Идеи и люди

Здесь он пытается отмахнуться от обширного вопроса о жизни книг в истории. В самом деле, книги подвергаются такой же минерализации, как и органические останки, и первоначальный материал их замещается чем-то иным… В таком «минерализованном» виде они и переживают геологические эпохи. Первоначальные смыслы могут быть совершенно забыты и замещены другими. В нашей культуре это происходит в первую очередь с книгами христианского Писания.

Свободомыслие он, разумеется, защищает. Дурна та истина, которая не может себя защитить от свободно высказанных мнений.

«Искусные управляющие этой человеческой слабостью осыпают свободомыслие и широту понимания громкими обличениями. Преступать установленные ими пределы мышления они объявляют богохульством. Для них свобода ума, господство разума и свобода мысли и действия означают распущенность, развращенность и порочность». 59[791]

Плохо то, что «ум» и «разум», да и «свобода мысли», часто оказываются самозванцами; за ними часто стоят только невежество и самомнение… «Свободомыслие» было в XVIII столетии, да и в наши дни осталось, удобнейшей позой, придающей мнимое благородство и широту вещам совсем неприглядным… Такой же удобной, как некогда благочестие и религиозное рвение. Лицемерие меняет облик… «Ханжа и фанатик» надел новую маску: широкой, свободомыслящей, здравой и самостоятельной натуры, которую душат условности.

«Охотно смешивают нравственную распущенность со свободой мысли и действия и стараются придать распутнику, наименее владеющему собой, облик его прямой противоположности. Ибо подлинно таков человек, обладающий твёрдой решимостью и неизменной приверженностью разуму вопреки всему, что страсть, предубеждение, хитрость или мода могут выдвинуть в пользу чего-либо иного. Но здесь, как представляется, и кроется суть обиды: опасным считается то, что мы становимся чрезмерно рациональными или слишком самостоятельными в том, что выводим исключительно из разума посредством справедливых умозаключений. Поэтому эти толкователи редко упускают случай опорочить само понятие свободы». 60[792]

Но не злонамеренные ханжи их смешивают, а сама жизнь. Сколько свободомыслящих признают ту истину, что «свобода есть способность к самоуправлению»? Один из сотни, из тысячи? Их свобода то и дело оказывается правом плыть по течению; ни о каком свободном самоуправлении и речи не идет.

Неприкосновенно для Шефтсбёри то «что <мы> выводим исключительно из разума посредством справедливых умозаключений». Сколько скрытых бездоказательных допущений! Исключительно ли из разума? Справедливы ли умозаключения? И кто судья? Ни один разумопоклонник не ставит этих вопросов. Или вот: «насаждают рабское послушание вместо добровольного долга и свободного служения». Однако добровольный долг и свободное служение, сэр, это добродетели совершеннолетия, достигаемые путем ограничений и принуждения, то есть воспитания. Не все люди — совершеннолетние, даже среди тех, кто такими считается.

Свобода и широта мысли — добродетели, которым легче подражать, нежели следовать. Воспринятые поверхностно, они примиряют человека с его изъянами, если не пороками, и позволяют ему поучать других. Как и религиозное рвение, как и благочестие, свободомыслие легко становится карикатурой на себя же, стоит только изъять из его состава совесть…

Если в печати он придерживается правила, будто бы высказанного его дедом, который на вопрос: «В чем его вера?» ответил: «Моя вера — вера мудрых людей», а когда его спросили, в чем она состоит, сказал: «Мудрые люди об этом никогда не говорят», — то в письмах он значительно откровеннее. Майклу Эйнсворту, собирающемуся принять сан, он пишет:

«Вы родились на свет и принимаете сан в наихудшее время — по части наглости, распутства, гордыни и самомнения священнослужителей, — какое я только знал или о каком читал, хотя я досконально изучал нравы церковников начиная с первых веков, когда их стали жаловать коронами и пурпуром, и до недавнего времени нашей Реформации, вплоть до нашего века».61[793]

В том же письме кандидату на духовную должность сообщается, что «христианская вера пренебрегаема и попираема значительным большинством того сословия священнослужителей, кое именуется Англиканскою церковью». Можно подумать, что графу было дело до этой веры! Для Шефтсбёри это были, как мы знаем из другого его сочинения, «простонародные суеверия».

Отношение Шефтсбёри к «сынам света», как он именует священство, вполне прозрачно. Но посмотрим, что другая сторона говорит (или, вернее, говорила еще недавно перед тем, как Шефтсбёри вышел на философское поприще) о занимающих Шефтсбёри вопросах. В пуританском Катехизисе Роберта Перкинса (изданном в 1591 г.) на второй вопрос, «Как веруешь о человеке и самом себе?»

«ребенок должен ответить: «Все люди полностью испорчены грехом через грехопадение Адама и, таким образом, стали рабами сатаны и повинны вечному проклятию». Затем ребенка заставляют подробно рассказать о полной испорченности своей души, объясняя, что он «по природе мертв во грехе, как мерзкая падаль или как мертвое тело, [что] лежит гниющее и смердящее в могиле, имея в себе семя всех грехов». Ребенок должен продолжать, что испорченность и грех находятся в «каждой части и тела, и души, словно проказа, которая идет от темени головы до подошвы ног». И на случай, если посыл все еще не дошел, ребенка затем заставляют показать, «как каждая часть испорчена грехом», повторяя следующее:

«Во-первых, в разуме нет ничего, кроме невежества и слепоты в отношении небесных вещей. Во-вторых, совесть осквернена, будучи всегда либо оцепеневшей от греха, либо терзаемой внутренними обвинениями и страхами. В-третьих, воля человека желает и жаждет только зла. В-четвертых, чувства сердца, такие как любовь, радость, надежда, желание и т. д., движутся и побуждаются к тому, что есть зло, чтобы принять его, и они никогда не побуждаются к тому, что есть добро, разве что избежать его. В-пятых, члены тела суть орудия и средства, коими разум совершает грехи». 62[794]

Ни о какой тени, ни о каком задатке добра в человеке эта сторона не упоминала. А Френсис Куорлс, известный пуританский писатель, так говорил об отношении религии и философии:

«Пусть Философия не стыдится быть опровергнутой, и Логика не краснеет, будучи посрамленной; Чего ты не можешь постичь, тому верь; а чему ты можешь верить, тем восхищайся; Так твое Неведение будет удовлетворено твоей Верой, и твои сомнения поглотятся чудесами; Лучший способ увидеть дневной свет — погасить свою Свечу». 63[795]

Шефтсбёри «гасить свою свечу» не собирался. Он — творец оптимистического мифа о человеке, сменяющего христианский миф о его изначальной порочности. Человек, по Шефтсбёри, от рождения склонен к общественной жизни, то есть к любви к ближнему и сотрудничеству с ним. Эта «истина о человеке» у него столь же мало обоснована, как излюбленная Гоббсова истина о том, что нет ничего приятнее, чем причинить противнику достаточную боль. В обоих случаях речь идет о самонаблюдении — не об изучении некоего «человека вообще». Гоббс боялся людей и не прочь был бы напасть первым. Шефтсбёри любил общество, свободно в нем себя чувствовал (и проклинал собственную общительность, как недостойную стоика, в Упражнениях). Чья «истина о человеке» вернее? Обе.

Шефтсбёри не в полном смысле слова «создал» этот миф. Миф уже, так сказать, носился в воздухе, когда Шефтсбёри начинал писать. Кембриджские платоники в середине XVII столетия говорили о богоподобности человека и о его общественных склонностях, благодаря которым личность совершенствуется сама и совершенствует других. В этом узнаются любимые темы Шефтсбёри. Он не создал миф, но дал ему обаятельное (для современников) и жизнеспособное литературное выражение. Для этого требовался писатель чуждый всему христианскому. Если Гоббс и Локк несомненные еретики, то для Энтони Эшли-Купера это слово совсем не подходит. Еретик отчасти соглашается с доктриной, отчасти ее подрывает. Сэр Энтони над доктриной только издевается (в частной переписке, конечно).

Не верил в Откровение, не признавал Христа и будущей жизни… Не это удивительно (мало ли нигилистов), а то, что он в Англии XVII столетия пришел к унылой религии стоиков. «Все предопределено; от тебя ничего не зависит; а потому будь сух, тверд и безблагодатен; и боги (если они есть) будут к тебе милостивы»... Вот стоицизм. Почему? Ведь не был же он бревном бесчувственным, скорее — совсем напротив. Или в бесчувственности стоицизма он искал лекарства от излишней живости, которая чередовалась с упадком сил вкупе с отвращением к себе? «Ты был весел, так скажи себе, что предмет твоего веселья исчезнет через день, год или десять лет...» Но таким способом можно обесценить все человеческое, как мы его знаем, потому что все человеческое здесь временно.

Можно предположить и иное. Шефтсбёри жил во времена реставрации, то есть восстановления обычной, естественной жизни, не изуродованной насильственным наложением некоей «идеи». Черты носителей этой идеи: страстная вера, гордость, убежденность в том, что божество лично заинтересовано в тебе и твоем деле, «энтузиазм», то есть чередование восторгов и внутреннего упадка... И тут мы приходим к тому самому, что Шефтсбёри пытался умертвить своими стоическими заклинаниями. Не чувствовал ли он родства с типом «энтузиаста», не боялся ли этого родства, не заклинал ли его холодным стоицизмом? Можно только гадать.

Под конец жизни Шефтсбёри, в черновиках неизданной книги об искусстве, ополчился и против Христа, Которого ранее просто не замечал.

«Главная опора живописи кто? — Христос! — жалкая модель! варвар. Ни формы, ни грации в плечах, в груди. ... ни осанки, выражения, величия, величия, тощая непривлекательная пропорция и облик, сущий иудей или еврей (изначально уродливый, покрытый паршой народ) и в сложении, и в физиономии: с полубородой, заостренной неопределенно, не то и не сё. Жидкие прилипающие волосы, плаксивое лицо, лицемерно-ханжеское выражение и в лучшем случае меланхолически безумное и восторженное на вульгарный, низменный лад». 64[796]

Как можно видеть, с годами он становился все более и более язычником, причем воинственным, совсем не в духе любимого им императора Юлиана…

Перед смертью он хочет заказать художнику картину: «Лорд Шефтсбёри на смертном одре»… Картина эта, пишет биограф, воплощала бы

«не плод воображения художника, а собственный взгляд Шефтсбери на сцену своей смерти, со скрытым в нем посланием для всех. Это сокровенное свидетельство его веры в собственные принципы. Он был бы показан меланхоличным из-за потери семьи и друзей, из-за незавершенной работы, но также спокойным — не в уверенности в Спасении, а потому что он непоколебимо принимает свое неизбежное растворение в потоке общего порядка вещей».

Что и говорить: как и нападки на Христа, замысел этой картины многое говорит о человеке. Без самолюбования, видимо, стоика не бывает. Не думаю, правда, что в том и другом в графе говорил именно «язычник» и стоик. Во-первых, стоики не были враждебны идее бессмертия души; вражда эта у Шефтсбёри личная. Возможно — порожденная отталкиванием от истин Катехизиса. Во-вторых, только все тем же Катехизисом можно объяснить, что во Христе граф видел «лицемерного ханжу» пуританской закваски. Катехизис для него заслонил Писание. Позволю себе еще одно предположение. Неуместные слова о Христе, всегдашняя вражда к Церкви, отвращение к идее будущей жизни могуть намекать на то, что тут скрывается нечто личное. Боюсь предполагать, но не исключено, что будущая жизнь была для него неприемлема поскольку в ней он, согласно букве Писания, мог быть наказан. Впрочем, это дело касается только Бога и совести графа Шефтсбёри. Нам об этом не приличествует судить.

V

Стоицизм неотделим от теодицеи, т. е. оправдания Божества. Благость Верховного Ума, он же Космос, надо было как-то согласить с видимым мировым неблагополучием. Приведу немного сокращенную выписку из книги А. Столярова:

«Нужно было отвести все обвинения от космической причинности. Поэтому школа разработала нечто вроде тео- или, скорее, космодицеи. <…> Общий и наиболее распространенный ход: то, что может показаться злом, в космических масштабах злом не является, так как служит совершенству мироздания в целом или совершенствованию людей в частности (гарантия чему — Промысл). Даже мировой пожар может служить очищению мира, когда порок в нем чрезмерно возрастает. Существование физического зла, как и существование случайности, — результат дефекта познавательной способности. Для совершенного ума неизбежность некоторых издержек космического процесса очевидна». 65[797]

Теодицеи требовало не только стоическое учение. Как говорит Бэзил Уилли,

«в эпоху физико-теологии [то есть веры в мироздание как в Великий Механизм] получил распространение определенный тип метафизического оптимизма и что по меньшей мере два самых знаменитых труда того времени были теодицеями. Если Природа — подлинная книга Бога, то, конечно, этот могучий лабиринт вещей не может быть лишен плана — более того, он должен иметь наилучший из всех возможных планов, а мир должен быть наилучшим из всех возможных миров. Задача всех создателей теодицей — показать божественную мудрость в создании именно этой вселенной, в которой, как кажется, существуют «злые начала».

Продолжу цитату:

«Оптимизм XVIII века, таким образом, по сути своей не был радостным или обнадеживающим учением, хотя вполне мог устраивать самодовольных и поверхностных умов. По своей сути это была апология статус-кво, представлявшая Бога, Который ценил изобилие и разнообразие больше, чем счастье или развитие, и вселенную, чья «благость» заключалась в том, чтобы вмещать предельно широкий спектр явлений, многие из которых всем, кроме философов, кажутся злом. «Так перестань же называть несовершенством порядок! Покорись!» Это восхваление существующего положения вещей и Бога, который его так устроил, естественно, имело социальные последствия (или, скажем так, социальную основу) того рода, которых можно было ожидать». 66[798]

Уилли делает упор на «социальной основе», что выдает в нем сторонника левых идей, но если отбросить этот «классовый подход», нам по советским временам известный, остается совершенно верное наблюдение. «Разнообразием» предлагалось восхищаться в точности так же, как это делалось в России 1990-х годов. Как тогда говорила Валерия Новодворская из «Демократического Союза»: «Да, многим из нас плохо, зато какое разнообразие состояний при полной свободе каждого! Да, в зоопарке раскрыли клетки и предоставили зверей самим себе, зато они наслаждаются полной свободой!»

Усиленно занимается теодицеей и Шефтсбёри. Не замечать зла он не может; следовательно, нужно его как следует объяснить. Излюбленная его мысль: нет ничего в мире, что существовало бы только для себя; все есть часть некоторой большей системы; а та, в свою очередь — часть еще большей. Частное зло есть в конце концов чье-то добро:

«Вот, стало быть, наш главный предмет, на котором мы настаиваем: ни человек, ни какое-либо иное животное, пусть даже в высшей степени совершенная система частей во всем внутреннем, не могут считаться в такой же мере совершенными и во всем внешнем, а должны рассматриваться как имеющие дальнейшее отношение за пределами себя к системе своего вида; точно так же и эта система вида — к системе животных вообще, эта — к миру (нашей Земле), а та, в свою очередь, — к миру большему и к Вселенной». 67[799]

Это важно… «Мы только часть чего-то большего». Утешения это дает мало, но чувство широты мирового замысла — безусловно. Хотя что мы для тех, кто «на звездах»?

«Ведь вместо того чтобы видеть до самых верхних фалов, мы видим лишь некую нижнюю палубу, да и то, будучи заточены в этой темной оболочке из плоти, ограничены даже трюмом и самым низким местом на этом судне». 68[800]

Почти то же самое говорит Беркли, рассуждая о ограниченности нашего взгляда. Только согласно Беркли мы находимся в темнице, а у Шефтсбери мы в трюме. Кроме того, в природе есть не только более и менее благополучные части, но и общая красота замысла, для понимания которой нужно созреть. Поначалу ее диссонансы могут пугать, но когда мы станем знатоками, усовершенствовав свой вкус — мы оценим произведение в целом:

«Взгляните, как обстоит дело во всех тех иных предметах искусства или науки. Как трудно достичь хотя бы некоторой степени познания! Как долго приходится ждать, пока не возникнет подлинный Вкус! Сколько вещей поначалу шокируют, сколько кажутся неприятными, но впоследствии признаются величайшими Красотами! Ибо не сразу мы приобретаем Чувство, посредством которого эти Красоты раскрываются. Требуются Труд и Усилия, нужно Время, чтобы развить природный дар, даже самый подходящий и чуткий. Но кто хоть раз задумывался о том, чтобы возделать эту почву или усовершенствовать то чувство или способность, какие Природа могла дать нам в этом роде? И разве удивительно тогда, что мы и впрямь бесчувственны, растеряны и не знаем, что делать в этой области, слепы к этому высшему Зрелищу, этим возвышенным Представлениям? Как нам лучше понять? Как познать эти Красоты? Нужны ли для понимания всех иных Красот Изучение, Наука или Ученость? А для Верховной Красоты разве не требуется никакого умения или науки? В живописи есть Тени и мастерские мазки, которые простолюдины не понимают и за которые порицают; в архитектуре — Рустика; в музыке — Хроматический лад и искусное сочетание Диссонансов. И разве нет ничего подобного этому в Мировом Целом?» 69[801]

Нам страшно это читать, потому что Наполеона, Ленина, Сталина — Шефтсбёри

называет «диссонансом, тенями, мастерскими мазками» Провидения на полотне человеческой истории.

Не только Вселенная в ее настоящем виде совершенна. Совершенно также и прошлое ее состояние. «Прошедшее всегда желанно и всегда наилучше». 70[802] Шефтсбёри хочет сказать примерно следующее: «Все прошедшее угодно Промыслу, а потому прекрасно. Однако мы имеем право стремиться к любому будущему до тех пор, пока Промысел не принял решения и не воплотил одно из возможных будущих (т. е. не выбрал одну из соперничающих линий причинности). Если же это будущее не то, к которому мы стремились, мы возвращаемся к началу: всякое прошедшее прекрасно». Изящная конструкция. Не знаю только, пригодна ли эта философия для каждого человека… Иногда прошедшее таково, что лучше б его и не было.

Где теодицея — там и несуществование зла. Все вещи исходят из одного источника, источник этот благ, следовательно, зло призрачно. «Природа» при таком воззрении превращается в синоним «правды», «добра» и «совершенства». А «разум» приобретает таким же образом оттенок «добра» и «истины». Все потому, что «природа разумна» == «природа справедлива» == «разум справедлив». Но поскольку зла в мире сколько угодно, стоику приходится себя уговаривать:

«Итак всё, что случается, исходит от той же природы (природы целого), и потому быть недовольным тем, что случается, значит быть недовольным природою. А скорбеть, оплакивать и роптать — значит быть недовольным тем, что случается, и отринуть привязанность свою к природе. Посему располагаться к чему-либо так, чтобы ради него скорбеть, плакать или роптать, необходимо есть привязанность ложная и противоестественная». 71[803]

Иными словами: «Тебя бьют — а ты терпи и благодари, потому что природа так устроила, стало быть, и огорчаться не надо, такова истинная, всеобщая, естественная и необходимая связь событий». И более: «Убеди их, что быть оскорблённым, быть презренным, быть бедным или страдать — не значит терпеть зло; что разорение или падение городов и истребление рода человеческого сами по себе не суть зло; и что относительно целого это вещи правильные, благие и прекрасные. Внушай это. Дай им это уразуметь». 72[804] Вот тут мы с Шефтсбёри расходимся. «Разорение городов и истребление рода человеческого» нам почему-то кажутся злом — боюсь, потому что мы хорошо знакомы с этими событиями, XX век хороший учитель. И далее:

«Всё, что ни происходит в мире или со мною в частности, какой бы природы оно ни было, я должен любить и принимать как естественное, благое, истинно доброе и полезное; как нечто со мною тесно связанное, мне предназначенное и ко мне приспособленное, и как нечто наилучшее как для мира вообще, так и в частности для меня». 73[805]

Каким-то таинственным образом с этим каратаевским представлением о «всеблагости мира» сочетается вера в существование зла. Хотя казалось бы, какое уж тут зло, если все благо, вплоть до разрушения городов?.. Но Шефтсбёри находит выход. «Благо» все то, что от внешнего («природы»), зло все то, что от человека. Быть личностью, имеющей самостоятельную волю — порочно. Плыть по течению — благо. Конечно, Каратаев у Толстого не знает умных слов и изъясняется прибаутками: «час терпеть, а век жить», «наше дело — терпеть и не роптать», «не нашим умом, а Божьим судом», «а мы всё судим: то не хорошо, то не ладно»... Толстой договаривает за него:

«Жизнь его, какъ онъ самъ смотрѣлъ на нее, не имѣла смысла какъ отдѣльная жизнь. Она имѣла смыслъ только какъ частица цѣлаго, которое онъ [Каратаевъ] постоянно чувствовалъ» (Война и миръ).

Однако не всякому человеку нужна жизнь, которая не имеет смысла в том виде, в каком она ему известна. Еще одна точка скрещения мечей между христианством и стоицизмом: для христианства «бессмысленная жизнь» есть нечто бессмысленное. У Бога всюду порядок, всюду огни, всякая жизнь для чего-то да существует. Можно отрицать известные христианские мнения; нельзя не видеть, что христианство скорее наполняет жизнь смыслом, нежели лишает его.

«Если существует порядок и устроительство к благу целого, тогда со мною не может случиться ничего иного, кроме того, что исходит от сего устроительства, которое для меня в частности уготовало наилучшее из возможного и имело в виду моё благо». 74[806]

Забавно, что подобным же образом объяснялись пороки и преступления «народной власти» в России: «все это для народа, следовательно, всегда ко благу, даже если кто-то случайно и страдает». Большевики тоже были в своем роде поклонники Платона Каратаева…

«Что может заставить меня восхвалять Промысел или благосклонно о Нем мыслить? Повеление? Невозможно. Ничто иное не может, кроме разума вещей, кроме удовлетворения, кроме убеждения. Какого убеждения? — Что управление Его совершенно справедливо и благо». 75[807]

Этот мысленный тупик не хуже тупика, в которой загоняет себя Гоббс. У Гоббса человек несвободен, потому что все его действия предопределены причинностью, а исходно Богом. У последовательного сторонника «благого Промысла» человек точно так же несвободен, потому что все уже решено, и если мы в чем-то терпим неудачу, то это говорит не о том, что надо бороться и побеждать, а о том, что наша неудача «ведет ко благу с точки зрения Промысла». Усилий предпринимать не нужно. Неудача есть вящий знак неблагосклонности Промысла, прими это и оставь попечения! «Неудачи делают нас чище, возвышеннее», как любят говорить герои Вудхауса.

Однако надо признать: Шефтсбёри видит тупик, в который загоняет его вера в Причинность, и сопротивляется: поскольку я не знаю исхода — я могу действовать, противореча Промыслу, но если исход совершился, Промысел сделал выбор и этот выбор явно противоречит моим действиям, я уступаю, «ибо заранее я желал с теми исключением и оговоркою: «как будет дозволено», а не «во что бы то ни стало». 76[808]

Разумеется, не Шефтсбёри придумал эту печальную философию.Ему только оставалось поднять собранное древними мудрецами бремя и приладить его к своим плечам. Марк Аврелий, один из учителей Шефтсбёри, говорит в своих Размышлениях:

«Либо из единого разумного источника все выпадает всему как единому телу, и не следует части бранить то, что происходит ради целого. Либо атомы и не что иное, как мешанина и рассеяние. Затем ты в смятении? <…> Либо боги ничего не могут, либо могут. Если не могут, зачем молишься? А если могут, почему бы не помолиться лучше о том, чтобы не бояться ничего такого, ни к чему такому не вожделеть и ни о чем таком не печалиться? И совсем не о том, чтобы чего-то не было или что-то было. <…> Что бы ни случалось с тобой, оно от века тебе предуготовано: сплетение причинного издревле увязало и возникновение твое, и это вот событие».

Есть у него и такой довод: «вчера ты провел время в созерцании природных явлений и восхищался Промыслом, а ныне случилось землетрясение или легкое поветрие, повредившее скоту или людям, и ты готов обвинять тот же Промысел. Мир всегда хорош, а у тебя просто плохое настроение». Но следует ли нам восхищаться ящуром, чумой или землетрясением? «Можешь ли ты, — говорит Шефтсбёри в другом месте, — обвинять вселенную за порезанный палец, или что то же самое, за немощи и страдания нескольких животных?» Читай: за мировые войны или за чуму 2020 года. Нет, трудно, почти невозможно быть стоиком… Разве только смотреть на мир с высоты, как и предлагает наш автор: