Пьяная утка

– Со мной.

– Да, со мной. И поэтому ты, дорогой, теперь понимаешь, что нужно не закрыть счёт всем, а надо закрыть счёт только нам. Он оплатил в итоге счёт всем?

– Нет.

– Алёночка, а скажи, ты себя в зеркало видела?

– Видела.

– Ну тогда скажи мне, как он мог к тебе подойти, не покупая тебя и не шелестя фантиками, когда у него только ключ на 12, долото и зубило?

– Ну да. Согласна.

– Коммуникация – это когда ты открываешь свой чемоданчик, а у тебя там множество инструментов, тобой освоенных, а у него только ключ на 12, долото и зубило. Других инструментов он просто не знает. Когда есть только молоток, то ты везде видишь гвозди, поэтому он тебе везде и швырялся пятаками. Это его норма поведения, потому что с ним поступали более‑менее нормально в таком же контексте. Это единственный доступный язык любви в его понимании. Скажу тебе больше: мать, скорее всего, от него откупалась. Для него это единственно доступный язык любви в его понимании. Он как мужчина ещё не вырос, но и ты растёшь как женщина.

– Вот, теперь я не понимаю, зачем мне выходить замуж именно за него, ведь тут уже не то.

– Алёночка, у тебя везде будет «не то». Ты должна принять решение сама. Алёна, очнись, только женщина строит ближайшую зону развития, и то, что он тебе предлагает, а ты сидишь и делаешь вот так, – Катя концом указательного пальца стала брынчать с характерным звуком по подвижным и расслабленным губам, – потому что ты, – продолжала она, – сама должна сесть и написать: «Сегодня ты, дорогой, делаешь вот так, а завтра – вот так, а потом вот так и вот так, и так, и никак иначе», потому что ты видишь ближайшее будущее.

– Я услышала тебя. Кать, я хочу выйти из состояния сожительства с ним. Меня это прям парит. Я хочу разойтись. Нужен ему год, как он говорит, на его личное развитие – хорошо, на тебе год, но едь, живи к себе и, пожалуйста, развивайся хоть вдоль, хоть поперёк, хоть калачиком сворачивайся, хоть ходи пешком назад. Пусть строит нам дом.

– Алёна, если ты хочешь разойтись, ты уже не замужем. Всё, до свидания.

– Так почему я должна быть так быстро замужем? Я не пойму! Я хочу, чтобы он за этот год поднял свою жопу и построил нам наш дом. Кать, он сам сказал «год», так почему я должна быть так быстро замужем‑то, я не пойму?

– Потому что ты сама сказала «да», и это не я там за тебя это.

– Ну то есть у меня сейчас нет варианта сказать ему: «Слышишь, давай вот… я вижу, что всё неправильно, я вижу, что всё не так. Вот ты сказал „год – будет дом“, вот, пожалуйста, давай, делай „год будет дом“, и у меня год есть, чем заниматься: я свои проекты делаю».

– Нет, Алёночка, вы разойдётесь. Ты же ему уже говоришь: «Никакого будущего в ближайшее время между нами, дорогой, не вижу». Вы живёте вместе, и при этом у него своя работа, а у тебя своя. Вариантов много, но в целом – услышала, да?

– Да.

– Если вы не живёте вместе – это уже не семья. Ты говоришь: «Мы сейчас разъедемся, разойдёмся». Ты…

– Так я же говорю, – я сомневаюсь вообще в идее семьи с ним. Я поняла, что сейчас очень много надо работать, и, возможно, меня вся эта история просто пугала…

– Только женщина строит зону ближайшего развития. Ты опять выходишь и разрушаешь отношения сама. Всё. Ты определись: ты хочешь эти отношения созидать или ты их сейчас хочешь разрушить? Что ты хочешь?

– Возможно, мне просто хотелось, чтобы было как‑то… чтобы он просто сказал и сделал, и мне этого было бы достаточно. Я бы, наверное, вот все эти условия, которые сейчас бы создались, – они бы меня устроили. Меня единственное, что сильно не устроило, – что он сказал и не сделал раз от раза. Меня это доводит до психоза, я не могу в нём, бл**ь, мужчину видеть…

– Алён, ты лошадь объезжала хоть раз?

– Да.

– Вот ты садишься на лошадь и начинаешь её по чуть‑чуть приучать к лёгким ударам по её телу, а она тебя скидывает. Ты падаешь, собираешь сопли, слюни, встаёшь, берёшь дрын и снова лезешь на неё. И если он сейчас не делает, а ты с ним до свадьбы не справляешься, чтобы он хоть что‑то сделал из того, что пообещал, – это слабость чья? Если лошадь не везёт седока и скидывает его, и он не может на неё залезть, это слабость лошади или седока?

– Седока.

– Вот поэтому отношения и нужны для роста без иллюзий. Ты сейчас растёшь сама, понимаешь? И твоя задача – это сделать, потому что если ты этого не делаешь, то ты не взрослеешь, понимаешь? Что твоя задача – ломать мужчину об колено, но не лишать его яиц: без критики, без обесценивания, но твоя задача – беспрекословно не давать ему возможности давать заднюю. «За нами Москва!» И это строится не один год, это самый жёсткий бой в жизни женщины: бой с самой собой за свои границы. И какого бы мужчину ты не нашла – будет всё то же самое. Без ора и угроз, а очень точно, аргументированно, доступно к ситуации и вовремя: «Если ты этого не понимаешь, то я заставлю тебя это понять. Я не буду тебя бить, нападать на тебя, ты просто отхватишь в тот момент, когда твои „маленькие детские ручки“ творят жесть». Да, Алён, в какой‑то момент нужно быть садистом, и это проявление силы.

– А как ты хочешь выстраивать себе себя понятную, чёткую, ровную, идущую, отчётливо видящую? Как? Как ты будешь строить ближайшее развитие, если он вдруг в 45 решил в приставку днями и ночами поиграть и забыть, что коммуналку как бы платить‑то надо? Если человек не видит твоих берегов, он не имеет своих, а когда своих нет, то и чужие «до бороды» – их нет. А значит, нужно всем всё построить.

– И лучше каждому – свои.

– Здорово бы, – улыбнулась Катя, и её чёрный жакет и красная помада открыли вдруг образ, более привлекательный к уюту и расслаблению.

– Угу.

– У тебя пограничные качели, но твоя задача – не жаловаться на лошадку.

И тут я раздалась таким смехом, что звон снёс напряжение вдребезги. Катя не удержалась и отдалась потоку. Какой‑то период мы посмотрели друг на друга молча, разливая улыбки.

– То ли лыжи не едут, то ли я не иду, – просмеялась уже из тишины Катя.

– Тут вопрос же выбора лошадки?

– Алёна, любая лошадка будет делать одну и ту же падлу плюс‑минус. Всё. Иллюзий у тебя не должно быть абсолютно никаких, потому что всегда придётся быть садомазохистом. Где‑то ты будешь мазохистом по отношению к своим детям, проседать и сдавать позиции, а где‑то по отношению к своему мужу тебе придётся быть садистом. Да.

– Мне не нравится всё это, потому что я сейчас поняла, как действительно достаточно нужно отдать энергии на то, чтобы выйти в новый архетип. Это целый пи***ц. Кто хоть внутри меня сказал, что я к этому готова, что вообще пошла сейчас на всё это? Как хоть так вообще получилось? Я не могу понять, как вокруг меня закрутилось замужество, беременность. Как это всё так?

– Архетипы тебя не будут спрашивать. Они из глубинного бессознательного будут пробиваться и делать всё, чтобы ты двигалась к этому. Это архетипическая история. Почитай, что такое архетипы, где они обитают. Они живут в бессознательном, это древо архетипов. Ты хочешь, не хочешь – ты будешь архетипы менять. Если ты не сменишь один архетип, то ты поменяешь на другой. Ты либо будешь Амазонкой, либо ты станешь потом Бабой Ягой – родив девочку. Мой супервизор говорил: «Зачем женщина взрослая, молодая, красивая строит большой дом? Для чего? Чтобы жить там самой одной в огромном доме? Нет, потому что она хочет семью».

– Замуж выходить только?

– А ты как думаешь?

– А, в смысле, и всё?

– Всё.

– И всё закроется? Всё само по себе закроется?

– Да, инцест закрывается, когда у тебя появляется твой мужчина. И этот дом, за который ты хватаешься… Я же говорю, он уже не твой дом, теперь это только твоя работа. Ты можешь сюда приезжать теперь как на работу. Дом там, где твой супруг и ты. Всё. А про инцест, дорогая, ну не может быть два лидера на одной территории.

– Угу.

– Я тебе больше скажу, даже если у тебя будет богатый мужчина, ты можешь забыть про то, что у тебя есть своя квартира и свой дом. Всё. У тебя то, что есть, оно – да, оно где‑то там, но ты живёшь не на то, что ты зарабатываешь сама, а на то, что живёт и зарабатывает твой супруг. Потому что если ты ему даёшь деньги, которые ты зарабатываешь, и берёшь и делаешь вот так, – Катя погладила себя по голове и выпучила губы как обиженный ребёнок, – а твоя задача – не делать вот так, не жалеть его, не давать ему денег. Твоя задача – брать дрын или ремень и делать так, чтобы он начал зарабатывать столько, сколько будет хватать всей вашей семье.

– Потому что если ты будешь вкладывать в мужчину свои деньги, он у тебя не будет расти. И ты себе его посадишь на шею, и никакой истории о том, что у вас будет благополучная семья, где он становится героем и королём, которым бы ты гордилась, речи быть не может.

– Как распределяются деньги в семье?

– Ну как? Мужчина приносит – и ты распределяешь.

– Ну то есть он должен принести зарплату в месяц, ну или вот просто…

– Конечно.

– В общую кучу, точнее, в единственную кучу, куда он принесёт деньги, которые я беру, когда мне нужно.

– Да, это общая куча. И ты этой кучей закрываешь все текущие расходы. Если он приносит мало – вы едите доширак. И ты активно его дро**шь, чтобы он приносил больше, чтобы вы ели стейки из мраморной говядины. Потому что если он приносит мало, а ты добавляешь свои деньги и вы едите стейки из мраморной говядины, вот в таком случае лучше развестись или пойти и полечить головушку в терапии. Понимаешь, да?

– Да, понимаю.

– Поэтому вы живёте настолько, сколько он зарабатывает.

– Алёна, да ты пойми, ты же сама‑то не пропадёшь. Ну не пропадёшь, ну не пропадёшь. Здесь же страх‑то не в том, что ты останешься у разбитого корыта, ты уже не у корыта разбитого. Здесь страх в том, что ты с ним не справишься.

– Здесь страх в том, что да, я с ним не справлюсь. Здесь страх в том, что я просто не смогу и потеряю очень много времени.

– Да. Ты же мне уже говоришь: «Я зарабатывала 150, а сейчас 50». Вот у тебя и пошло, вот оно, вот оно всё и началось.

– Да, да. А закрытия вопросов нет. Вопросы‑то так и остались на мне. А к нему я даже не хочу обращаться. Да я не хочу к нему обращаться, бл**ь.

– Если я не хочу к нему обращаться, это значит, что «я всё сама». А если ты всё сама, ну давай тогда рукой под**чи, роди ребёнка – и там всё. Ну нет, так не работает.

– Так на**й к нему обращаться, если «подожди». Я как ни расскажу что, даже самую мелочь, слышу – «подожди». Что, бл**ь, «подожди»? В смысле, «подожди»?

– Вот ты подходишь к лошади и начинаешь к ней обращаться. Это так работает?

– Нет. Ну а что мне нужно сделать? В смысле, бл**ь, взять ремень и хлестнуть? Ну нет же, ну… ну в смысле, ну не ударить же?

– Ну нет, бить не надо. Я же тебе говорю: не унижая, не оскорбляя, не применяя насилие. Но ты ему говоришь: «Тра‑та‑та‑та‑та‑та».

– Да, тра‑та‑та‑та…

– Тра‑та‑та. И ты берёшь это и делаешь. Берёшь и делаешь. И у тебя есть два дня.

– Кать, он мне такую фразу начал говорить: «Ой, слушай, не говори мне так много».

– Это Эдип, Алёна, это Эдип. Это Эдип. Он не хочет вылезать из‑под мамкиной титьки. Он уже тебе жалуется, он уже не хочет расти и напрягаться. Это Эдип. И ты говоришь: «Да…» Он манипулирует мной тем, что говорит, что «ты там меня унижаешь» или «зачем ты мне это говоришь» или «вот там вот это». Всё это – манипуляции. Это всё эдипальные манипуляции. Ты не должна к нему испытывать любви и ненависти. Спокойно.

– Я понимаю, ты права.

– И если он не делает, Алёна, если он не делает… ну, ты ещё ему даёшь дрына. Если он не делает – ещё даёшь дрына. И если он после двух‑трёх дрынов у тебя ничего не делает, ну тогда вот ты понимаешь, что это мужчина, который не будет идеальной жертвой. Потому что женщина в отношениях не имеет права быть жертвой, а идеальный муж – это идеальная жертва. Приходит смерть с косой, кого ты выберешь, помнишь?

– Кать, два дрына уже было, и три было. Мы уже два раза спали отдельно. Я ему давала прямо дрына. Всё, давай, лёгкое быстрое расставание: раз – ну ты не справляешься, у тебя недостаточно времени, и «я подожди…». Ну, соответственно, ты меня куда‑то отодвигаешь, значит, я не так нужна. «Что мы тогда делаем?» И я хочу побыть одной сейчас.

– Если он тебе не готов служить, то ты с ним прощаешься.

– Вот, я и вижу. Он не готов. Вот у меня ощущение, что он не готов, и я не понимаю.

– Ещё с ним поговори. «Если ты мне служишь, то я не служу нашим детям. И если ты мне не служишь, то я не буду служить детям, когда ты не служишь мне, потому что я не собираюсь служить ещё и тебе. Всё. У нас чёткая иерархия и чёткие границы. Если ты хочешь пошатать границы, иди пошатай их кому‑то другому. Всё». Идеальный муж – это идеальная жертва, но женщина в отношениях не имеет права быть жертвой. Поэтому ты расписываешь своё будущее так, как хочешь ты, и говоришь: «Вот это – вот так, вот это – вот так, а вот это – вот так, и будет вот так». Всё. И он должен двигаться вместе с тобой. Если он тебе не служит, если он не готов после лещей включаться, Алёна, значит, это не тот человек, который ради тебя будет что‑то делать. Всё.

– Да, единственное, что он пока сделал, – он ездит каждый день из своего города и сказал мне, сколько ему это стоит. Ну, и приезжает с какими‑то вкусняшками, которые сам же и съедает. Ни кольца, ни**я, ни одного подарка, ни закрытия ни одного вопроса. А… в смысле, а что я что‑то должен? Конечно у меня острый вопрос: а в какое замужество я собралась?

– Я понимаю, что он не идеальная жертва. Он уже не хочет служить, я это вижу. И меня это пугает, и я боюсь сделать неправильный выбор только от страха теперь не выйти замуж, что я теперь не перерождаюсь в Мадонну, натворить ошибку, понимаешь, не хочу.

– Не бойся. Нет ошибок. Ошибки все делают. Ошибок нет, а страх и тревога – это ненависть, а ненависть – это… ты его уже сейчас ненавидишь. Не имеет женщина права в отношениях испытывать две эмоции: любовь и ненависть.

– И ненависть.

– А ты уже его ненавидишь. И из‑за того, что у тебя вот эти чувства ненависти, вот поэтому ты и не можешь справиться, потому что у тебя качка.

– Угу.

– Всё. За нами Москва. Нельзя давать заднюю. Муж – это идеальная жертва. Да, и честно мы мужей ломаем об колено. Об колено. Любая женщина, она действительно будет супруга своего, если он идеальная жертва, ломать об колено. Но она должна ему дать крылья, потому что если он для неё всё делает, без крыльев он загнётся. Именно поэтому у него и есть возможность гулять, но не факт, что он вообще будет. Я тебе вот о чём хочу сказать. Потому что если он служит, он будет трудиться, он будет стареть, он будет дряхлеть, он будет рассыпаться, ему будет вау как тяжело, но он это будет делать во имя тебя. Во имя тебя разрываться, рваться, ломаться, болеть, тащить, надрываться, но он это будет делать.

– А если он не надрывается и ничего не делает, а только тебе рассказывает, какая ты ужасная, как ты его наказываешь, сколько он денег тратит, это значит, что он не готов служить, он не готов взрослеть. И ты берёшь дрын и начинаешь его охаживать. И если даже ты его охаживаешь, а он у тебя шипит, пыхтит, сопротивляется и кидается на тебя, это значит, что это человек, который не будет заботиться о тебе. А он должен заботиться о тебе, потому что когда у тебя появятся дети, о тебе больше заботиться будет некому, потому что всё твоё внимание будет уходить на ребёнка.

– Угу. Я это понимаю. Я это чувствую и чувствую, что он не сможет.

– Ты не чувствуешь за него, что он не сможет. Это вытесненная проекция. Подойди, пожалуйста, к зеркалу и скажи: «Я чувствую, что ты…» Кому ты это говоришь?

– Себе.

– Себе. Про кого ты это говоришь?

– Про себя.

– Да, да. Поэтому всё зависит не от лошадки.

– Угу.

– Ты сейчас боишься, что ты сама.

– Да, я боюсь, что мне будет тяжело, я просто на**й пошлю его – и всё. Я боюсь, что я не справлюсь в какой‑то момент и выберу просто остаться Амазонкой с ребёнком.

– Нельзя давать заднюю. Смотри сейчас, будет он служить или нет. Если он, Алёна, служит, значит, ты выходишь замуж. Если он в состоянии служить и справляется, значит, мы берём, что есть. Если он в состоянии служить, он всегда слушает и он справляется, значит, мы берём. Если он не служит – ты его отбраковываешь тут же. Ты ему говоришь: «Мне вообще от тебя нужен сын, и мне нужно, чтобы ты служил мне, царству. Я хочу быть королевой при короле. При короле. Поэтому если ты хочешь быть королём, ты поднимаешь лотосовую жопу, идёшь и становишься королём, а я в тебя верю». Всё. Если он говорит: «Нет», – ну всё тогда.

– Да, я просто один раз уже не исполнила своё обещание. Я ему сказала, что расставание будет лёгким и простым. И если что‑то не так, никакого мозго**ства. Один раз не сделал, второй сказал, третий… Ну, короче, ладно, всё, я услышала, мне вот нужно было понять это, потому что я здесь подзапуталась сильно.

– Не проседай в жертву. Отключи, пожалуйста, вот этот момент: «Он меня надорвал». Не может он тебя надорвать, это ты надорвала и переложила ответственность на него. И то, что ты с ним не можешь кончить, – это потому, что ты не можешь с ним справиться. А если ты с ним справишься, то ты и кончать с ним будешь нормально, потому что ты почувствуешь, что всё получается.

– А у меня с ним нет состояния спокойствия, потому что он не выполняет слово. Для меня это не мужчина. У меня либидо на ноль падает.

– Границы не выдерживает свои здесь кто?

– Я.

– Потому что «он надорвал моё желание», потому что в жертву поехал кто?

– Я.

– Я. Да. Алёночка, ты ему даёшь нарушать. Ты поехала в жертву. Испытываешь к нему ненависть, а ненависть – это всегда страх. Страха и тревоги нет – это ненависть. А ненависть – потому что ты границы свои просрала и уехала в жертву.

– Угу.

– Жертвуешь, потому что ты – по привычке, по старой. А нам надо от этой стратегии уходить, избавляться. То есть всё, не жертвуешь, берёшь дрын. Никакой любви, ненависти не должно быть, потому что из‑за того, что ты его ненавидишь, поэтому у тебя либидо и упало. Потому что страх – это завуалированная агрессия, а завуалированная агрессия – это всегда ненависть. Поэтому ты его и не хочешь, потому что ты его уже сейчас начинаешь люто ненавидеть. Ненависть и любовь – недопустимо. Мы эту качку, вот эту болтанку, должны убрать. И ты берёшь дрын и говоришь: «Вперёд». И если он не идёт вперёд – ещё раз дрын. А если не дрын, то ты говоришь: «Всё, шерше ля фам».

– Угу.

– И нет такого, что «он мне надорвал», что я вот тут жертва, а он – палач, и он меня надрывает, а я не в состоянии ничего сделать. Что такое обида? Это подавленный гнев, а гнев нужен для чего? Для отреагирования границ.

– У меня случился подавленный гнев, когда он предложил оплатить счёт всем, потому что он не предложил мне эти деньги? Ну да. Верно: «Пойди штаны себе купи сама, пойди то себе купи, там сама придумай, там выкрутись…» Я проговариваю, чего нет и что нужно. А он молчит просто. Он не реагирует никак.

– Алёна, ты берёшь и это всё говоришь, но не со скандалом, а с очень‑очень красивым форматом.

– Я ему говорю: «Слав, тогда мне нужно самой работать идти». Он такой: «Не начинай манипулировать». Я такая думаю: «Какая здесь, на**й, манипуляция? Я просто иду, бл**ь, и работаю, и тогда я тебя не уважаю. Где тут манипуляция? Это манипуляция, разве? Я должна проводить время с тобой и каким‑то чудом дальше себя обеспечивать?»

– Это его манипуляция с его стороны через эдипальный комплекс. Это же всё мелкокалиберные манипуляции. Ведь он же будет женщин выводить на эмоции, чтобы она сорвалась и показала своё лицо в невыгодном свете.

– Зачем это ему? А чтобы принести мою голову своей маме?

– Маме. Да, чтобы быть верным маме. У вас тут вообще весёлая история. Он расти не хочет. Но ты тоже расти не хочешь. Поэтому тебе в любом случае выход только один: в отношения и в замужество. Не с ним – так с другим. Да, поменяются вводные данные. Но, тем не менее, мы всегда – подобное притягивает к себе подобное. И однополярная травма всегда будет искать сход с однополярной травмой. Поэтому плюс‑минус ты будешь менять шило на мыло.

– На мыло… – вздохнула я.

– Да. Поэтому здесь и задача – держаться в терапии и работать в первую очередь с собой.

– Есть, сэр.

– Ну вот, работаем, работаем и работаем. Сопли подбираем, слюни вытираем, всё приносим это дерьмище в терапию и работаем. По‑другому ничего не будет, расслаблять булки рано. Ты сама строила дом, ты знаешь, что это такое. Ты много работала и мало спала. Если бы ты не работала в таком адском режиме, ничего бы не было. Взросление и эдипальный комплекс психический – это ни**я не оргазм до поросячьего визга. И держать себя вот так, – Катя сжала кулак и потрясла им, – чтобы он тебя на эмоции не выводил, не раскачивал. И границы держать вот так, чтобы ты его дрыном гнала и никуда ты назад не отодвигалась, что «он тебе потом, потом, потом, потом». Сейчас, бл**ь, а не потом, где ты видишь, что «сейчас» – это не «пойти сбегать в горы на 5000 без оборудования и соответствующих знаний и подготовки». Ты держишь границу и при этом ещё лица не теряешь. А для этого надо быть вот так, – Катя снова сжала кулак. – Это представь, как надо собираться. Это же расти надо. Это же вот он – твой собственный эдипальный.

– Угу. Подруги сказали, что мне надо с его мамой обязательно познакомиться. Ну, типа, ты должна вообще посмотреть, какая она и о чём она. И говорят: «Алёна. Стоп. Как хоть так ты выходишь замуж, не зная его семью, не видя вообще их?» И я Славе сказала, что в принципе, ну, можно, да, и свозить меня туда. Но я не готова родителей знакомить…

– Алёна, его мама будет тебя любить. Вот представь: вот я родила сыночка, и он у меня пухленький такой, такой жирненький и рыхленький. И вот он у меня уехал учиться в университет. Проходит, например, полгода, 7 месяцев, я смотрю – он приезжает, такой раз, а у него тут кубики появились, а животик пропал. Он побыл у меня дома, уехал снова там на сессии, учится. Потом через полгода приезжает – такой Геракл. Геракл приезжает. Ты говоришь: «Сыночка, что такое?» – «Ну вот я тут познакомился с Алёночкой, и она мне сказала, что, знаешь, ну ты такой пухленький, что‑то как‑то не идёт». И я понимаю, что она из него уже зайку‑то Геракла слепила. Я такая скажу: «Нет, нам вот эта шалава, прошмандовка не нужна?» Я скажу: «Ну давай‑ка сюда мне свою Алёночку. Я не смогла, а Алёночка смогла». Так я же буду за неё держаться. Ты что? Она же моего сыночка‑то вообще же собрала и слепила. Он уезжал жидкой лужей, а приехал, представляешь, каким красавцем.

Так вот, когда ты мужа забираешь у свекрухи, ты совершаешь кражу. Кражу. И чем лучше она сыночка родила, чем больше она в него вложила, тем будет прекраснее её сыночек. И чем он будет прекраснее, тем тяжелее его будет украсть. Чем проще его будет украсть, значит, тем меньше мама в него вкладывала внимания, и там будет швах и жвах в отношениях детско‑родительских. И это всё проективно будешь разгребать ты – все эти руины и завалы. И чем он будет круче, вкуснее, слаще и прекраснее, тем жёстче должен быть совершён акт кражи. Но акт кражи тебе свекруха даст совершить в том случае, если ты из этого её мальчика будешь лепить героя. Вот тогда она будет за тебя руками, зубами, не знаю, волосами, глазами и ногами. Потому что она будет понимать, что ты её сыночку хочешь лучшего будущего, что ты строишь будущее, что ты его стимулируешь к росту, и он с тобой растёт в лучшую сторону, и ты – королева. Вот тогда она будет за тебя. А если ты приедешь и будешь показывать своё «фи» или говорить, какой у неё сынок у**ок, она тебя возненавидит.

– Конечно, понятно. Собственно, цель за этим и была – приехать и показать ей, что я не враг, а что я человек, который настроен на совместный рост. И да, вашего сына в вашей семье нет. И ваш сын теперь не отвечает на ваши звонки. Вы звоните, пожалуйста, но если вам что‑то надо, знайте, что есть я, которая даст вам всю полную информацию, и не надо вмешивать его вообще никуда. У него важные дела, остальное решу я.

– Да, да, да. Можно сказать о том, что где‑то, если у нас вот эта история происходит, да, он может вам пожаловаться, но вы поймите, пожалуйста, что олимпийских чемпионов…

– Ху**ят так, что из глаз искры летят.

– Они не на красной икре и не на водке, не на блядстве и не на наркоте, и не на постоянном распущенном состоянии, лёжа на диване, почёсывая пивное брюшко, поднимают аппетит к жизни.

– Угу. Да, услышала. Ещё у меня была такая история за эту неделю. Хорошо, здесь я услышала, правильно, значит, чувствую. А подруги ещё, знаешь, что мне сказали? «Алёна, вообще‑то можно саму себя сглазить». Я такая думаю: «Что за ху**я вообще?» Как ты думаешь, Кать?

– Алёна, перекрестись, – Катя построила лицо странно трагическим образом, но рисовалось там и одурманивающее веселье.