял медведь на задних лапах, с поднятой лапой, будто собирался ударить. В гостиной на стенах висели головы оленей, а на камине сидела рысь, и её стеклянные жёлтые глаза поблёскивали в свете огня. В спальне, где ночевал Френк, на шкафу сидела сова, и по ночам мальчику казалось, что она поворачивает голову и смотрит на него.

— Не бойся их, Френки, — говорил дядя Том, раскуривая трубку. — Они мёртвые. Мёртвые никого не трогают. Бояться надо тех, кто ещё дышит.

Френк кивал. Но однажды ночью, когда ему было десять, он проснулся от того, что в доме кто-то ходит. Он вышел в коридор и увидел дядю Тома — тот стоял в гостиной в одной рубахе, со свечой, и разговаривал с головой оленя. Тихо, ласково, как с ребёнком.

— …Вы не волнуйтесь, — говорил дядя Том. — Я помню. Я своё заплатил. В шестьдесят шестом я отдал вам Нэнси, и мы в расчёте. А мальчика не трогайте. Он ещё маленький. Он ещё не созрел.

Френк тихо вернулся в постель и до утра смотрел на сову.

Наутро он спросил у дяди, кто такая Нэнси. Дядя Том долго молчал, раскуривая трубку, которая никак не раскуривалась. Потом сказал:

— Моя жена, Френки. Твоя тётка. Ты её не знал. Она умерла.

— А почему ты говорил оленю, что отдал её?

Дядя Том посмотрел на него — долго, тяжело, — и Френк впервые увидел, что этот большой бородатый человек боится.

— Сон тебе приснился, малыш, — сказал он наконец. — Ты лунатик, как твоя мать в детстве. Иди-ка лучше натаскай воды.

Дядя Том умер, когда Френку было восемнадцать. Нашли его в гостиной, в кресле у камина, мёртвого уже три дня. Перед ним на столике стояла тарелка, а на тарелке лежала одна-единственная виноградина — тёмно-лиловая, с сизой дымкой. Свежая, хотя в доме было холодно, а виноград в тех краях в марте не продавался ни за какие деньги.

Чучела продали с аукциона. Медведь ушёл за сорок долларов, рысь — за двенадцать. Сову никто не купил, и Френк забрал её себе. Она простояла у него на шкафу до самой его женитьбы, а потом Хелен сказала, что она её пугает, и Френк отнёс сову на чердак. Там, под жестяным шпилем, она и сидела, глядя стеклянными глазами в маленькое круглое окошко. Окошко выходило на северо-восток.

* * *

В шестнадцать лет Френк окончил школу первым учеником, и мистер Бёрнс написал ему рекомендательное письмо в банк «Оук и сыновья». В письме говорилось, что юноша обладает исключительными способностями к счёту, безупречной аккуратностью и честностью, и что из него выйдет превосходный служащий. Френк отнёс письмо на Торговую улицу, в контору при банке, и прождал в приёмной три часа. Потом его вызвали.

В кабинете за высокой конторкой из чёрного дуба стоял — именно стоял, а не сидел, — старый человек. Худой, прямой, сухой, как жердь. Седые волосы, зачёсанные назад. Тонкие губы. Лицо, похожее на кору: морщинистое, твёрдое, без возраста. Френку он показался очень старым — лет шестидесяти. На самом деле ему было семьдесят девять. Но этого никто в городе не знал, потому что мистер Иеремия Оук не праздновал дней рождения.

Он прочитал письмо. Посмотрел на Френка поверх очков — глаза у него были светлые, почти бесцветные, как вода в стакане.

— Салмон, — сказал он. — Сын Мэри Салмон, прачки с Канальной.

— Да, сэр.

— Когда вы родились?

— В феврале шестьдесят шестого, сэр.

Мистер Оук помолчал. Что-то быстро посчитал в уме — Френк видел, как шевельнулись его губы.

— Хороший год, — сказал он наконец. — Урожайный. Вы приняты, мистер Салмон. Восемь долларов в неделю. Начинаете завтра в семь. Опоздаете хоть на минуту — уволю. Ошибётесь в счёте хоть на цент — уволю. Будете стараться — через десять лет станете старшим клерком. Через двадцать… — Он снова посмотрел на юношу тем странным оценивающим взглядом, каким на рынке смотрят на гуся, прикидывая, сколько в нём мяса. — Через двадцать посмотрим. Возможно, мы с вами поужинаем вместе.

Френк вышел из конторы, не чуя под собой ног. Восемь долларов в неделю! Это тридцать две корзины белья. Это значит, мать может стирать вдвое меньше. Это значит, через пять лет можно будет снять квартиру не над прачечной, а на втором этаже приличного дома, с окном на улицу.

Он шёл по Торговой и считал. И в первый раз за много лет, сам не зная почему, поднял глаза на гору.

Окна замка были тёмными. Было лето восемьдесят второго года. До сезона оставалось одиннадцать лет.

Мать умерла через два года, от воспаления лёгких. Последнее, что она сказала сыну, держа его руку в своих красных, потрескавшихся ладонях, было:

— Френки… Никогда не садись за чужой стол. Слышишь? Если позовут — не садись.

Френк обещал. Он думал, что мать бредит. Он записал в книжечку: «Похороны — 31 доллар 50 центов. Гроб сосновый, венок, место на кладбище Святого Луки». И больше в тот день ничего не записывал.

Глава четвёртая. Хелен

Хелен Бит появилась в Моунт Гардене в восьмидесятом году, двенадцатилетней девочкой с двумя косами и одним чемоданом, и первым, что она увидела с перрона, был замок на горе.

— Папа, смотри, — сказала она. — Там живёт великан.

Отец, Уолтер Бит, телеграфист железнодорожной компании, переведённый в Моунт Гарден с повышением на три доллара в неделю, рассеянно посмотрел туда, куда она показывала, и сказал:

— Это старые развалины, Нелл. Не выдумывай.

Но Хелен не выдумывала. Она видела. Она всегда видела то, что другие пропускали, — не числа, как Френк, а картинки. Узор трещин на потолке, похожий на карту несуществующей страны. Лицо в складках занавески. Человечка, нарисованного морозом на окне. Мать говорила, что у девочки слишком живое воображение и что это пройдёт, когда она выйдет замуж. Это не прошло.

Семья Бит поселилась в двух комнатах на Рыночной, над табачной лавкой. Отец целыми днями сидел в будке на вокзале и стучал ключом, мать брала на дом шитьё. Хелен ходила в городскую школу, а после школы — в библиотеку. Библиотеку только что построили, на деньги банка «Оук и сыновья», и она казалась девочке дворцом: мраморная лестница, чугунный фонтан у входа, высокие окна, шкафы до потолка и тишина — такая густая, что в ней можно было плавать.

Библиотекарем там служил мистер Финч — маленький, сутулый, в зелёном козырьке, с вечно перепачканными чернилами пальцами. Он заметил девочку, которая каждый день сидела в углу читального зала с книгой больше её самой, и однажды спросил, что она читает.

— Сказки братьев Гримм, — ответила Хелен.

— Страшные?

— Очень, — сказала она с восторгом. — Там мачеха заставляет девочку надеть раскалённые башмаки и танцевать, пока не умрёт. А ещё там есть дом из пряников, и в нём живёт ведьма, которая ест детей. Она их сначала откармливает.

Мистер Финч поправил козырёк.

— А ты знаешь, девочка, — сказал он, — что эти сказки не выдуманы? Братья Гримм их не сочиняли. Они ходили по деревням и записывали то, что рассказывали старухи. А старухи рассказывали то, что случалось на самом деле. Давно, конечно. Очень давно. Но случалось.

— И ведьма?

— Ведьма, может быть, и нет, — сказал мистер Финч. — Но дом, где детей сначала откармливают, а потом едят, — такой дом, девочка, найдётся почти в каждом городе. Надо только знать, куда смотреть.

Хелен запомнила это на всю жизнь. Хотя тогда решила, что старый библиотекарь просто хотел её напугать.

* * *

В восемнадцать лет она поступила в библиотеку помощницей — четыре доллара в неделю, расставлять книги, заполнять карточки, выдавать журналы дамам с Холма. В двадцать один мистер Финч, у которого слабели глаза, сделал её своим заместителем. Она знала каждую книгу в здании, каждую полку, каждую газетную подшивку в подвале — а подшивки там хранились с тысяча восемьсот двадцать девятого года, с самого первого номера первой городской газеты. Она любила спускаться в этот подвал, где пахло пылью, клеем и мышами, и читать старые объявления: «Продаётся корова, дойная», «Пропал мерин гнедой, нашедшему вознаграждение», «Требуется гувернантка, знающая французский».

Там, в подвале, она однажды впервые наткнулась на заметку о пропавшем человеке и его стуле. Заметка была от шестьдесят шестого года, короткая, на последней полосе. Хелен прочитала её, удивилась странной подробности про стул, хотела рассказать мистеру Финчу — и почему-то забыла. Просто забыла, как забывают сон через минуту после пробуждения.

Такое в Моунт Гардене случалось со многими.

С Френком она познакомилась в восемьдесят девятом году, в октябре, в читальном зале.

Он пришёл за книгой по бухгалтерии — «Двойная запись и коммерческая арифметика» профессора Хейла, второе издание, — и Хелен, выдав ему книгу, сказала:

— Вы уже третий раз её берёте.

Френк покраснел. Он был тогда высоким, худым, слишком серьёзным молодым человеком в слишком тщательно вычищенном сюртуке, с пенсне на шнурке, которое носил не потому, что плохо видел, а потому, что пенсне придавало солидности. Ему было двадцать три. Он служил в конторе мистера Оука седьмой год и получал уже четырнадцать долларов в неделю.

— Я её не дочитал, — сказал он.

— Неправда, — сказала Хелен. — Вы её дочитали три раза. Вы её не читаете, вы её учите наизусть. Я видела, как вы шевелите губами.

Френк покраснел ещё сильнее. А потом — неожиданно для самого себя — засмеялся. Смеялся он редко и неумело, будто стеснялся.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда посоветуйте мне что-нибудь, что не нужно учить наизусть.

Хелен подумала и принесла ему сказки братьев Гримм.

Он вернул книгу через неделю и сказал, что это самые жестокие и самые бессмысленные истории, какие он когда-либо читал. Что в них нет никакой логики. Что если бы Гензель и Гретель умели считать, они бы сразу поняли, что в пряничном доме слишком много бесплатной еды, а бесплатного ничего не бывает. И что он хотел бы обсудить это с ней подробнее, если она не против прогуляться в воскресенье в парке.

Хелен была не против.

* * *

Они поженились в мае девяносто первого года в церкви Святого Луки. Свадьба обошлась в шестьдесят семь долларов, включая платье, обед на двадцать гостей в ресторане «Корона» и фотографа. Френк записал каждый цент. Хелен смеялась над его книжечкой, а он не обижался: он знал, что она смеётся не над ним, а над тем, как он хмурится, выводя цифры.

Мистер Оук на свадьбу не пришёл, но прислал подарок — серебряный нож для разрезания бумаги и записку: «Поздравляю. Желаю вам обоим хорошего аппетита. И. Оук». Френк счёл записку странной, но решил, что старик просто неудачно пошутил. Хелен записку сожгла в тот же вечер, в камине ресторана. Сама не знала почему.

Они прожили год в меблированных комнатах вдовы Ридли, а в девяносто втором купили дом по соседству — тот самый, узкий, с зелёной крышей и жестяным шпилем. Когда они впервые вошли в него, ещё пустой и пахнущий краской, Хелен обошла все комнаты, трогая стены, как трогают лошадь, прежде чем на неё сесть.

— Здесь будет гостиная, — говорила она. — А здесь столовая. А здесь — твой кабинет, ты будешь сидеть там по вечерам и считать свои цифры, а я буду приносить тебе чай. А это… — Она остановилась на пороге маленькой комнаты на втором этаже, с окном на юг, на солнце. — А это мы пока назовём гостевой.

— Почему «пока»? — спросил Френк.

Хелен не ответила. Только порозовела.

В прихожую они поставили стул. Простой венский стул, гнутый, из светлого бука, с плетёным сиденьем — Френк купил его на Рыночной за два доллара десять центов. Хелен каждое утро садилась на него, чтобы застегнуть ботинки, а Френк вешал на его спинку шарф, когда приходил с работы. Стул был ничем не примечателен. Таких стульев в Моунт Гардене было, наверное, тысячи. Но этот стоял в их прихожей, на их полу, и на нём каждое утро сидела Хелен. Поэтому он был их стулом.

* * *

В июне девяносто третьего года, в субботу, они пошли гулять в парк.



Июнь 1893 года. «Вы ведь из шестьдесят шестого, мистер? Февральский?»

Было десять часов утра, но солнце уже стояло высоко и припекало. Хелен надела светлое летнее платье с зелёным поясом и шляпку цвета спелой сливы с пером — Френк подарил её на годовщину свадьбы, она стоила три доллара восемьдесят центов в «Парижской моде» у миссис Эприкот, и это была самая дорогая вещь, которую Хелен когда-либо носила. Она взяла с собой розовый кружевной зонтик. Френк был в своём лучшем костюме и котелке и через каждые десять минут смотрел на часы — не потому, что куда-то спешил, а потому, что это успокаивало.

У ворот парка сидела цветочница. Увидев их, она протянула букетик фиалок.

— Купите даме цветы, сэр. Всего цент.

Хелен остановилась. Ей нравились фиалки, и нравилась эта старуха — было в её лице что-то от сказок братьев Гримм, от тех старух, которые встречаются героям на дороге и дают совет, который никто не слушает. Но Френк посмотрел на часы и сказал вежливо:

— Благодарю, мэм, не сегодня.

Цветы в его книжечке не значились. Он и сам не мог бы объяснить, почему цент на газету — это расход, а цент на фиалки — это трата. Просто так было устроено.

Старуха не обиделась. Она посмотрела на Френка — долго, пристально, как смотрят на человека, которого где-то видели, но не могут вспомнить где, — и вдруг сказала не своим певучим голосом, а обычным, тихим и сиплым:

— Вы ведь из шестьдесят шестого, мистер? Февральский?

Френк вздрогнул.

— Откуда вы знаете?

— По глазам видно, — сказала старуха. — Голодные глаза. Все, кто в том году родился, такие. — И отвернулась, и запела свою песенку, будто их и не было.

— Пойдём, — сказал Френк. Голос у него был неровный.

Они прошли в парк и долго молчали. Потом Хелен взяла его под руку и сказала:

— Френк, я хочу с тобой поговорить. Мне кажется, мы уже готовы к тому, чтобы нас стало больше.

— Больше? — переспросил Френк и по привычке поправил пенсне. Он всё ещё думал о старухе.

— Да, — улыбнулась Хелен и порозовела.

Френк остановился. Посмотрел на неё. И старуха, и её голодные глаза, и шестьдесят шестой год — всё это вылетело у него из головы, как воробей из открытого окна.

— О, Хелен, — сказал он. — Какие прекрасные слова.

И тут же, будучи Френком, добавил:

— Значит, нужно подготовить гостевую комнату. Обои, кроватка, бельё. Думаю, долларов сорок. Ну, пятьдесят — если с качалкой.

— С качалкой, — твёрдо сказала Хелен.

И оба рассмеялись — так громко, что лебеди на озере испуганно захлопали крыльями.

* * *

В июле они переделали гостевую в детскую. Стены оклеили обоями с жёлтыми утятами — Хелен выбирала их три дня, перебрав все образцы у обойщика Дэвиса. Поставили белую кроватку с балдахином и маленький комод. А в угол, у окна, — качалку. Белую детскую качалку-кресло на гнутых полозьях, с резной спинкой в виде солнышка. Её Френк заказал у лучшего столяра на Рыночной, и она обошлась в девять долларов — дороже, чем всё остальное, вместе взятое.

Вечером Френк сел за стол в своём кабинете, открыл чёрную книжечку и записал:

«Детская — 52 доллара 40 центов».

И впервые в жизни не пожалел ни одного цента.

Ребёнка пока не было. Хелен не была беременна — они только решили, только начали надеяться. Но детская уже стояла, светлая, пахнущая свежей краской, и по утрам солнце падало на утят на обоях, и качалка у окна чуть-чуть покачивалась от сквозняка. Хелен иногда заходила туда просто так, садилась на край кроватки и смотрела на качалку. Ей казалось, что качалка ждёт.

Она не знала, насколько права.

В августе ей впервые приснился сон, в котором качалка стояла не у окна детской, а в огромном зале, на самом верху высокой башни из стульев. А под ней, у подножия башни, за длинным столом, сидели люди в пудреных париках — огромные, неподвижные — и смотрели вверх. И у каждого в руке была ложечка. Маленькая серебряная десертная ложечка.

Хелен проснулась в холодном поту, разбудила Френка и рассказала ему сон. Френк выслушал, поцеловал её в лоб и сказал, что это от жары и от пирожных, которых они наелись в «Короне».

Он не сказал ей, что вот уже неделю видит похожие сны. Только в его снах башня ещё не была достроена. И одного стула в ней не хватало.

Глава пятая. Сны и конторка

Осенью девяносто третьего года Френк Салмон начал есть.

Не то чтобы он раньше не ел. Ел, конечно, — три раза в день, аккуратно, умеренно, как всё, что он делал. Овсянка на завтрак, сэндвич с ветчиной в обед — в закусочной Бойла на Торговой, пятнадцать центов, — и ужин дома: суп, мясо, картофель, по воскресеньям пирог. Френк никогда не был обжорой. Обжорство казалось ему таким же неряшливым пороком, как пьянство или долги.

А в сентябре что-то изменилось.

Сначала он стал просыпаться голодным. Не просто голодным — пустым, словно ночью кто-то вычерпал его изнутри ложкой. Он спускался на кухню, ещё до того как вставала Хелен, и съедал всё, что находил: вчерашний хлеб, холодную картошку, банку джема, который Хелен варила к зиме. Ел стоя, быстро, почти не жуя, и только когда желудок наполнялся, приходил в себя и с изумлением смотрел на пустые тарелки.

bannerbanner